Вервольф перед Рождеством

— Несколько тысяч. Точную цифру не помню.

— А почему не всех? Я думал, это и есть ваша работа.

— Это было бы нецелесообразно, — ответил святой в красной шубе, грустно покачав головой. — В наши дни я персонально посещаю только определенных детей — тех, кто больше других нуждается в надежде, милосердии и утешении.

— А остальные? — рычащим голосом спросил Мэтт. — Они ничего этого не заслуживают?

— Заслуживают, конечно. Но у меня очень много помощников и нет необходимости стараться посетить каждое дитя. На планете, знаешь ли, шесть миллиардов человек.

— Так много?

Санта кивнул:

— Так много. Конечно, многие в меня не верят, и я не могу войти туда, где нет обо мне веры или памяти — пусть даже памяти о вере, как у тебя, Мэтти. На мою прежнюю территорию врываются атеизм и прагматизм, а еще, конечно, коммерциализм.

— И это вам мешает?

— О нет. Как ты думаешь, кто это начал? Вся эта магазинная горячка и взрыв рекламы — коммерциализация Рождества, которую осуждают столь многие, — невероятно облегчила мне работу. Любое дитя, которое надеется и верит, получая от родителей подарок с надписью «От Санты», в некотором смысле получает его от меня. Важен именно Дух Рождества, а не размер или происхождение подарка.

— По мне, похоже на жульничество, — буркнул Маттиас.

Синтерклаас погладил бороду и залез в сани.

— По мне, отлично работает. Но я не знал, что ты такой традиционалист, Мэтти.

— И вовсе нет! — рявкнул вервольф и хотел еще что-то добавить, но Санта-Клаус покачал головой и взялся за вожжи.

— Разговоры — вещь хорошая, но у нас впереди еще куча работы, мой лохматый друг. Трогай!

И он дернул вожжи, снова направляя упряжку в небо.

Они летели между звездами и землей, и Маттиас улучил момент цапнуть кусок звездной пыли, сыпавшейся сверху, и тянул сани вверх и вокруг по огромной взмывающей петле, — просто посмотреть, не свалится ли человек в красном и его груз подарков. Но Святой Николай только вцепился в сиденье, как клещ, и смеялся:

— Хо, хо, хо! Отлично, Мэтти!

Они мчались, убегая от терминатора, и погода стала влажной и туманной, но ни упряжку, ни погонщика ее не беспокоил холод. А вот туман — другое дело.

— Ох ты беда! — пробормотал Санта. — Вот теперь и правда не хватает Рудольфа — этот его нос светил через самый густой туман. Надеюсь только, не заблудимся в дымке.

— У меня есть нос, — напомнил Мэтт.

— И очень красивый, но в темноте не светит, дорогой мой мальчик. Как же нам найти дома достойных детей, если я их не вижу?

— Я наверняка их могу найти по запаху.

— Правда? Хм… в большинстве таких домов пекут пирожки, но в это время года их пекут чуть ли не всюду.

— А еще надежда. Вы говорили, что у ваших выбранных детей есть надежда.

— Да. И вера. Но ни у той, ни у другой нет запаха.

— Еще как есть, — возразил вервольф, припомнив. — Надежда пахнет как отчаяние перед тем, как прогоркнуть. Вера — как свечной воск с ладаном. Вот это я и чувствую.

Еще он чуял запах спящих детей, и пряников, и еловых ветвей возле горящих в печи дров. И был уверен, что так может пахнуть только в доме, полном Рождества. Во всех других… но он не стал ничего говорить. У Наездника свои секреты, а у Маттиаса свои. Он не собирался всем сообщать, что «рождественская радость» придала его носу не менее волшебные свойства, чем лапам.

— Правда? — спросил Синтерклаас. — Ну, тогда веди!

Принюхавшись, вервольф фыркнул и зарысил по воздуху, идя за учуянным запахом, виляя среди высоких домов, над верхушками деревьев, и наконец на ту крышу, где упряжка остановилась, отпуская Санту на его работу.

Вернувшись, человек в красном подошел к оленям и стал раздавать из кармана печенье.

— Вот вам, мои добрые друзья. Вы отлично поработали, и время угоститься, потому что еще много впереди работы, так что подкрепляйтесь! — Он подошел к Мэтту и достал пряничного человечка.

