Древний мир

Обряды, совершавшиеся в храме, становились понятными при тщательном изучении выгравированных на печатях изображений и маленьких вырезанных или лепных табличек, возможно амулетов, найденных в Хараппе и Мохенджо-Даро. Задолго до этого Маршалл заметил, что на многих находках такого типа были изображены деревья, очень напоминающие акации, растущие внутри защитного кирпичного ограждения, похожего на то, что было в переднем дворике храма.

На трех печатях из Хараппы ветвь дерева изображает стилизованную арку, изогнувшуюся над головой рогатого существа, стоящего под деревом. Образ божества предстает перед нами на печати, найденной в Мохенджо-Даро. На ней изображено стоящее рядом с деревом мифическое существо с браслетами на руках от плеч до запястий; сидящий на земле человек воздел к божеству руки как будто в мольбе. В одной руке он держит, как бы предлагая божеству, ветвь дерева с трилистником – мотив, часто встречающийся в гончарных изделиях Хараппы.

Храм был, вероятно, посвящен этому рогатому божеству, очевидно, почитаемому народом Хараппы как дух дерева. Наверное, правильнее было бы назвать храм заповедником или священной рощей. Скорее всего, двойные ворота заповедника и лестница предназначались для регулирования потоков верующих, направляющихся в храм и покидающих его.

Часто на печатях встречается изображение скачущей по деревьям рогатой богини плодородия. На одной печати мы видим ее дающей жизнь дереву. Маршалл решил, что эта богиня – прообраз индуистской Деви, богини плодородия, богатства и процветания. По всей видимости, эта богиня играла важную роль в домашних религиозных обрядах. Маршалл, а позднее и Уилер обнаружили в жилищах Хараппы множество маленьких фигурок пышногрудой и широкобедрой богини-матери, с изысканно убранными волосами и разукрашенными поясами на груди.

Печати, предоставляя возможность проникнуть в таинства религиозных верований народа Хараппы, также давали ключ и к пониманию структуры общества. Сравнение с печатями, найденными в Месопотамии, чьи клинописные надписи были расшифрованы и переведены, давало основание полагать, что надписи, выгравированные на печатях Хараппы, означают имя владельца, его занятие и различные титулы, звания.

Но никто, несмотря на многочисленные попытки выдающихся лингвистов и археологов, не смог расшифровать эти надписи. Однако в последние годы три исследователя – Ираватхам Махадэван из Археологической службы Индии, Аско Парполе из Финляндии и Уолтер А. Файрсервис из колледжа Вассар в Нью-Йорке – сделали то, что, как считается многими, стало существенным прорывом в тайну языка народа Хараппы.

Если верить Файрсервису, были идентифицированы в общей сложности 419 знаков – слишком много для буквенной письменности типа санскрита и слишком мало для логотипного языка типа китайского, в котором один знак представляет слово или фразу. Действительно, говорил Файрсервис, язык Хараппы – логосилл абический, то есть в этом языке некоторые знаки означают слова, а некоторые – только звуки или слоги. Так, знак может означать конкретный предмет, например рыболовный крючок, или может соответствовать чему-то, что произносится как «рыболовный крючок», но имеет абсолютно другой смысл. Например, рисунок глаза может означать I. Такая языковая структура известна под названием принципа омонимов – слова, произносящиеся одинаково, могут иметь совершенно разный смысл.

Чтобы определить связи слов и слогов, Файрсервис и Парполе вначале должны были понять, в каком языке могут быть использованы подобные странные знаки, «пиктограммы». Как и многие другие ученые, они приступили к решению проблемы с изучения дравидийского языка – древнего языка, на котором до сих пор говорят более чем 100 миллионов жителей Южной Индии, а также представители древних племен, обитающих в горах на границах долины Инда.

Как выяснилось, в дравидийском языке очень много омонимов. Так, например, «рыба» на этом языке – «мин», что означает также «звезда». (Возможно, оба слова произошли от древнего корневого слова «мин», означавшего «сверкать».)

Пиктограмма рыбы часто встречается в надписях на печатях. Часто эта пиктограмма сопровождается серией вертикальных знаков-галок, которые исследователи интерпретируют как числа. Принцип омонимов предполагает, что такое изображение может означать созвездие, а знаки-галки – число звезд в нем.

Если следовать этому предположению, знак рыбы с шестью галками может быть прочитан как Плеяды – созвездие, состоящее из шести звезд. На месопотамских печатях названия небесных тел часто сопровождали имена в знак вежливости, почитания, уважения. Присутствие созвездия Плеяд или других небесных тел могло указывать также и на то, что хараппцы считали, что ведут свой род от небесных светил, таких как Солнце, Луна и звезды. Например, Файрсервис перевел надпись на одной из печатей как: «Арасамбан, Глава всех Глав Юго-Запада, и рода Луны».

Файрсервис предположил, что такое космическое обозначение помогало различать отдельных членов больших клановых групп. В отличие от собственных имен и титулов, которые могли быть написаны на печати, клановая принадлежность ее владельца, по-видимому, указывалась с помощью выгравированной картинки. Обычно это были изображения животных, таких как быки, носороги или слоны. Изображение слона на печати говорило о том, что ее владелец – член клана слона, социальной группы, общественной обязанностью которой была торговля.

Среди огромного количества изображений животных на печатях, найденных на территории Хараппы, единорог, пожалуй, встречается чаще всего. Индийский антрополог Ш. Ратнагар полагает, что клан единорога занимал главенствующее положение в обществе Хараппы. В индийских народных сказках I тысячелетия до н. э. единорог – символ сверхчеловека, полубожества. Члены клана единорога, скорее всего, могли принадлежать к правящей верхушке жрецов. 64 % всех печатей с единорогом были найдены в Мохенджо-Даро, который, вероятно, был главным религиозным центром. 20 % печатей с единорогом были обнаружены в Хараппе, а остальные – в других селениях долины Инда.

Был или не был клан единорога кланом священнослужителей, точно не известно, но практически очевидно, что его члены принимали участие в торговле с далекими государствами. Около дюжины печатей из Хараппы были найдены в Месопотамии и Иране, и на четырех из них – четко различимое изображение единорога.

Понятие о товарах и уровне развития торговли может быть получено при чтении клинописных текстов, найденных в Междуречье. Например, на одной глиняной табличке, датируемой примерно 2350 годом до н. э., с восторгом описываются огромные корабли, пришвартовавшиеся в Месопотамском порту Агаде. Трюмы их полны богатствами, привезенными из далеких Дилмуна, Магана и Мелуххи.

