Счастье: уроки новой науки

Эти примеры могут показаться довольно очевидными, даже банальными. Но такие взаимодействия редко принимаются в расчет при обсуждении экономической политики. Возьмем в качестве примера географическую мобильность. Каждое правительство имеет определенную позицию по этому вопросу, и она находит отражение в организации землепользования, распределении правительственных денежных средств между регионами, поддержке органов регионального развития и т. д. За последние годы в послании, исходившем от таких организаций, как Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), говорилось о том, что рабочие должны чаще переезжать с места на место.

Как это отражается на «большой семерке»? Доход от этого, несомненно, увеличится, так как пере езжают обычно ради более высокой прибыли. Но, как мы увидим ниже, это приведет к дестабилизации жизни местного сообщества и семьи. В связи с этим, вероятно, увеличится число психических заболеваний и снизится уровень межличностного доверия. Экономисты не учитывают эти факторы, потому что плохо в них разбираются. Но несмотря ни на что, они продолжают выступать за большую мобильность.

Формирование ценностей

Особенно бесцеремонно экономисты относятся к формированию наших ценностей – или тому, что они называют вкусами. Под ценностями я понимаю то, какие вещи и какие виды деятельности мы ценим и сколько счастья приносит нам каждое сочетание тех и других.

Экономисты предпочитают думать, что ценности универсальны и неизменны[283]. Ибо, если ценности постоянны, изменения в поведении людей могут быть целиком объяснены изменениями в их доходе или стоимости различных альтернатив. Это ловкое применение бритвы Оккама: вы сокращаете до минимума список факторов, которые вы учитываете. Во многих случаях такой подход работает вполне неплохо.

Но он объясняет не любое поведение: мода меняется, и моральные кодексы тоже меняются. Важнее то, что он не объясняет счастья. Если кто-то может позволить себе такой же уровень жизни, как у его родителей, мы не можем отсюда заключить, что это доставит ему такое же счастье. На самом деле, наши данные показывают, что он получит меньше счастья, потому что ожидал более высокого уровня жизни.

Это иллюстрирует приведенная ниже диаграмма. Традиционный взгляд экономистов на мир отражен в ее верхней части, а взгляд новой психологии – в нижней. С точки зрения психологического анализа, рассмотренного нами в главе 4, один и тот же уровень жизни доставляет меньше счастья в 2000, чем в 1950 году.

В следующих главах мы рассмотрим целый ряд факторов, влияющих на то, насколько человек доволен данным уровнем жизни. Один из факторов – значение, которое он придает социальным сравнениям. Отчасти это вопрос личной философии, но большое влияние также оказывают этика данного общества и его система вознаграждений[284]. Например, существует система оплаты, связанная с результатами работы, и каждому публично отводится свое место в этой иерархии, при этом большую часть времени люди осознают эти сравнения. Такая система также может испортить человеку удовольствие от того, что он просто делает свою работу ради нее самой. Аналогично внутри каждой профессии существование премий (подобных Нобелевской) усиливает компонент сравнения в самооценке человека. Число иерархий, которые мы создаем в нашем мире, – это вопрос социального выбора, приносящий выгоды и создающий затраты, которые мы рассмотрим в следующей главе.

Два взгляда на счастье[285]

Еще один вопрос – ценность, которую мы придаем деньгам. Придумывая организацию, экономисты почти автоматически сосредоточиваются на «внешних» финансовых вознаграждениях, игнорируя роль «внутренних» наград, например, за хорошо выполненную работу[286]. Это часто приводит к (до абсурда) подробным контрактам, которые стремятся заранее определить, что исполнитель будет делать при всех возможных обстоятельствах. (Подобное может случиться независимо от того, кого нанимают на работу – главного исполнительного директора или стороннюю компанию.) Но даже если вы напишете очень подробный контракт, вам может потребоваться третья сторона, чтобы вынести решение о том, был ли контракт выполнен. Однако как вы поверите, что этот человек все сделал правильно?[287] Мы сталкиваемся с бесконечным регрессом со все возрастающим числом бухгалтеров и юристов. В конце концов ни один контракт не может охватить все возможные случаи, и в какой-то момент нам придется положиться на профессиональную гордость исполнителя.

Более того, как мы покажем ниже, чрезмерное внимание к финансовым вознаграждениям может подорвать саму эту профессиональную гордость[288]. Оно также может уменьшить счастье – люди, которые заботятся только о деньгах, испытывают меньшее счастья от определенного их количества, чем другие[289].

Экономисты, конечно, не верят в homo economicus – в то, что человек будет работать за деньги до тех пор, пока может работать. В действительности, большинство экономистов могли бы заработать гораздо больше, занимаясь чем-нибудь другим; они ценят многие другие вещи, помимо денег. Но при этом они обладают особой компетенцией, когда говорят о деньгах. И поэтому, как правило, они рассуждают с точки зрения финансового вознаграждения. Они также обладают большим общественным влиянием и потому способствуют поддержанию публичного уважительного отношения к деньгам.