Вервольф понюхал пряник и чихнул.

— Я бы предпочел детей — они вкуснее. Если ты можешь входить во все эти дома и все это делать, чего ж ты соглашаешься на молоко с печеньем? Ты же все можешь получить. Если бы я такое мог, я бы это отродье прямо в колыбели жрал.

Епископ Мирликийский нахмурился:

— Я этого делать не могу. Я святой покровитель детей, и обидеть их не мог бы никогда.

— Но ты же посылаешь Черного Питера их наказывать. Как вот меня.

— Ты отвратительно себя вел, Мэтти. Детей нужно иногда поправлять — чтобы знали, что хорошо и что плохо. Это все родители знают. У тебя не было родителей и не было никого, кто тебе сказал бы, что ты поступаешь дурно.

— У меня были приемные родители и полная школа монахинь — чтобы меня поправлять.

— Очевидно, этого было мало — учитывая результат. И после всего, что я для тебя делал… ладно, дело прошлое. Пора нам.

Святой Николай почесал Маттиаса за ушами и пошел к сиденью кучера. Тень Черного Питера от него не отставала. На краткий миг черный человек показал лицо и подмигнул Маттиасу, злобно усмехаясь.

Раздосадованный и слегка испуганный, но уже успевший проголодаться после Рудольфа, вервольф заглотал пряничного человечка в два приема. Конечно, северный олень вкуснее, но и так сойдет. И снова сани пустились в путь, а Маттиас продолжал вынюхивать путь в тумане.

Они навестили еще несколько окутанных туманом зданий, и выплывали уже из дымки над замерзшим озером, когда снизу, со льда донесся до саней горестный звук.

— Тпру, Мэтти! — крикнул человек в красном. — Найди, откуда это!

Вервольф, насторожив уши, прислушался к тонкому плачу. Да, вот оно: чей-то голос, одинокий среди льдов, замерзает и жалуется. Маттиас устремился вниз, на голос несчастного, вспоминая, как раньше мчался на такие же крики и отрезал от стада слабых и раненых животных — или людей.

Олени навалились изо всех сил, стараясь угнаться за мощными скачками вожака, летящего к скованному льдом озеру, спускавшегося кругами, все ниже и ниже, пока легче гагачьего пуха не коснулся треснувшего льда. На льду, рядом с прорубью, лежала маленькая фигурка. А рядом с неподвижным телом извивалось еще меньшее, сообщая громким плачем о своем горе.

Маттиас никогда бы не подумал, что святой в красном может так быстро двигаться, но Святой Николай выскочил из саней, едва успев остановиться, и побежал по коварному льду к лежащему возле полыньи ребенку. Он присел, поднял мертвого ребенка, прижал посиневшим лицом к красному суконному плечу.

— Питер! — рявкнул он. — Черный Питер, негодяй, принеси книгу и мой жезл!

Маттиас принюхался к ревущему призраку мальчика:

— Что с тобой случилось? — спросил он. Юный призрак шмыгнул носом и заморгал:

— Мне какой-то человек предложил подвезти из школы домой, но домой не привез. Он мне сделал больно и бросил тут. Я молился, молился, чтобы кто-нибудь пришел…

— И поздно, — сказал Мэтт с рычанием в голосе.

— Никогда так не говори, Маттиас! — одернул его Святой Николай. — Тем более в Рождество.

Он протянул руки Черному Питеру — тот дал ему черную книгу и золотой пастуший посох.

Святой покровитель детей посмотрел на печального призрака и открыл книгу.

— Сейчас, Хосе, мы все это исправим.

Мэтт вытянул шею, стараясь рассмотреть, что там в книге. Увидел желтоватую страницу, а на ней — единственное имя: Хосе-Мария Антонио Гутьерес.

Санта-Клаус заговорил долгими латинскими фразами, извивающимися в воздухе, и земля задрожала, когда святой поднял посох. Слова превратились в сверкающие искры, закружились хороводом, заблестели, падая на страницу и на маленького Хосе, и красные чернила потекли.

И еще заговорил Синтерклаас чужими словами, и чернила замерцали, коричневея, желтея…

Призрак ахнул — и ребенок на руках святого вздохнул. Переливающиеся слова заполнили воздух и запылали белым светом, и епископ опустил посох. Он коснулся им мальчика — и раздался звук далекого пушечного выстрела, крик ангелов, и сам воздух вокруг загорелся!