Внимательное, в течение долгих лет археологического поиска, прочтение текстов с упомянутыми в них географическими названиями и видами товаров позволило ученым установить, какие области и города скрывались под древними именами. Так, например, Дилмун, про который было сказано, что он находился на «Нижнем море», был идентифицирован как остров Бахрейн в Персидском заливе; Маган – это Оман и территории, расположенные вдоль северного и южного побережий Персидского залива; наконец, Мелухха, самый далекий порт, по-видимому, находился на восточном побережье Аравийского моря и занимал территорию Инд о – Иранской границы и долины Инда. Из Мелуххи привозили роскошные вещи, невиданные новинки, сырье. Все это было предметом острейшей зависти и вожделения для немногочисленной, но очень влиятельной шумерской элиты – и необработанное дерево, и инкрустированные таблички, и ручные обезьянки, гребни из слоновой кости, медь, ляпис-лазурь, жемчуг и сердолик для изящных дорогих безделушек. Всего этого, кроме ляпис-лазури, было в изобилии в городах Хараппы.

Где же хараппцы доставали ляпис-лазурь для экспорта? В 1975 году был получен ответ и на этот вопрос – в горах Афганистана был найден хараппский форпост. В местечке Шортугаи, в притоках реки Оксу, примерно в 800 километрах от долины Инда, группа французских археологов под руководством Г.-П. Франкфорта открыла шахтерское селение площадью около 2,4 гектара. И везде на этой территории были предметы из Хараппы. Наряду с кусками хорошо обожженного кирпича, печатью с изображением носорога и гончарными изделиями было найдено также и то, что, очевидно, было торговым складом колонистов, – глиняные тигли, кремниевые микролезвия, сверла для изготовления бусинок, кусочки золота и свинца и огромное количество ляпис-лазури, сердолика и агата. Необработанные камни и готовые изделия, очевидно, грузились на животных или повозки, которые везли быки. Медленно двигались караваны к долине Инда. Совсем недавно еще один хараппский источник ляпис-лазури был найден в Южном Белуджистане.

В Омане, на другом берегу Аравийского моря, многочисленные находки бусинок из сердолика, бронзового оружия и гончарных изделий из Хараппы свидетельствуют об активных торговых связях с долиной Инда. Загрузив трюмы кораблей, купцы плыли в Персидский залив, в порт Дилмун. Этот окруженный стенами город на острове упоминается в шумерских письменах как место исключительной чистоты, нравственности и долгожительства, а кроме того, как крупный торговый центр, куда доставлялось множество товаров из городов долины Инда.

Здесь в 1957 году датская археологическая группа под руководством Т. Библи откопала коллекцию гирь, похожих на набор, найденный ранее в Мохенджо-Даро. Гири разных размеров, сделанные из известняка, сланца, стеатита, кремнистого известняка и гнейса, свидетельствовали о том, что люди Хараппы производили – и очень тщательно регулировали этот процесс – гири разного размера, от очень маленьких кубиков для взвешивания специй до огромных блоков, использовавшихся для взвешивания руды. Несколько лет спустя археологи нашли в Дилмуне 12 печатей округлой формы с индийскими выгравированными изображениями и надписями. Необычный смешанный стиль печатей давал основание полагать, что их использовали торговцы, жившие в районе Персидского залива. Эти купцы могли играть также роль посредников в морской торговле между долиной Инда и районом залива, а также с Месопотамией.

В 1950-х годах индийский археолог Сикарпур Ранганат Рао нашел печати из района Персидского залива в хараппском порту Лотхал, расположенном на юго-востоке Хараппы, в начале залива Хамбат. Эта находка говорила о том, что торговля осуществлялась в двух направлениях. До этого никаких очевидных доказательств того, что какие-либо товары импортировались в Хараппу, не было, хотя клинописные тексты из Ура рассказывали о поставках дерева, тканей, одежды, изделий из кожи, масел и кедрового дерева в Мелухху. Даже теперь ученые не пришли к согласию в вопросе, насколько широк был ассортимент товаров в торговле между месопотамским миром и долиной Инда.

Рао также нашел в Лотхале свидетельство наличия прекрасно спланированной рыночной инфраструктуры, показывающей, что город, по-видимому, был и центром внутренней системы обмена Хараппы. В одном из районов города обнаружили фундамент того, что, возможно, было огромным складом. Здесь могли храниться товары, предназначенные для последующего распределения. На этажах здания Рао откопал 77 печатей, на обратной стороне которых до сих пор сохранились отпечатки упаковочной ткани, к которой когда-то, давным-давно, прикреплялись глиняные ярлычки.

Кроме этого, Рао нашел целый ряд особых помещений для работы ремесленников – мастерские. Там лежали каменные наковальни, тигли, медные болванки, бронзовые сверла, части раковин и слоновьих бивней. Также были найдены остатки установки для изготовления бусинок – в центре внутреннего дворика стояли рабочий стол и наковальня, а вокруг дворика располагалось несколько небольших комнат со специальными инструментами и сотнями бусинок из сердолика, хрусталя, опала, яшмы и стеатита на различных стадиях изготовления.

Значение торговли для развития культуры Хараппы стало предметом жарких дискуссий исследователей в течение десятилетий. Так, Уилер полагал, что торговля была самой сутью цивилизации Хараппы. Он считал, что такая направленность привносилась в Хараппу из Месопотамии вместе с товарами и была адаптирована к местным условиям небольшой, но влиятельной группой жителей Хараппы, увлеченных чудесными сказаниями Киша и Ура.

Казалось, что теория Уилера была подтверждена результатами его раскопок в Хараппе и Мохенджо-Даро. В Хараппе при раскопках городской стены были найдены ручки от кувшинов и изделия, которые Уилер объявил предметами «параллельной или чужеземной культуры». В Мохенджо-Даро, там, где самые ранние культурные слои были затоплены поднявшимися грунтовыми водами, археолог установил мощные насосы и, пытаясь работать в относительно сухих условиях, проводил раскопки ниже уровня воды на 5 метров. Там под узнаваемыми остатками зрелой Хараппской культуры он нашел кувшины, которые его коллега Л. Алкок охарактеризовал как проявление грубого, мощного и ни на что не похожего начала.

Для Уилера было совершенно непереносимо думать, что эта «в своем роде больная культура или производство» имела что-то общее с прекрасно организованными и блестяще построенными городами цивилизации Хараппы. Он считал, что странные предметы были продуктами деятельности других, менее цивилизованных народов, поглощенных позднее более опытным, искушенным и предприимчивым народом Хараппы. Как выяснилось позднее, он был не прав.

В 1955 году Департамент археологии Пакистана под управлением Фазаля Ахмеда Кхана приступил к раскопкам хараппского города Кот-Диджи, занимающего площадь примерно 2,3 гектара на левом берегу Инда, примерно в 40 километрах от Мохенджо-Даро. Ученые обнаружили 16 четко различимых культурных слоев. В первых трех слоях были найдены предметы и части зданий, явно относящиеся к периоду расцвета Хараппской культуры. В следующих слоях, начиная с четвертого – этот слой соответствует примерно 2590 году до н. э., – археологи стали находить гончарные изделия и другие предметы, очень похожие на те, которые были найдены десять лет назад в так называемых дохараппских слоях в Мохенджо-Даро и Хараппе и названы Уилером предметами «параллельной или чужеземной культуры».