Вместе с тем есть вопрос альтруизма. Мой прославленный преподаватель экономики всегда предостерегал от опасностей благодеяний. Однако счастье общества с большой вероятностью возрастет, если люди будут больше заботиться о других. Если благополучие других людей доставит нам больше счастья, мы будем активнее его поддерживать и в свою очередь выиграем от роста этого счастья[290]. Это очень важно. Однако это не противоречит передовым достижениям экономической науки, но, если экономисты будут слишком превозносить успехи эгоизма, они едва ли смогут способствовать созданию счастливого общества[291].

Следовательно, нам нужна фундаментальная реформа: мы должны включить важные открытия психологии в методологический аппарат экономики. А наиболее недавние из них касаются внешних эффектов и формирования ценностей.

Боязнь потерь

Как мы увидим, есть еще один неудобный факт, касающийся человеческой природы: люди ненавидят потери больше, чем ценят приобретения той же величины[292]. В среднем, если кто-то теряет 100 фунтов, его настроение ухудшается в два раза больше, чем оно улучшается при приобретении 100 фунтов. Вот почему люди так не любят рискованных инвестиций, если только финансовый выигрыш от риска не окажется по-настоящему значительным.

Боязнь потерь противоречит стандартной экономической теории, которая предполагает, что если ставки не слишком высоки, людей не волнует риск[293]. Но у боязни потерь более далеко идущие последствия, поскольку люди действительно терпеть не могут любые потери. Этот факт приобретает решающее значение, когда речь заходит об экономической реформе. В 1930-е годы массовая безработица вызвала лишь незначительные политические протесты в Великобритании. Однако по-настоящему массовые протесты начались, когда правительство провело рационализацию системы пособий для безработных таким образом, что большинству безработных это помогло, но больно ударило по некоторым из них[294]. Даже сегодня множество реорганизаций, которые положительно отражаются на средних показателях, из-за своего негативного воздействия на проигравших вызывают больше несчастья, чем помогают устранить. Политики относятся к этим вопросам с большим вниманием, чем экономисты, поскольку зачастую лучше разбираются в человеческой природе.

Должны ли мы в связи с этим избегать перемен? В случае любой реформы почти всегда появятся проигравшие, и в краткосрочной перспективе они сильно пострадают. Но через некоторое время они в основном адаптируются. Если реформа будет приносит пользу в течение многих лет, краткосрочные страдания немногих могут быть оправданы долгосрочной выгодой для многих. Однако этого не произойдет, если за одной реформой достаточно быстро последует другая. Таким образом, нам должно с недоверием относиться к политике непрерывного изменения, поскольку она предполагает многократные потери: нужно искать такие меры, которые будут иметь длительное действие.

Противоречивое поведение

Напоследок хочу обратиться к проблемам, вызванным противоречивым поведением[295], на котором сосредоточилась «поведенческая экономика». Оно возникает в связи:

• с неспособностью предсказать свои будущие чувства;

• плохой информированностью относительно риска;

• математической безграмотностью.

Мы уже видели, как люди терпят неудачу в прогнозировании процесса адаптации: они думают, что новый дом сделает их счастливыми навсегда, а не на год-два[296]. Сходная неспособность к предсказанию связана с пристрастием к курению, наркотикам, алкоголю или азартным играм: когда вы начинаете, вы не осознаете, как трудно будет остановиться. В случае любой дурной привычки люди часто планируют бросить в следующем месяце, а затем, когда подходит этот самый месяц, откладывают свои планы еще на месяц. Их крепко держит желание немедленного удовлетворения, которое мешает им осознать, что в следующий раз все повторится снова[297].

При всех этих неудачах люди становятся менее счастливыми, чем могли бы быть. И поэтому остается вопрос, может ли помочь общество в целом, даже если эта помощь предполагает патернализм.

Еще одно противоречие возникает в связи с риском. Боязнь риска непротиворечива: она в точности отражает то, как будут чувствовать себя люди, если исход событий окажется плохим. Но у людей есть дурная привычка недооценивать серьезность по-настоящему плохих вещей, которые могут случиться. Это проявлялось во многих экспериментах, в которых люди предпочитали пойти на риск с крайне высокой вероятностью больших потерь, чтобы избежать определенности гораздо меньших потерь. Как указывает Дэниэль Эллсберг, который в 1971 году предал гласности «бумаги Пентагона»[298], именно это сделал президент Линдон Джонсон во время вьетнамской войны. В 1965 году госсекретарь Джордж Болл объяснил Джонсону, что, если он продолжит войну, есть небольшая вероятность успеха, но в то же время велики шансы ее проиграть, потеряв, предположительно, около 50 тысяч человек. С целью избежать плохих отзывов о себе, если он выйдет из войны, Джонсон пошел на риск и продолжил военные действия. Потери составили приблизительно 50 тысяч солдат.