Маттиас отпрыгнул, а мальчик на руках у Санты закашлялся и открыл глаза. Маттиас поискал взглядом призрака — но нигде не увидел. Посмотрел в книгу — и увидел, что имя теперь написано золотыми чернилами, сверкающими, как новая монетка.

Хосе посмотрел — и ахнул от изумления.

— Папа Ноэль!

— Счастливого Рождества, Хосе, — ответил Дедушка Рождество. Посмотрел на Мэтта и Черного Питера, потом снова на ребенка. — Ты очень далеко от дома, но я тебя отвезу.

Святой и его тень уложили мальчика в сани, Маттиас и олени потащили экипаж в небо, покрывая милю за милей к югу, над желто-красными каменистыми пиками каньонов Нью-Мексико и опустились на траву стадиона, откуда Дедушка Мороз понес мальчика домой. Он передал ребенка на попечение заплаканных отчаявшихся родителей, которые не поняли, как далеко завезли их ребенка, и что перед ними настоящий Санта-Клаус, а не халтурщик-артист.

Черный Питер ворчал, перелистывая книгу рядом с Мартином и глядя издали — никому не хотелось объяснять присутствие волшебных саней с восемью оленями и вервольфом, и уж точно черной тени с горящими глазами.

— Ну, вот, теперь никогда конца не услышу, — бурчал Черный Питер.

— А? — переспросил Мэтт. — Конца чего?

— Еще узнаешь… — Черный человек быстро огляделся, раскрыл книгу и показал. — Вот, смотри, только быстро. А то епископ сейчас вернется.

Маттиас посмотрел и увидел на странице собственное имя. Рядом с ним стояли три золотых звезды, а само имя было грязно-коричневым от тоненьких золотых потеков на краях букв, следом красная буква «X» и ряд черных птичек, заканчивающийся тоже буквой «X», большой и черной. Вервольф догадался, что звездочки наверняка означают годы его юности, а черная буква — тот год, когда он отверг Рождество.

— Это что? — Ткнул он лапой в красную букву. Черный Питер осклабился — зубы как ножи. Мэтта пробрало дрожью ужаса от такой улыбки.

— Это когда ты умер, Мэтти-малыш.

— Но я не мертвый! И не помню, чтобы умирал.

— А ты подумай, что ты только что видел…

Книгу захлопнула рука в красной перчатке. Святой Николай вырвал книгу у своего спутника.

— Ну-ну, Питер! Не пугай бедняжку Мэтти, он сегодня очень хорошо поработал. Это имя с вечера было написано угольно-черным, и мы еще поговорим, откуда взялась эта чернота…

— Расскажи про букву «X»! — зарычал Маттиас.

Дедушка Мороз ответил тяжелым вздохом.

— Долго рассказывать, а солнце нас догоняет. Когда-нибудь в другой раз, чтобы нам не застрять здесь на Рождество.

— А я не застряну, — возразил Маттиас. — Мне не нужна волшебная упряжка, чтобы лететь домой — я и так дома, или рядом с ним.

Мэтт сгорбился, ощетинился, припал к земле, готовый прыгнуть на человека в красном и совершенно забыв об упряжи.

Святой Николай посмотрел на небо на востоке, потом снова на вервольфа. Маттиас не видел никаких изменений в цвете ночи, но, наверное, это приходит с опытом. Как и умение проникать в дома.

— Хорошо, — согласился Санта. — Ты знаешь, что я — святой покровитель детей. Так случилось из-за того зла, которое сотворил вот этот человек. — Он показал на Черного Питера, тот ответил злым взглядом. — Когда я был епископом мирликийским, в одной деревне пропали трое мальчиков. Это были закадычные приятели и проказники, так что сперва никто их не хватился, думая, что они затеяли очередную шалость. Но их долго не было, и родные начали беспокоиться. В других деревнях в то время был голод, и многие впали в отчаяние. Больше всего страдал сам город, ибо слишком было много ртов, и не хватало провизии из деревень и с приходящих судов.