Само по себе это не было удивительно. Гораздо более странным являлось то, что элементы дизайна керамических изделий из Кот-Диджи очень напоминали те, что археологи видели на кувшинах эпохи расцвета Хараппской культуры. Кроме типичных хараппских форм, кувшины из Кот-Диджи были украшены изображениями, которые явно были прототипами образов, часто встречающихся на многих изделиях из Хараппы, например таких, как рогатые божества, стилизованные антилопы, павлины и рыбы.

Более того, раннее поселение само по себе имело много типичных особенностей Хараппы. Город был окружен массивной каменной стеной и имел хорошо спланированную внешнюю жилую часть. Здания были сделаны из хорошо обожженного кирпича и камня, положенных на фундамент из необработанного известняка, каждый дом имел купальню. Среди предметов в хараппском стиле, найденных в комнатах домов, были фигурки богини-матери, терракотовые игрушечные повозки, глиняные браслеты, бронзовые наконечники для стрел и медные украшения.

Примерно в это же время археологи обнаружили похожие на Кот-Диджи поселения в Амри, Калибангане и Рехмандхери, а также в долинах рек бассейна Инда. Количество этих городов раннего периода Хараппской цивилизации оказалось почти равным количеству городов периода расцвета Хараппы. Благодаря этим находкам появилась новая теория, объяснявшая взрывной характер распространения культуры Инда примерно в 2500 году до н. э.: расцвет Хараппской культуры не был спровоцирован контактами с Месопотамией, а стал высшей точкой процесса, начавшегося в долине Инда гораздо раньше.

Естественно, что вскоре перед археологами встала проблема определения возраста этой цивилизации. Для начала У. Файрсервис и Б. де Карди из Археологического института Лондонского университета независимо друг от друга провели серию раскопок курганов в долине Инда и в Белуджистане – области бесплодных гор, не защищенных от ветра плато и засушливых речных бассейнов на западе Индостана. Результаты этих раскопок озадачивали. Даже наиболее сложные и точные радиоуглеродные методы датировки не смогли установить возраст поселений, возникших до 4000 года до н. э. Большинство же городов было отнесено к периоду от 3000 до 2500 годов до н. э. Историкам пришлось вернуться к модели западного проникновения. Они пришли к заключению, что самые первые предшественники народа Хараппы пришли на эти земли из Ирана и Южной и Центральной Азии где-то в конце V тысячелетия до н. э. Эти люди поселились вначале в Афганистане, а потом в Белуджистане. Позднее они стали медленно мигрировать на север и восток в плодородные долины Инда. На первый взгляд, эта теория прекрасно все объясняла. Однако от нее, как и от более ранних гипотез, в дальнейшем пришлось отказаться.

В 1973 году археологи французской Археологической миссии в Пакистане и Департамента археологии Пакистана начали исследования в районе Мехргарха, на равнине Качхи в Белуджистане, в 200 километрах к северу от долины Инда. После раскопок небольшого холма со следами поселения, датируемого IV тысячелетием до н. э., было решено четко определить фронт работ. В результате раскопок под руководством Ж.-Ф. Жаррижа в декабре 1974 года было обнаружено, что довольно большая территория вокруг холма площадью примерно 202 гектара содержит в себе следы многочисленных поселений. Очевидно, не во всех поселениях люди жили одновременно. По всей видимости, в течение тысячелетий жители Мехргарха постепенно двигались на юг, спокойно оставляя свои старые города для того, чтобы основать новые. Жарриж датировал самое раннее поселение примерно 7000 г. до н. э., а самое позднее – примерно 2500 г. до н. э. – периодом расцвета Хараппской цивилизации.

С точки зрения ученых, наиболее интересное для раскопок место находится чуть более в километре на север от холма, который первым привлек внимание археологов. В начале прошлого века река Болан повернула свое русло, обнажив срез культурных наслоений. Древесный уголь, взятый в самых ранних культурных слоях, помог определить их возраст – VI тысячелетие до н. э. Так как под этим слоем было еще более 9 метров культурных слоев, Жарриж предположил, что первые поселения здесь возникли примерно в 7000 году до н. э., за 3000 лет до появления других известных городов в долине Инда. Так, стало ясно, что холмы Мехргарха имеют долгую и увлекательную историю. В кирпичном мусоре, обнаруженном в древнейшей части раскопок, были найдены многочисленные отпечатки зерен ячменя и пшеницы разных видов. Таким образом, Мехргарх можно было рассматривать как один из первых мировых центров зерновой цивилизации.

На заре существования Мехргарха его жители питались зернами и мясом животных, на которых они охотились в близлежащей долине Качи. Зооархеолог Р. Медоу из Гарвардского университета обнаружил в ранних слоях поселения кости 12 видов крупной дичи, включая болотного оленя, черного козла, водного буйвола, диких козы и свиньи. В слоях, относящихся примерно к 6000 г. до н. э., появились кости уже совсем других животных – домашних овец, коз и крупного рогатого скота. Это говорит о почти полном переходе обитателей Мехргарха от охоты к скотоводству. К 5500 году до н. э. разведение крупного рогатого скота становится основным занятием народа Мехргарха, так же как позднее и хараппцев.

Между простыми жилищами этого периода были найдены кирпичные гробницы, в которых находилось множество различных предметов – кремниевые лезвия, полированные каменные топоры, лепешки красной охры, каменные сосуды. За скелетами были найдены корзинки, покрытые битумом, что помогло как бы запечатать и сохранить их, когда-то наполненные финиками и фруктами, похожими на сливы. Множество бусинок из морских раковин, лазурита и бирюзы было разбросано на полах гробниц. Под костью ноги скелета ребенка в одной из гробниц лежала цилиндрическая медная бусинка.

Наконец-то археологам удалось приблизиться к истокам ранней цивилизации на Индском полуострове. Эта цивилизация не возникла, как полагали многие, по причине вторжения или заимствования чужих идей. Она сложилась под влиянием неустанного труда, талантов и религиозных культов местных народов. Основы этой цивилизации закладывались примерно 5000 лет назад. Наиболее ярким выражением этой культуры в период от 2600 до 2500 г. до н. э., как признают теперь уже большинство ученых, стали грандиозные города Хараппа и Мохенджо-Даро. В целом ряде мест археологи нашли в одних и тех же культурных слоях гончарные изделия и другие предметы ранней дохараппской культуры вместе с изделиями родственной, но более прогрессивной городской Хараппской цивилизации. Это дало основание полагать, что в одно и то же время в одном и том же селении могли мирно уживаться два разных народа.