Люди также склонны преувеличивать малые вероятности, что является источником многих страхов, связанных со здоровьем, жертвой которых становится современное общество. Все это неудивительно, потому что большинство людей испытывают трудности в оценке больших числовых величин. Например, респондентов спрашивали, какую дополнительную сумму налогов, которая позволит в разной степени сократить число людей, гибнущих на дорогах, они готовы заплатить. Для того чтобы спасти в 3 раза больше жизней, среднестатистический респондент был готов заплатить только на одну треть больше денег[299]. Более того, представления людей о числах иногда основываются на совершенно не относящихся к делу вещах. Например, специально отобранную группу людей спросили, какой их номер социального страхования и сколько всего врачей в Калифорнии. Оказалось, что в среднем чем больше у человека номер социального страхования, тем больше, по его оценкам, количество врачей в Калифорнии. Это иллюстрирует влияние «рамки», внутри которой рассматривается вопрос.

Как эти противоречия в суждениях и поведении людей влияют на то, как мы видим экономику? Они свидетельствуют, что в происходящем есть элемент безумия; но очень часто это не имеет никаких заметных последствий в политике, потому что неясно, какое направление это придает поведению. Возможно, главный вывод таков: люди могут вполне разумно решить не принимать важные решения сами, а делегировать некоторые из них экспертам или правительству в соответствии тем, кому они больше доверяют.

Что дальше?

В кругах тех, кто определяет публичную политику, экономист – это почти король. Хорошо ли это? Сила экономической науки в том, что она исходит из идеи людей как самоопределяющихся агентов. Любой разумный анализ того, какое общество мы хотим получить, должен начинаться именно с этого. Экономика также предоставляет удобный аппарат для анализа политической программы, пытаясь подсчитать и сравнить все затраты и выгоды. Однако экономическая модель человеческой природы слишком ограниченна – ее следует дополнить знаниями из других социальных наук.

Таким образом, разработка политики – непростое дело. Насколько все было бы проще, если, например, экономическая политика влияла только на доход, не отражаясь на жизни семьи. Тогда ее можно было бы спокойно оставить на долю экономистов с традиционным складом ума, а семейной жизнью занимались бы эксперты по семье и так далее. Такой замечательно удобный мир показан на первой диаграмме ниже.

Увы, мы живем в другом мире. Почти любая мера влияет на счастье по многим каналам. Примером может служить наш подход к географической мобильности, обсуждавшийся нами ранее и проиллюстрированный на второй диаграмме. Большая мобильность приводит к увеличению дохода, так что экономисты в основном относятся к ней положительно. Но в то же время она может негативно сказаться на жизни семьи и на безопасности на наших улицах, а также изменить наши ценности. Все эти факторы должны взвешиваться, а эксперты из разных областей объединить свои усилия.

Нам нужна научная революция, которая заставит каждую социальную науку попытаться понять причины счастья. Нам также нужна революция в управлении. Счастье должно стать целью политики, а прогресс национального счастья должен измеряться и анализироваться так же тщательно, как рост ВНП[300].

В настоящее время у нас имеется множество свидетельств того, как проводить хорошую политику. Мы обратимся к рассмотрению этого вопроса в двух следующих главах, начав с проблемы гонки за успехом.

Идеальный мир политиков

Реальность

Глава 10

Как остановить погоню за успехом?

Что эта жизнь, полная забот, когда нет времени остановиться и подумать?

Уильям Генри Дэвис[301]

Мы все хотим получить статус – или хотя бы уважение. Это заложено в наших генах и является источником большого удовлетворения, когда нам удается этого добиться. Мы знаем об этом из примечательного исследования зеленых мартышек, проведенного Майклом Мак-Гуайером и его коллегами из Калифорнийского университета[302]. Их метод заключался в манипулировании самцом путем перемещения его из одной группы в другую. Каждый раз они измеряли у мартышки уровень серотонина, нейротрансмиттера, связанного с хорошим самочувствием. Открытие оказалось поразительным: чем выше было положение мартышки в иерархии, тем лучше она себя чувствовала.

Когда обезьяна побеждает своих соперников, она получает не только больше сексуальных партнеров и бананов, но и прямое вознаграждение: то, что она находится на вершине, делает ее счастливой. Это мощный мотиватор. И поэтому обезьяны, сильнее других желающие добиться статуса, получают больше секса и, тем самым, производят больше потомства. Так стремление к статусу распространяется по всей популяции обезьян[303].

К статусу стремятся как обезьяны, так и люди. Статус нужен нам, помимо всего прочего, сам по себе. Мы терпеть не можем отставать от других, и нам нравится преуспевать. Мы хотим устраивать сами и ходить на приемы, а также хотим, чтобы у наших детей было то же, что есть у их друзей. Речь идет отнюдь не о низменной зависти, стремление к статусу – основа природы человека.