Я купил у одного капитана груз зерна. Он был предназначен могущественному властителю, чьи земли располагались дальше по берегу, но капитан продал мне его ради милосердия, и это было угодно Богу. За доброту Господь возместил ему проданное зерно, и он не был наказан грозным хозяином за нехватку.

Люди плакали от радости, но среди этих радостных слез я услышал горький плач печальных родителей о пропавших детях. И еще другой звук — голоса самих мальчиков, умоляющих о жизни.

Я пошел на звук этих мольб и пришел к дому мясника — жирного и злого мясника по имени Рупрехт, — святой грозно посмотрел на свою тень, — который заманил мальчишек в дом, убил их и разделал как туши. Куски он засолил и хотел продавать как солонину своим согражданам. Прибытие зерна заставило его отложить свои планы, поэтому я нашел убитых мальчиков на месте, воскресил их из мертвых, и отослал к родным. Рупрехт во искупление своих грехов сделался моим помощником. Он ведет списки и наказывает плохих детей, чтобы они не выросли такими, как он. Я его теперь называю Питером, чтобы не напоминать о его злодейском прошлом. Может быть, это было ошибкой, — добавил святой, сурово глядя на черного человека.

— Теперь ты видишь, что у меня есть власть возвращать детей к жизни, но только однажды и только на Рождество. Тебе было три года, Маттиас, и твоя семья погибла в пожаре. Это случилось как раз на Рождество. Твоих родителей я спасти не мог, потому что у меня нет такой власти, но я оживил тебя. Ты всегда был хорошим мальчиком.

— И ты меня оживил — зачем? — взревел Маттиас. — Чтобы я стал сиротой, которого все ненавидят? Ругают, что выжил, когда родители погибли? Перебрасывают из приюта в приют? Чтобы мучился от нищеты и голода? Это и был твой дар — единственный дар, могу заметить! За все эти годы ты мне ни разу ничего не подарил!

Олени шарахнулись от разъяренного вервольфа, сбиваясь в кучку.

Святой Николай поднял руки, успокаивая оленей, потом нахмурился и посмотрел на Маттиаса:

— Ты их не получал? Я тебе каждый год приносил. Мелочи, конечно, но я думал, ты поймешь. Я не мог их делать слишком заметными, но они были. У тебя всегда ботинки были по ноге. Красное пальтишко тебе на пятилетие с пожарной машинкой в кармане…

— Не было у меня пожарной машинки! И красного пальтишка тоже не было! — Олени вздрагивали от испуга, сани пошатывались от яростных рывков Маттиаса. — Ботинки жали и текли. Монахини меня били линейкой по рукам до крови, и каждый день все мы ложились спать голодными, кроме сочельника, когда нам люди приносили ненужную им еду! Ты меня воскресил и бросил жить в аду. Что ты за святой после этого?

Агиос Николаос посмотрел на Черного Питера:

— А ты что на это скажешь?

Каратель плохих детей только покачал головой, но в красных глазах мелькнул огонек.

— Мы к этому еще вернемся, Черный Питер, помяни мое слово.

Санта отвернулся, обнял яростного вервольфа, шепча ласковые слова, успокаивая. Маттиас рвал человека в красном зубами и когтями, выл и рычал от гнева и отчаяния, но раны от его клыков заживали тут же.

Наконец вервольф в изнеможении опустил голову на снег. Санта-Клаус сел рядом.

— Маттиас, мне очень, очень жаль. Но я могу спасти дитя только однажды, после этого оно должно спасать себя само. Ты был хорошим мальчиком, и я не могу понять, почему ты стал плохим. Потом ты перестал быть ребенком, и я долго, очень долго не знал, что с тобой сталось. У меня много есть еще обязанностей, помимо Рождества, я покровитель многих вещей, и, наверное, я упустил тебя из виду. Но ты не был ни моряком, ни пекарем, ни узником, и ты не думал держать лавку или переехать в Грецию. Ни одна из моих сфер влияния не могла быть тебе полезной, и я сам был виноват, что смотрел недостаточно внимательно. Но сегодня ты оказался здесь, и у меня появилась еще одна возможность. Я пытался тебе помочь. И вот, Маттиас, сейчас мне нужна твоя помощь.

— Не хочу я тебе помогать. И «рождественская радость» на мне уже выдохлась, — буркнул Мэтт.