Пытаясь объяснить подъем Хараппы, с одной стороны, и такое долгое сохранение элементов культуры Кот-Диджи – с другой, археологи утверждают, что кот-диджанцы и народ зрелой Хараппы были близкими, но все-таки разными этническими группами. Имея общие культурные особенности, такие как кирпичная архитектура и терракотовые скульптурки, эти этнические группы вместе участвовали в создании экономической системы, основой которой было производство пищи, а благосостояние человека определялось количеством крупного рогатого скота, которым он владел.

В XXVI веке до н. э. хараппцы стали главной этнической группой великой долины Инда. Возможно, путем поглощения меньших групп они создали огромные запасы богатства в виде стад быков, коз и других животных, которые они где-то должны были пасти. Потребность находить все новые и новые пастбища могла стать причиной быстрого расселения хараппцев по всей долине Инда.

Почти такой же быстрой – и до сих пор непонятной – стала внезапная гибель этой культуры. Цивилизация, создавшая великие города Хараппу и Мохенджо-Даро, исчезла в первой половине II тысячелетия до н. э., оставив в истории едва различимый след. Что же случилось с этим древним народом? Какое влияние его культура оказала на более поздние индийские цивилизации? Эти вопросы будут мучить археологов и историков еще многие годы.

Два скелета лежат на кирпичных ступенях, ведущих от узенькой улочки к заброшенному старому дому. Один из них когда-то был мужчиной, другой – возможно, женщиной. Очевидно, смерть настигла этих людей, когда они спускались к улице. Один из них опрокинулся на другого. На улице лежат черепа еще двух человек. Недалеко от этого места были найдены еще девять скелетов, пять из которых были детскими, причем скелеты лежали так, как будто они были свалены в яму в большой спешке. В комнате большого дома на противоположной стороне города было найдено ужасное месиво из останков 13 мужчин и женщин и одного ребенка, один из черепов как будто был разрублен мечом, по другому был нанесен удар, по-видимому, тем же оружием.

Всего около 37 тел или частей тел были оставлены валяющимися на улицах и в домах великого города Мохенджо-Даро примерно в 1800 году до н. э. Они были обнаружены в 1922–1931 годах при раскопках под руководством Д. Маршалла и Э. Маккея. Эти страшные находки поставили перед учеными вопрос о том, кем были безжалостные убийцы, о крахе Хараппской цивилизации и событиях последующих тысячелетий. Было ясно, что с того времени, как были убиты люди на улицах и в домах Мохенджо-Даро, этот город оставался мертвым, безлюдным местом в течение долгих 2000 лет.

Более того, вся цивилизация Хараппы, казалось, ушла во мрак на долгие годы. Только спустя примерно тысячелетие, около 600 года до н. э., далеко на востоке, в долине Ганга, возникнет мощная, совершенно непохожая на свою предшественницу, новая культура – с новым языком, религией, потрясающей литературой, эффективным земледелием и развитой металлургией. Что же случилось с хараппцами бронзового века и что происходило в течение этого тысячелетия? Поиск ответов на эти вопросы стал одной из сложнейших проблем, когда-либо стоявших перед археологами.

В середине 1940-х годов выдающийся английский археолог М. Уилер, позднее – генеральный директор Археологической службы Индии, к большому удовлетворению своему и многих своих коллег частично смог ответить на эти вопросы, а именно: разгадал тайну скелетов. Уилеру удалось определить, кем же были люди, совершившие эти жестокие убийства. По его мнению, это были пришедшие с Запада кочевники-завоеватели, подчинившие себе не только жителей Мохенджо-Даро, но и большинство других обитателей долины Инда.

Однако проблема не была решена. В последующие годы новые открытия постепенно порождали сомнения в справедливости теории Уилера и в конце концов полностью опровергли ее, дав основание для гораздо более сложного и интересного объяснения происшедших давным-давно событий.

В начале первой половины II тысячелетия до н. э., как считал сэр Мортимер Уилер, великий город Хараппской цивилизации Мохенджо-Даро «превращается в трущобы». Археологи, раскопавшие в начале 1900-х годов самые поздние слои древнего города, обнаружили огромное количество свидетельств того, что Уилер назвал «прогрессирующей деградацией». Наряду с другими свидетельствами, толстые отложения ила и слои разрушенных строений говорили о том, что город подвергся «разрушительному действию мощных водных потоков». Дома, построенные на руинах, становятся все примитивнее, превращаясь в перенаселенные клетушки для обитателей с гораздо более низким культурным уровнем.

Уилер не смог убедительно объяснить очевидного заката того, что он называл «великолепной, цветущей и существовавшей долгие годы цивилизацией». Однако после обнаружения скелетов в Мохенджо-Даро он уже не сомневался в причине ее гибели. Возможно, под влиянием своего собственного опыта военной службы (он был бригадным генералом во время Второй мировой войны), а также основываясь на истории военных походов римлян, прокатившихся почти через всю Европу и Британские острова, Уилер решил, что «мы действительно видим здесь свидетельство финальной резни, после которой Мохенджо-Даро прекратил свое существование».

Уилер нашел доказательства предложенного им сценария событий в 1946 году, когда он проводил раскопки в Хараппе – городе, давшем свое имя всей цивилизации в долине Инда. Здесь, вокруг строения, названного им центральной цитаделью, Уилер нашел огромные кирпичные стены, которые были, по его мнению, укреплением для защиты от возможных завоевателей.

Определить этих потенциальных агрессоров для него было уже совсем просто, так как они оставили письменные источники, рассказывающие об их сокрушительных атаках. Так называемые индоарии – пастушеско-земледельческие племена, по-видимому, двигаясь на юго-восток из Центральной Азии через Иран, достигли долины Инда примерно в 1800 году до н. э. В гимнах своим богам и песнях, посвященных их древней истории, индоарии оставили Уилеру нечто, эквивалентное документу с их подписью. «Закаленный в мужественных деяниях, великий бог своим оружием победил врагов», – провозглашал один из гимнов. «Индра (индоарийский бог дождя и войны) с восторгом разрушил их замки: он, громовержец, уничтожил их по своему желанию».

Много подобных поэм было найдено в памятнике санскритской письменности «Ригведе», древнейшем из четырех Вед, или Книг Знания, ставших священными книгами индуизма. На страницах этого великого памятника описываются атаки на окруженные стенами города (вероятно, в долине Инда) пришельцев, говорящих на санскрите и разъезжающих на колесницах. «В ужасе бежали черноголовые, пытаясь спастись и оставляя свои владения, – ликовал автор победного гимна, обращенного к индоарийскому богу огня Агни, – когда ты, о Агни, зажигал молнии и разрушал их твердыни».