Вы сможете оценить, насколько оно важно, если посмотрите на его влияние на физическое здоровье. Когда обезьян помещают в разные группы так, что их положение меняется, вероятность окклюзии коронарных артерий у них тем ниже, чем выше их положение[304]. Подобным образом у тех британских государственных служащих, которые занимают более высокий пост, ниже средний уровень кортизола, связанного со стрессом, – это одна из причин, почему они живут дольше. Действительно, люди, занимающие более высокое положение, в среднем живут на четыре с половиной года дольше, чем те, кто стоит ниже них. Любопытно, что это различие лишь в небольшой мере вызвано различиями в стиле жизни – с курением, питьем, диетой, занятиями спортом или с типом жилья. Точно так же, как мы знаем, лауреаты премии «Оскар» в среднем живут на четыре года дольше, чем номинанты на премию, которые ее так и не получили.

Погоня за статусом

Итак, стремление к статусу совершенно естественно. Но оно создает огромную проблему, если мы хотим сделать людей счастливее, поскольку величина статуса фиксирована. Грубо говоря, статус напоминает результат какой-нибудь гонки. Есть номер 1, номер 2, номер 3 и так далее. Если один результат будет выше, результат кого-то другого будет ниже. Мой выигрыш – его проигрыш. На жаргоне это называется участием в игре с нулевой суммой, поскольку сумма 1+2+3 и так далее не может быть изменена, сколько усилий не прилагай. Как однажды сказал Гор Видал: «Успеха недостаточно; нужно, чтобы другие потерпели неудачу»[305].

Проблема в том, что мы все прилагаем огромные усилия для того, чтобы изменить ситуацию, которая не может быть изменена. Таким образом, все, что мы делаем, для создания себе преимущества, оборачивается ущербом для кого-то другого. Это до некоторой степени напоминает то, что может случиться на футбольном стадионе. Один болельщик встает, чтобы лучше видеть игру. Он заслоняет поле кому-то другому: тот тоже встает. В итоге все болельщики стоят. Они видят то же, что и раньше, но теперь должны прилагать дополнительные усилия, связанные с тем, что приходится стоять.

Статус дают многие вещи, и деньги – одна из них. Если бы к деньгам стремились только ради статуса, погоня за ними обрекла бы себя на провал. Ибо число мест в распределении дохода фиксировано, и выигрыш одного человека оборачивался бы проигрышем для другого. К счастью, как мы отмечали в главе 4, люди также стремятся к доходу ради него самого, а не только ради его ценности относительно дохода других. В одном из ранее упомянутых исследований было выяснено, что люди в два раза больше озабочены абсолютным доходом, чем относительным[306].

Однако борьба за относительный доход обречена на полный провал на уровне общества в целом. Если мой доход вырос по отношению к вашему, ваш доход упал по отношению к моему на ту же самую сумму. Процесс, как правило, не производит никакого социального выигрыша, но может привести к тому, что в массовом порядке придется жертвовать частной жизнью и временем, которое мы проводим с семьей и друзьями. Такие вещи не следует поощрять.

Одно из возможных решений – заключение коллективного соглашения о приостановке гонки, в которой все соревнуются со всеми. Страны иногда договаривались воздерживаться от бесплодной гонки вооружений, признавая, что это игра с нулевой суммой. Так почему бы людям не сделать то же самое? Но в действительности, это соглашение невозможно, потому что людей слишком много. Мы должны найти какой-то иной способ.

Заблуждение относительно суверенитета потребителя

«Подождите, – скажете вы мне, – разве это проблема? Я хочу, чтобы мне отремонтировали трубы, и мне совершенно все равно, работает ли водопроводчик ради повышения своего статуса или чтобы улучшить свой абсолютный уровень жизни. Экономика существует для того, чтобы удовлетворять потребителя, и благо для потребителя, если мы можем заставить людей работать больше».

Это ошибочное утверждение, потому что потребители также являются производителями. Если потребители хотят больше потреблять, они сами должны больше производить. Если они будут больше работать, они действительно смогут больше потреблять, но только ценой определенной жертвы – жертвуя своей семейной жизнью, теннисом или чем-нибудь еще. Иными словами, для них целесообразно работать больше, только если есть какая-то общая чистая прибыль. Но, как мы уже подчеркивали, у людей может появиться стимул к тому, чтобы больше работать, потому что одна из их целей – увеличить относительный доход. Всякий раз, когда они повышают свой относительный доход (что им нравится), они понижают относительный доход других (что им не нравится). Это «внешний ущерб», нанесенный другим людям, форма физического загрязнения окружающей среды.

Если люди не учитывают такое загрязнение, когда решают, сколько им нужно работать, они ведут себя так же, как те, кто встает во время футбольного матча. В результате мы получим слишком много работы и нарушение баланса между работой и жизнью.

Облагать налогами «загрязнение»

По крайней мере, так было бы, если бы не налоги. Они как стандартное средство борьбы с подобным загрязнением позволяют заставить людей не только платить за ущерб, который те наносят другим, но и учитывать этот ущерб. Таким образом, люди начинают учитывать внешние издержки, которые в противном случае проигнорировали бы; и, если ставка налога правильная, загрязнение сократится до более эффективного уровня[307]. То есть налог на вредные выбросы будет сокращать эти выбросы, а налог на трудовые доходы сократит количество труда.

В обоих случаях налог является не искажающим (отвращающим от чего-то желательного), а корректирующим (отвращающим от чего-то нежелательного). Это позволяет совершенно по-новому взглянуть на существующие налоги, потому что и экономисты, и политики обычно считают, что налоги оказывают искажающее воздействие, какими бы низкими они ни были. Но теперь мы увидели, что налоги в какой-то степени выполняют полезную функцию, которую мы не осознаем. Они помогают сохранить баланс между работой и жизнью.

Такое мышление требует революции в так называемой экономике общественного сектора[308]. Да и не только в ней одной, поскольку оно добавляет новый элемент в дело борьбы за прогрессивную политику.

Либертарианцы резко возражают против этого аргумента, считая, что он потакает низменному чувству зависти, которое не следует принимать в расчет. Это исключительно слабый аргумент. Публичной политике приходится иметь дело с человеческой природой как таковой. В конце концов стремление к статусу имеет повсеместное распространение, и мы все его признаем. Алчность тоже распространенное явление, а либертарианцы его не отвергают. Тогда почему люди должны отвергать стремление к статусу? Оба этих чувства присущи человеческой природе. Мы несовершенны, и публичная политика должна помогать нам извлекать наибольшую пользу из того, какие мы.

Я высказался достаточно резко. Во избежание недоразумений позвольте подчеркнуть, что большинство людей в основном любят свою работу; они работают не только ради денег, но и ради чувства товарищества и удовлетворенности от хорошо сделанной работы. Более того, элемент борьбы в работе обычно связан с тем, чтобы ее сохранить, а не с тем, чтобы больше заработать[309]: борьба за некоторые вещи в жизни неизбежна. Но мы хотя бы можем что-то предпринять в отношении искажающего эффекта борьбы за статус.

Облагать налогами зависимости

Есть также искажающий эффект непредвиденного привыкания. Одна из причин того, почему счастье не увеличилось, несмотря на наш высокий уровень жизни, в том, что мы привыкли к столь высокому уровню жизни. Поначалу дополнительные удобства приносят дополнительное удовольствие. Затем мы к ним адаптируемся, и удовольствие возвращается на прежний уровень. Действительно, удовольствие ассоциируется главным образом с изменением в доходе, а не с его уровнем. В какой-то степени это напоминает классические формы зависимости, такой как алкогольная или наркотическая, когда вы должны постоянно увеличивать дозу, чтобы поддерживать уровень удовольствия неизменным[310]. Насколько отличаются эти источники удовольствия от источников более глубокого удовлетворения, таких как семья или друзья, которые доставляют нам его постоянно?[311]

Если бы мы могли предвидеть привыкание к доходу, наши решения не искажались бы им. Это был бы просто факт жизни, который мы учитываем. Но в реальности те, чей образ жизни улучшился, ожидают от этого больше счастья, чем получают на самом деле[312]. Причина в том, что этот новый стиль жизни становится более или менее необходимым – факт, который они не могли полностью предвидеть[313]. Здесь напрашивается аналогия с курением. Только 25 % молодых людей, начинающих курить, ожидают, что будут курить и через пять лет. В действительности, курить продолжают 70 %. У них сформировалась зависимость.

У нас принято облагать налогами траты на зависимости. Существует высокий акциз на табак, и это правильно. Налоги на курение, как было выяснено, приносят пользу потенциальным курильщикам, сокращая курение, хотя они и платят больше за то, что курят[314]. Мы должны без сожалений облагать налогами и другие нездоровые, аддиктивные траты.

Итак, есть два искажения, которые может скорректировать налогообложение: одно от загрязнения, другое от непредвиденной зависимости. Но насколько высокими должны быть налоги? Надлежащий уровень налогов зависит от многих соображений, включая то, сколько следует тратить на общественные услуги, а сколько на перераспределение. Однако если у вас некое представление об этом вопросе, не включающее в себя аргументы, приведенные в этой главе, но теперь вы согласны с подобными доводами, вам следует пересмотреть исходные взгляды на уровень налогообложения.

Данный пункт может быть изложен более техническим образом. Когда экономисты думают о налогообложении, они, как правило, предполагают, что любые подоходные налоги или расходы являются искажающими. Это означает, что один фунт, полученный в качестве налога, в действительности ударяет больнее, чем простая потеря одного фунта: такое различие называется «чрезмерным налоговым бременем». Оно мешает обосновывать налоги. Тем не менее, если налог является не искажающим, а корректирующим, никакого «чрезмерного бремени» нет. И поэтому обосновать расходы на социальные нужды, а также налоги становится проще[315].