На основании обнаруженных при раскопках в Мохенджо-Даро скелетов, оборонительных сооружений в Хараппе и стихов «Ригведы» Уилер сделал смелое заключение, что «хараппцы долины Инда в период упадка своей цивилизации примерно в XVII веке до н. э. были побеждены интенсивно развивающимися ариями». Это было прекрасное объяснение всего того, что случилось здесь в последующее тысячелетие, с 1800 до 600 года до н. э., – тысячелетие, окутанное тайной и оставившее так мало потомству (конечно, кроме Вед), что ученые назвали этот период Темной Ведийской эпохой.

Точка зрения Уилера на гибель народа Хараппы была признана вместе с вытекающими из нее выводами, а именно: древняя цивилизация долины Инда была тупиковым путем в истории; культура во времена Темной Ведийской эпохи едва теплилась, и высокоразвитая культура появилась вновь в Индостане в индоарийской форме только с возникновением классической древней Индии около 600 года до н. э. Когда Уилер спрашивал себя, какой же вклад внес исчезнувший с лица земли народ Хараппы в «остающуюся на все времена общую сумму достижений человечества», его ответ был – не так уж много. Ему казалось, что эта цивилизация, огромные руины которой остались ее единственным символом, была «полностью разрушена» и не смогла передать свои идеи грядущим поколениям. Уилер писал: «Долина Инда дала новой Индии лишь немногим больше, чем имя, в то время как долина Ганга, по-видимому, родина индоарийцев, написавших Веды и породивших индуизм, дала Индии веру».

Однако, как оказалось, Уилер неправильно истолковал то, что было написано временем на кирпичных стенах Хараппы, и неправильно понял причины появления мертвых тел на улицах Мохенджо-Даро. Он сильно недооценил жизнеспособность хараппцев и переоценил влияние индоарийцев, которые, кстати, были не отдельным народом, как считал он и многие другие ученые, а группой племен, объединенных одним языком и культурой. Слово же «арья» произошло от санскритского слова, означавшего «благородный», и относилось ко всем, кто поклонялся ведическим богам, или к тем, кто занимал руководящее положение в племенных союзах. Термин «арии» имеет лингвистическое или социальное происхождение, а никак не расовое; никакой арийской расы не существовало ни в Европе, ни вне ее.

Кроме того, между археологическими находками и ведическими гимнами, на основании которых Уилер делал свои выводы, были тревожащие противоречия; некоторые из них он видел и сам. Так, например, были известны доказательства потопа, собранные еще его предшественниками и, как он говорил, «зафиксированные с неописуемым несоответствием научным требованиям». Были также и раздражающие неясности в самом тексте «Ригведы», который, вообще говоря, был написан спустя столетия после того, как города Хараппы были разрушены. Высокопарные и цветистые описания людей, мест и сражений в «Ригведе» давали немного для понимания действительных событий и их датировки. И, что было для Уилера наиболее трудно объяснимым, археологи не нашли в городах Хараппы, которые, в соответствии с гипотезой сэра Мортимера, были завоеваны, никаких остатков военного вооружения – средств обороны или нападения, или останков индоарийских завоевателей.

Начиная с середины 1960-х годов гипотеза Уилера стала терять свою популярность среди ученых. Д. Дэйлс, последний директор Американского археологического проекта, после тщательного изучения скелетов, игравших такую важную роль в теории Уилера, сказал, что даже смешно думать, что какая-то резня была причиной смерти этих людей. «Ни одно тело не было найдено в районе укрепленной цитадели, – писал Дэйлс в 1964 году, – где, по логике вещей, могла происходить последняя битва за оборону этого великолепного города».

Более того, после внимательного изучения археологических находок, связанных со скелетами, Дэйлс объявил, что «здесь нет даже никаких четких доказательств, что эти тела принадлежат одному и тому же периоду». Даже оборонительные стены Хараппы были подвергнуты сомнению. Некоторым ученым показалось, что они были построены не для защиты от врагов, а в основном для сдерживания потоков воды.

Еще более сокрушительный удар был нанесен гипотезе Уилера в 1984 году, когда известный специалист по антропологии К. Кеннеди из Корнелльского университета в первый раз тщательно изучил больше биологические, как он

говорил, чем археологические свидетельства или, по его определению, следы тех травм, что «привели к гибели жертв предполагаемой резни». Уилер и другие исследователи много внимания уделили головным ранениям, нанесенным мечом. Они были обнаружены на скальпах нескольких тел и послужили основанием для гипотезы о массовом убийстве. Но, как определил Кеннеди, на один из скальпов был нанесен удар уже после смерти, спустя довольно долгое время. Другой скальп действительно подвергся удару, но по костям видно, что рана, нанесенная более чем за 30 дней до смерти человека, была залечена и, конечно, не стала причиной его смерти. Кеннеди писал: «Я вижу только один скелет человека с неопровержимыми признаками насильственной смерти, и один этот пример не может быть положен в основу гипотезы о массовом убийстве». Кеннеди сделал предположение, что люди, останки которых были найдены, умерли естественной смертью, а их тела оказались небрежно разбросанными в Мохенджо-Даро, ставшего мертвым, необитаемым городом после гибели цивилизации Хараппы.

Теория о внезапном исчезновении Хараппской культуры после падения ее городов разрушалась как под давлением нового прочтения старых археологических находок, так и под влиянием новых открытий. Одним из таких открытий стал город Пирак, расположенный в 240 километрах от Мохенджо-Даро (по предположениям Уилера – места резни) в Белуджистане. Площадь города была около 10 гектаров. Он возник в самом начале так называемой Темной Ведийской эпохи и процветал в течение 1000 лет ее существования.

В то время как традиционная археология избавлялась от старых концепций, новейшие достижения науки помогали получить объяснения некоторых явлений, беспокоивших Уилера: потопы и драматичный закат городов Хараппы во времена, предшествующие появлению индоариев в долине Инда. Еще в XIX веке археологи находили здесь многочисленные высохшие русла и размышляли, что могло вызвать такие частые изменения течения рек. В 1970-х годах съемки Индостана с космического спутника обнаружили свидетельства грандиозных сдвигов в топографии полуострова, возможно, связанных с тектоническими подвижками, вызванными землетрясениями. Примерно во II тысячелетии до н. э. эти глобальные явления постепенно изменили течение Инда и осушили реку Сарасвати. Эта река, по описанию Вед, была даже больше, чем Инд, и протекала от Гималаев к Аравийскому морю параллельно Инду, только немного южнее.