Хотелось бы уточнить, насколько проще, но пока не хватает достоверных данных. Ясно одно: мы не делаем из мухи слона, ведь если дополнительный доход так слабо отразился на приросте счастья в обществе, во всем этом есть нечто крайне расточительное.

Открытия, описанные в главе 4, неслучайны. Там мы говорили о некоторых оценках национального счастья, когда некто зарабатывал и тратил лишний фунт. Тот, кто зарабатывал, получал выигрыш в счастье. Но по причине загрязнения остальная часть общества теряла в счастье одну треть от того, что выигрывал заработавший лишний фунт[316]. к тому же из-за привыкания сам индивид в следующий период терял около 40 % того, что он выиграл в счастье в предыдущий период, и большая часть этих потерь была непредвиденной. Таковы сильные негативные эффекты. Но их окружает столь обширная область неопределенности, что пока еще они не могут служить прочным основанием для разработки политической программы[317].

Мой вывод относительно налогообложения таков. Если раньше вы не учитывали вопросы, поднятые в этой главе, переосмыслите вашу позицию. Налоги, безусловно, выполняют полезную социальную функцию помимо сбора денег для покрытия расходов на социальные нужды: они удерживают нас от еще более лихорадочного образа жизни.

Если кто-то ответит, что среднестатистический гражданин должен больше работать, пожалуйста, попросите его подумать над этим вопросом. Нас, европейцев, особенно раздражает, когда американские экономисты читают нам нотации о нашей короткой рабочей неделе и длительных отпусках. Большинство европейцев вполне устраивает длина их рабочего дня, даже если бы ВНП вырос, работай они дольше. Некоторые могут сравнить свои доходы с доходами американцев, но это пока второстепенная проблема.

Уважение

До сих пор мы рассуждали так, как будто люди работают главным образом ради денег и статуса, но наши мотивации гораздо сложнее. Мы также работаем за тем, чтобы окружающие люди нас уважали.

Уважают, конечно, за статус, но и за многие другие качества тоже. Таким образом, еще один способ борьбы с погоней за статусом – рост уважения к другим вещам[318]. Если мы уважаем только статус, дело плохо. Я был шокирован при посещении министерства образования и профессионального обучения в Лондоне, увидев на входе две огромные растяжки со словами: «Преуспевай». В этом ли состоит цель образования? Вместо этого мы должны воспитывать уважение к тем, кто вносит вклад в благосостояние других. Это увеличит количество доброты и сотрудничества в мире, оставив неизменным количество имеющихся статусов (как и должно быть). Меньше всего нам хотелось бы уделять большее внимание иерархиям, и именно оплата по результатам труда пробуждает в нас столь сильные чувства.

Оплата по результатам

Идея, конечно, заключается в том, что, если мы платим людям по заслугам, мы имеем лучшую из возможных систем поощрения. Конечно, там, где мы можем произвести точное измерение этих заслуг, мы должны платить именно за них – таким людям, как коммивояжеры, валютные дилеры или жокеи на ипподроме[319]. Даже там, где успех зависит от командных усилий, мы должны вознаграждать команду при условии, что ее показатели могут быть однозначно измерены. Если команда не так велика, а вознаграждение оговорено заранее, давление со стороны товарищей заставит каждого человека внести свою лепту. Рассматривая этот вопрос шире, в случае целой фирмы много хорошего можно сказать об участии в прибылях, которое побуждает работников отождествлять себя с целями компании.

Но гуру менеджмента стремятся к более тонкой настройке. Они хотят, чтобы каждому индивиду платили за его конкретный вклад, и не удовлетворены старыми системами, где оплата прилагается к работе – даже если такая система обеспечивает сильные стимулы для приобретения более высокооплачиваемой специальности. Нет, они хотят, чтобы оплата и трудовые показатели индивида приводились в соответствие друг с другом из года в год. Они правы, когда говорят, что перед каждым индивидом должен быть поставлен ряд четких целей и его успехи ежегодно должны становиться предметом обсуждения[320]. Но они хотят большего, а именно чтобы заработная плата человека четко отражала его трудовые показатели из года в год.

Проблема в том, что в большинстве профессий нет возможности объективного измерения трудовых показателей. В действительности людей должны оценивать, сравнивая с их коллегами. Даже если рейтинги стремятся к тому, чтобы быть объективными, а не субъективными, большинство людей знает, сколько человек получает определенную оценку. В результате возникает иерархия работников. Если бы все остановились на одной и той же иерархии, это было бы неплохо. Но исследования показали весьма низкую корреляцию между рейтингами разных оценщиков[321]. То есть значительная часть самоуважения (и часто небольшая доля оплаты) привязывается к ненадежному процессу ранжирования, который фундаментальным образом искажает отношения сотрудничества между работником и его начальником или его товарищами по работе.

Стоит ли этот процесс таких усилий? Есть две основные проблемы.

Так, в этом случае придается большое значение положению. Вкусы меняются в направлении, противоположном счастью. Если люди пойдут на большие жертвы ради улучшения своего положения в иерархии, это очевидный убыток до тех пор, пока прирост в объеме производства не перевесит дополнительные жертвы. Распространение оплаты по результатам ассоциировалось с ощутимым увеличением стресса. Например, в 1996 году в ходе исследования «Евробарометр» наемных работников в каждой из стран спросили, не наблюдалось ли за последние пять лет «значительное повышение стресса, связанного с вашей работой». Почти 50 % ответили «да» и менее 10 % сказали, что стресс снизился. В Великобритании цифры были близки к среднеевропейским[322]. Некоторые могут возразить: хотите избежать стресса, можете всегда сменить работу. Это верно. Но если какая-то тенденция сложилась, избежать ее очень сложно.

Определенные сравнения одних людей с другими, конечно, неизбежны, поскольку иерархии необходимы и их нельзя обойти. Одни люди получают повышение по службе, а другие нет. Более того, тем, кого повысили, должны платить больше, поскольку они талантливы и работодатель хочет их удержать. Он также использует оплату в качестве инструмента для привлечения новых работников. Таким образом, оплата важна в ключевые моменты как способ повлиять на решения людей при выборе профессий и работодателей. Но, к счастью, повышения и переход к другому работодателю у большинства людей случаются нечасто. Связанные с этим изменения в оплате порой отодвигаются у них в голове на задний план. Но оплата по результатам может изменить ситуацию.

Есть и второй аргумент против привязывания оплаты к результатам труда. Экономисты и политики склонны думать, что, когда финансовые мотивы усиливаются, остальные мотивы остаются неизменными. На самом деле, они тоже могут измениться, как уже давно было показано на примере запаса донорской крови[323]. Здесь можно упомянуть о трех примечательных исследованиях.

Первое проводилось в дошкольном детском учреждении в Израиле, где некоторые родители часто забирали детей с опозданием, поэтому были введены штрафные санкции. Результат всех поразил: больше родителей стали опаздывать[324]. Они почувствовали, что имеют полное право на опоздание при условии, что они за него платят.

Во втором исследовании психолог Эдвард Дечи задавал головоломки двум группам студентов[325]. Одной группе он платил за каждое правильное решение, другой – нет. Когда время вышло, обеим группам позволили еще поработать. Неоплачиваемая группа сделала гораздо больше дополнительной работы благодаря внутреннему интересу к упражнению. Но в оплачиваемой группе внешняя мотивация снизила внутреннюю, которая бы существовала в противном случае. Они сделали наполовину меньше дополнительной работы.

Третий пример – естественный эксперимент в Швейцарии в 1993 году, когда два района были отобраны в качестве потенциального места для захоронения радиоактивных отходов. Экономист Бруно Фрей провел исследование среди жителей этих районов[326]. Одну группу спросили: «Готовы ли вы устроить здесь хранилище?» Около 50 % ответили «да». Другую группу спросили: «Если бы вам предложили некоторую сумму в качестве компенсации [сумма была указана], готовы ли бы вы были устроить хранилище?» На второй вопрос «да» ответили менее 25 %. Чрезмерное внимание к финансовому вознаграждению снизило готовность людей действовать, учитывая обстоятельства дела.

Можно привести множество других примеров[327]. Вот почему мы должны очень серьезно рассмотреть аргумент о том, что, поддерживая финансовые стимулы, мы уменьшаем внутренние стимулы человека к проявлению себя с лучшей стороны и поддержанию чести своей профессии. Таким образом, мы получаем неопределенный общий эффект. Профессиональная этика – крайне ценная мотивация, которую нужно пестовать. Если мы не будем ее культивировать, мы не сможем даже повысить трудовые показатели, тем более произвести работников, получающих удовольствие от труда. Оплата оказывает полезное влияние на то, какие профессии выбирают люди и на каких работодателей работают. Но как только кто-то вступает в организацию, у него появляются товарищи, чье уважение является важной мотивирующей силой. Мы должны использовать эту мотивацию.

В свете всего сказанного представляется, что правительства за последние двадцать лет допустили серьезные ошибки в подходе к реформе общественных услуг. Они всячески подчеркивали потребность в вознаграждении за индивидуальные заслуги вместо того, чтобы обеспечить достойную оплату для каждой ступени и указать на важность профессиональных норм и компетенции. Неудивительно, что реформа общественных услуг оказалась столь трудной, когда так часто нажимают на неверные рычаги, а работники так часто деморализованы.