К 1980-м годам гипотеза Уилера о гибели цивилизации Хараппы под сокрушительным ударом вторгшихся индо-арийских завоевателей окончательно рухнула под тяжестью доказательств ее ошибочности. Стало ясно, что погибла не цивилизация в целом, а лишь города Хараппы, причем не по причине военного вторжения. Когда Сарасвати высыхала, а Инд менял свое русло, по-видимому, множество городов и селений затоплялось. Другие же, построенные на берегах рек, оставались при этом без питьевой воды и путей водного сообщения. Мохенджо-Даро и Хараппа, построенные частично на огромных кирпичных платформах для защиты от потопов, оказались хорошо защищенными также и от больших физических разрушений. Сюда устремились обитатели других мест, покинувшие свои менее удачливые поселения, плотность населения в этих городах резко возросла. По-видимому, появившаяся теснота в расположении жилищ могла быть вызвана перенаселением городов. Хараппское земледелие также страдало как от уставших почв полей, так и от постоянных затоплений. Очевидно, было очень трудно поддерживать земледелие на высоком уровне при столь быстром росте населения.

Сейчас совершенно ясно, что пришедшие в Индию племена ариев застали здесь уже угасающую цивилизацию. Падение Мохенджо-Даро и Хараппы происходило исподволь. Период ухудшения длился, как показывают археологические раскопки, несколько столетий. Немаловажную, а то и главную роль в этом сыграл… обожженный кирпич. Дело в том, что для обжига миллионов кирпичей, из которых построены Мохенджо-Даро и Хараппа, требовалось много топлива. Самый дешевый его вид – дерево. 5000 лет назад долина Инда была покрыта лесами. Затем пришли градостроители и начали вырубать деревья, превращая их в дрова. Тысячелетия пылали угли, а леса редели. Строители, скорее всего, сами и превратили долину в пустыню. А постепенные климатические изменения, возможно, ускорили этот процесс.

Сравнительно недавно антропологи, исследуя костные останки древних обитателей долины Инда, пришли к выводу, что причиной гибели многих из них стала малярия. Эпидемия буквально выкосила жителей многих поселений.

Однако новые объяснения причин заката культуры Хараппы не могли помочь понять, что же происходило на этой земле в последующее тысячелетие, после 1800 года до н. э., в Темную Ведийскую эпоху. Наоборот, загадка становилась еще более сложной. Если народ Хараппы не был уничтожен завоевателями, почему он вдруг исчез, оставив последующим поколениям, как говорил Уилер, «только немногим больше, чем имя»? Как индоарии, воинственные кочевники и скотоводы, создали не только одну из величайших религий мира и великолепную литературу, но и грандиозные города, ставшие символом классической Индии после 600 года до н. э.? Почему они так долго шли к этому?

Традиционный археологический подход не позволял ответить на эти вопросы. Гончарные изделия и другие предметы постхараппских культур были недостаточны для того, чтобы пролить свет на тайну Темной эпохи. Археологи не смогли найти почти никаких памятников ранних индоариев, в частности потому, что эти легкие на подъем пастухи, кочуя, оставляли очень мало следов своего присутствия на пути. Ключ к решению этой задачи и появлению совершенно нового объяснения событий этого периода был найден в результате сотрудничества современных ученых и давно ушедших из жизни поэтов, в процессе не только археологических раскопок и точных анализов, но и размышлений над строками песен, деталями ритуалов и свидетельств древнего мертвого языка. И, подобно истории самой Индии, этот новый подход к раскрытию секретов древности имел глубокие корни.

В 1783 году ученый сэр Вильям Джонс, только что назначенный судьей Британского Высшего суда в провинции Бенгалия, прибыл в Калькутту. В отличие от большинства тогдашних колониальных чиновников, Джонс был всерьез увлечен «этой чудесной страной» с ее экзотическим народом и страстно желал узнать как можно больше о ее культуре. Вскоре с двумя другими своими соотечественниками, также интересовавшимися Востоком, он основал Азиатское общество Бенгалии для изучения истории и культуры этого региона.

Один из его коллег, Ч. Уилкинс, выучил санскрит. Этот язык, на котором были написаны древние редкие и драгоценные манускрипты, на котором говорили и который понимали только священники – брамины, строго охранявшие его секреты, был священным языком индусов. На этом языке их индоарийские предки написали первые религиозные священные тексты – четыре Веды, первая из которых, «Ригведа», стала основанием для гипотезы Уилера о вторжении индоарийских всадников в Хараппу. В 1784 году Азиатское общество опубликовало «Бхагавадгиту» в переводе Уилкинса. Этот текст – философский трактат, посвященный вопросам долга и добросовестности, – был частью большой поэмы «Махабхарата», написанной примерно в 800 году до н. э. Появившись в Великобритании, это первое произведение на санскрите стало популярной классикой во всем мире наряду с поэмой древнегреческого поэта Гомера «Илиада» о Троянской войне.

Сам же Джонс заставил себя приступить к утомительному занятию – изучению санскрита. Постепенно он стал замечать явные параллели между санскритом и греческим и латинским языками. И в феврале 1786 года он сделал доклад в Азиатском обществе. Он говорил, что санскрит, греческий и латинский языки имеют так много сходного в словах и грамматических формах, что «для любого филолога, изучающего эти языки, становится совершенно ясно, что они явно имели один, по-видимому, уже исчезнувший, источник». Затем он пошел дальше, заявив, что и многие другие языки, включая немецкий и кельтский, произошли от этого же древнего языка. Джонс открыл то, что впоследствии было названо индоевропейской группой языков, а кроме того, положил начало, почти совершенно самостоятельно, новой области сравнительной филологии.

В последующие восемь лет Джонс без устали читал, переводил и исследовал древние письменные источники индоариев. Ко времени своей смерти в 1794 году в возрасте 48 лет этот выдающийся ученый сумел возбудить огромный интерес к санскритской литературе не только в Индии, но и во всей Европе, а язык этой литературы стал для многих последующих поколений ученых ключом к постижению волнующих тайн происхождения и истории индоарийских писателей.

«Слова живут столько же, сколько кости», – говорил женевский ученый А. Пиктет в 1959 году. После изучения языков, философии и естественной истории во Франции, Германии и Англии Пиктет попытался понять, кто же были эти индоарии, используя их язык. «Точно так же, как строение зуба несет информацию о происхождении животного, так и отдельное слово может многое рассказать об истории своего возникновения. Таким образом, название «лингвистическая палеонтология» идеально подходит к науке, которую мы имеем в виду».

Археологи по-прежнему пытались извлечь информацию из каждого найденного глиняного осколка, а филологи теперь учились получать сведения, анализируя слова. Например, удивительно похожие слова, означавшие березу, были найдены в санскрите, немецком, латышском, старославянском и английском языках. Это позволило лингвистам сделать заключение, что древний язык, от которого произошли все эти языки, должен был иметь слово, означавшее березу, причем произношение его также должно было быть близко к произношению соответствующих слов в этих языках. Сопоставляя слова, означавшие такие понятия, как лошадь, корова, коза и овца, историки, изучавшие язык, могли делать выводы о культуре и окружении доарийского народа.