Ни один разумный работодатель не станет принимать вкусы работников как данность. Он старается пробудить в них гордость за свой труд и готовность помогать друг другу. Тонко настроенные стимулы легко могут сработать в противоположном направлении. Если мы хотим улучшить положение на рабочих местах, мы должны объяснить детям, что удовлетворенность работой возникает от хорошего ее выполнения, а не от преуспеяния[328]. Это не «социалистический» подход: скорее его источником является универсальный человеческий опыт.

Реклама

Итак, ценности имеют значение. Очевидно, что реклама призвана их изменить: то, как мы относимся к одному продукту в сравнении с другим. Но делает ли реклама нас счастливее? Если бы она только давала информацию, возразить было бы трудно. Но большая ее часть заставляет нас чувствовать потребность в чем-то, в чем мы раньше потребности не испытывали. Рекламодатель хочет всего лишь, чтобы мы покупали его бренд, а не какой-то другой. Но общий эффект заключается в том, что людей заставляют больше желать.

Самый распространенный трюк в рекламе – показать, что люди нашего круга имеют эту вещь – с тем допущением, что мы захотим соответствовать. Реклама становится самоисполняющимся пророчеством. Наиболее сильному воздействию подвергаются дети, которые оказывают мощное давление на родителей, чтобы те купили самую последнюю куклу или самую модную марку обуви. Траты колоссальные, а в детях укореняется идея: для того чтобы быть собой, им нужны все эти расходы. Вот почему в Швеции действует запрет на коммерческую рекламу, направленную на детей, младше двенадцати лет[329]. Этот пример должен многому научить каждую страну. Мы также должны рассмотреть возможность отмены налоговых льгот для компаний, заказывающих изобразительную рекламу, поскольку она может оказывать негативное действие на счастье тех, на кого направлена.

Бытует мнение, что для достижения полной занятости капитализм нуждается в рекламе, так как в отсутствие рекламы люди станут меньше покупать и, следовательно, будет меньше работы[330]. Это вызовет безработицу. Но подобное мнение ошибочно. Конечно, придется выполнять меньше работы, но в то же время люди смогут захотеть меньше трудиться, потому что захотят меньше покупать. Так что, если не будет изменений в балансе между спросом на труд и предложением, безработица не возрастет. По этой причине рекламу нельзя оправдать как механизм, предотвращающий безработицу. Если реклама заманивает нас в своеобразную гонку вооружений в том, что касается расходов, мы должны всерьез обсудить соответствующую реакцию.

Конкурировать или сотрудничать?

В школе, в которую я ходил, в классе нас рассаживали в соответствии с результатами тестов за предыдущие две недели. Мы также ели и молились в часовне в порядке, определявшемся результатами экзаменов в предшествующем семестре. Это, конечно, был чрезмерный стимул. Но разве в школе не нужно использовать соревнования и вознаграждения?

Как мы видели, склонность к соперничеству заложена в наших генах. Этот соревновательный инстинкт усилил нашу репродуктивную приспособляемость в дикой природе. Мы также унаследовали другой базовый механизм выживания[331]. В дикой природе выживали люди, которые не успокаивались, пока не отдавали все свои силы для достижения цели. Чтобы быть на высоте, такие люди использовали социальные сравнения и любые прошлые достижения в качестве норм, с которыми они могли сравнивать свои текущие достижения: они не удовольствовались достижениями, не дотягивавшими до нормы.

Мы унаследовали именно эти гены. Следовательно, мы запрограммированы быть неудовлетворенными. Но теперь, когда мы справились с недостатком ресурсов, нам больше не нужно быть рабами своей природы. Несколько столетий назад мы решили оберегать слабых; точно так же мы можем устроить передышку и остановить непрерывную гонку за успехом. Основную проблему этой гонки можно сформулировать очень просто. Или вы его добьетесь, и в этом случае вздохнете с облегчением, – или потерпите неудачу. Но вашей цели невозможно добиться с легкостью и комфортом.

Общество, одержимое статусом, обречено на такое положение. Успех становится основным предметом мысли и разговора: у кого какая работа; сколько кому заплатят? Мы должны уйти от этого состояния.

Итак, должна ли конкуренция играть какую-то роль? Конечно, должна. Степень компетенции – необходимая мотивирующая сила, а система наград может использоваться, чтобы указать на то, что для нас ценно. Элемент соревнования придает жизни интерес, а игры с другими людьми скорее принесут радость, чем разовьют наши навыки самоизоляции. Игры – это общение, и потому они согласуются с нашей природой. Большинство физических видов спорта являются соревновательными, и гораздо интереснее играть в шахматы с достойным противником, чем с компьютером. Кроме того, огромное удовольствие наблюдать за тем, как соревнуются другие.

Более того, зачастую хороший способ улучшить свои собственные показатели – сравнить с какой-то контрольной величиной. В школах и больницах использование таких единиц измерения (результаты анализов, смертность после операций) может оказать значительную помощь. Но информация гораздо ценнее, если относится к абсолютной мере наших достижений в сравнении с достижениями других людей, а не к тому, какое место вы занимаете в какой-то иерархии.