Постепенно ученые пришли к выводу, что предшественники индоариев жили в степях Евразии, где-то между современной Южной Россией и Западной Турцией. Говорили они на гипотетическом языке, известном как протоиндоевропейский. Эти люди приручили диких лошадей, занимались скотоводством, став знатоками в разведении крупного рогатого скота, изобрели колесо со спицами и колесницы, запряженные лошадью. Они научились делать оружие и кухонную утварь из меди и бронзы. И вот отдельные группы этих людей, неустанно двигаясь на восток и юг, однажды попали в Индостан.

О появлении этих первых групп говорили их слова, оставленные в наследство последующим поколениям, об этом же рассказывали предметы, найденные археологами. Исследователи заметили в современных диалектах Индостана следы древнего, возможно, досанскритского индоевропейского языка. Это были слова, отличавшиеся от реликтовых слов в языках, на которых говорили обитатели горных районов на севере континента. Они стали лингвистическим свидетельством того, что индоарийская миграция в Индию имела несколько волн, причем первая волна по времени предшествовала или почти совпала с упадком Хараппской цивилизации. Следующие потоки миграции хлынули в Индию не менее чем шесть столетий спустя.

С тех пор как Уилкинс и Джонс впервые продемонстрировали Западу мощь и великолепие санскритской литературы, ученые не переставали ее изучать. В ее основных произведениях, в четырех Ведах и двух эпических поэмах, была представлена уникальная информация о древнейших временах, от которых не осталось никаких других прочитанных или расшифрованных памятников письменности. Однако, конечно, с точки зрения исторической достоверности, эти книги не были бесспорны, так как в них мифы и реальные события были перемешаны без всяких различий.

Первая из Вед – «Ригведа» – содержит 1017 гимнов, которые, по всей видимости, в первоначальной версии были созданы в первой половине II тысячелетия до н. э. Эти поэтические произведения выражали благоговейный ужас перед тайнами Жизни и Вселенной. Брахманы в устных сказаниях передавали их от поколения к поколению. В письменном виде эти стихи появились гораздо позже, самый ранний текст датируется уже XIV веком н. э.

«Ригведа» имеет два своеобразных дополнения – «Яджур-веда» и «Самаведа», содержащие подробные указания и правила жертвоприношений и декламации гимнов. Немного позже появилась «Атхарваведа», в которой были собраны магические заклинания против множества новых демонов и болезней, встречаемых индоариями на их пути через полуостров. После Вед появились две эпические поэмы – «Рамаяна» и «Махабхарата». Веды принято рассматривать как собрание божественных откровений об Истине, а эпос рассказывает о нравственных ценностях и правилах поведения.

Санскритские гимны древней «Ригведы» рассказывают не только о воинственных богах и армиях индоариев, штурмующих укрепленные города и поселения. Они говорят о всеобщих религиозных и философских проблемах, а также и о более прозаических и приземленных вещах. Здесь приведены четыре отрывка, показывающие высочайший уровень и поэтическую красоту этого выдающегося произведения древности.

ВОДЫ ЖИЗНИ

Воды, только вы приносите нам силу жизни.Помогите найти нам пищу, дабы смогли мыЦенить ее, как огромную радость.Позвольте нам пить ваши живительные соки,Как если бы вы были нашей любящей матерью.

ГИМН ИГРОКА

Никогда не бранила жена, не ругала меня.Ко мне и друзьям моим была благосклонна,Игральные кости лишь на одну не сошлись,И я оттолкнул от себя преданную жену.Свекровь ненавидит и отринула жена прочь.Несчастный ни в ком не отыщет сочувствия:«Как в старой лошади, годной лишь на продажу,Так в игроке не нахожу пользы».Теперь другие обнимают жену того,На чье богатство налетела стремглав кость.Отец, мать и братья твердят одно:«Мы знаем его! Свяжите его, уведите его!»

НЕБО И ЗЕМЛЯ

Небо и Земля, они хороши для всех. В них – Порядоки Поэзия Пространства. Между двух богинь, двух чаш,дающих жизнь, чистый бог Солнца движется в соответствиис законами природы.Большие, сильные и неутомимые, отец и мать защищаютВселенную. Эти две половины мира так же смелы и увереныв себе, как две очаровательные дочери, когда отец оденет ихв прекрасные одежды.

ГИМН О СОТВОРЕНИИ МИРА

Не было тогда не сущего, и не было сущего.Не было ни пространства воздуха, ни неба над ним.Что двигалось чередой своей? Где? Под чьей защитой?Что за вода тогда была – глубокая бездна?Не было тогда ни смерти, ни бессмертия.Не было признака дня или ночи.Нечто одно дышало, воздуха не колебля, по своему закону,И не было ничего другого, кроме него.Мрак был вначале, сокрытый мраком.Все это было неразличимой пучиной:Возникающее, прикрытое пустотой, —Оно одно порождено было силою жара.

Ведическая поэзия и религиозные медитации не помогли археологам в определении точных дат и географических реалий. Чрезвычайно интересные с литературной точки зрения описания событий без фиксации их во времени и пространстве были бесполезны для археологов.

Первая такая связь между поэзией и наукой была найдена тем же ученым, который впервые открыл миру сокровища ведийской литературы, – сэром Уильямом Джонсом. Ключ лежал во втором, случайно обнаруженном сэром Уильямом альтернативном названии реки Сон, впадавшей в Ганг далеко на востоке от города Патна. Джонс уже знал два очень важных факта: слияние Ганга и реки Сон когда-то было недалеко от Патны, но затем передвинулось к востоку, а древнее имя Патны было Паталипутра. Таким образом, когда он, читая одно из произведений санскритской литературы, наткнулся на реку Сон, названную рекой с «золотыми руками», или Хиранябаху, он осознал всю глубину и значение своего открытия, как могли это сделать лишь немногие ученые в то время.

Джонс решил перечитать произведения классической греческой литературы, чтобы попытаться найти в них аналогии и возможные связи с событиями, описанными в санскритских памятниках. Он считал, что самый лучший шанс сделать это даст изучение рассказов о точно описанном греками вторжении Александра Великого в Пенджаб в 326 году до н. э. Однако, как оказалось, это вторжение даже не упоминалось в санскритских текстах! Но Джонс обнаружил, что грек по имени Мегасфен, служивший одному из наследников Александра, дал подробное описание двора царя Сандракоттуса и столицы его государства, Палиботхры, расположенной у слияния Ганга и реки Эрранабоас. Если бы Джонс идентифицировал реку Сон, можно было бы отождествить Палиботхру и древнюю Паталипутру. Но это название, Эрранабоас, никак не соотносилось с рекой Сон до тех пор, пока Джонс не обнаружил, что эта река также имела имя Хиранябаху.

Дальнейшие исследования показали, что во времена Мегасфена царь, известный из ведической литературы как Чандрагупта, что соотносится с Сандрагуптосом, другим вариантом имени Сандракоттуса у Мегасфена, правил в городе Паталипутра (Палиботхра). Используя известные данные о правлении Селевка Никатора, правителя во времена Мегасфена, оказалось возможным определить, что коронация Чандрагупты Маури могла бы быть где-то между 325 и 313 годами до н. э. Основываясь на этом и используя перечень царей в ведической литературе, ученые смогли создать некую хронологию последующих исторических событий. Но, конечно, для датировки событий в значительно более далеком прошлом данных было явно недостаточно.

Несмотря на туманность и неопределенность деталей, относящихся ко времени и месту событий, Веды предоставляли внимательному читателю несомненно правдивый рассказ о своих индоарийских авторах, начиная с описания территории их обитания. В стихах «Ригведы» часто встречаются упоминания о пяти реках, давших свое имя Пенджабу (слово «Пенджаб» означает «Пять рек»), однако о реке

Ганг рассказывается только один раз и только в позднем гимне. Последующие Веды помещают родину индоариев гораздо дальше на восток, за рекой Сарасвати в долины Курукшетра в Доабе или на «землю между двух рек», Гангом и Ямуной.

Народ «Ригведы» характеризует себя как энергичных полукочевых пастухов, занимавшихся не только скотоводством, но и немного земледелием для прокорма своего главного богатства – крупного рогатого скота и лошадей. Они верили во всесильных богов, таких как Индра, бог войны, который, скача на своей колеснице и меча молнии, атаковал города и селения, а после битвы любил напиться допьяна сладким святым вином. Они верили и в бога огня Агни, который стал, в силу важности огненных жертвоприношений как для богов, так и для людей, посредником между ними. Таких богов у индоариев было много, причем каждое божество ассоциировалось с каким-либо явлением природы. Через преданность и служение всем этим богам – ритуалы описывались в Ведах почти на каждой странице – верующий стремился обрести единство своей души с богом, с силой, влияющей на людей и богов, с Космосом, старался постичь гармонию рождения, развития, затухания и возрождения. В «Ригведе» это состояние называлось Рита, в более поздних Ведах – Брахман. Только реализация этой вселенской энергии освобождала душу от нескончаемой цепи рождений, смерти и перевоплощений.

Индоарийское общество, описанное в первых Ведах, было разделено на три касты так называемых дважды рожденных – тех, кто прошел через таинства, необходимые для участия в ведических обрядах. Брахманы были экспертами в таких ритуалах, а также жрецами и поэтами. Кшатрии были воинами и вождями племен. Вайшьи, самые низкие из дважды рожденных, становились купцами и ремесленниками.

Со временем ведическая культура интенсивно развивается. В поздних ведических текстах и поэмах описывается использование изделий из железа (в «Ригведе» об этом не говорится совсем), плуга и множества зерновых культур – от пшеницы до риса. С ростом своей численности индоарии расселились на больших территориях, создали смешанные семьи с представителями местных народов. Одновременно росла и конкуренция между кланами и группами кланов, а также между индоариями и аборигенами. Эта конкуренция, включавшая в себя концентрацию ресурсов и применение силы, потребовала усложнения организации общества и его более выраженного расслоения.

В конце концов представители двух главенствующих каст – брахманы и военная аристократия – пришли к выводу, что они могут мирно жить, разделив сферы своей деятельности. Жрецы поддерживали свое превосходство, руководя всем, что было связано с религией и культурой, а каста воинов стала ответственной, кроме дел чисто военных, за политику и экономику. Таким образом, индоарийское общество разделилось на две части – духовную и мирскую, каждая из которых, в свою очередь, имела свою структуру. Ритуалы, обряды и жертвоприношения были разработаны еще более тщательно (и, конечно, систематизированы в ведических книгах), причем акцент делался на демонстрации преданности и верноподданничества кастам брахманов и воинов.

Эта система религиозных, философских и социальных принципов, нравственные нормы жизни, называемые Дхарма – «то, что поддерживает» или «то, что правильно», – стала фундаментом индуизма, который будет определять мышление и поведение индусов как в последующий период классической Индии, так и в наше время. Дхарма была проводником для каждой отдельной человеческой души – атмана – на ее пути к обретению единства, тождественности с Брахманом, источником всего сущего. В бесконечной череде жизненных циклов человек продвигался вперед или отдалялся от мокши, последнего состояния чистоты и освобождения, выхода из цикла перевоплощений. Чтобы достичь его, человек должен был посвящать себя ежедневному совершению обрядов для постижения высот веры, он должен был предаваться медитативным занятиям йогой, должен был внимать своему учителю – гуру и жить праведно и самоотречение.

Но если кто-то терпел поражение на этом трудном пути в данной или предыдущей жизни, карма – закон причины и следствия, действующий во всех жизнях, – настигала его.

В поздних Ведах говорится, что кроме представителей уже описанных каст существуют люди, не обладающие положением и привилегиями дважды рожденных. Эти люди, шудры, самые презренные в обществе, были не только лишены права участвовать в ритуалах просветления, к ним относились как к имуществу высших каст, как к домашнему скоту или утвари. Расслоение индоарийского общества, поначалу основанное на способностях его членов, утвердилось в жесткой наследственной кастовой системе с привилегированными высшими классами и гильдиями ремесленников, а также лишенными всех гражданских прав слугами, названными «неприкасаемые». Каста «неприкасаемых» сохранилась и до наших дней.

Брахманы поддерживали свой высокий статус тем, что только они могли проводить религиозные обряды и руководить совершением ритуалов. Они и только они хранили в своей памяти Веды и передавали их следующим поколениям. Брахманы требовали следовать священным писаниям в каждом возможном случае и при этом взимали немалую плату за услугу найти нужный совет в Ведах. Они оказывали давление даже на всесильных вождей племен, высасывали богатства из класса торговцев и делали все, чтобы шудры, лишенные права участвовать в религиозных обрядах и даже наблюдать их, оставались на дне общества.

Существование этого жесткого, незыблемого разделения общества и власти объясняет одну из тайн Темной Ведийской эпохи – отсутствие больших городов. Когда правящий класс живет в союзе с классом жрецов, а их власть осуществляется так, как определено ритуалом, четким законом, нет настоятельной потребности для создания сложной общественной администрации. Когда накопление богатства строго контролируется, нет необходимости в торговых центрах. Таким образом, в обществе, описанном в «Ригведе», жизнь должна была сосредоточиться в деревнях и религиозных центрах. И действительно, археологические находки, относящиеся к раннему ведическому периоду, подтверждают это.

Таким образом, при изучении Вед может быть получена скупая, но довольно ясная картина процесса развития индоарийского общества. Однако без ответа остается вопрос – а кем же были люди, жившие на этих территориях и противостоявшие индоариям, как все эти народы взаимодействовали друг с другом? По этому вопросу Веды не говорили ничего конкретного, называя всех неариев такими общими именами, как, например, «пани» и «дасуи». Иногда добавлялись презрительные определения типа «темнокожие» или «курносые».