Кабульский трафик

Мужчина сделал характерный жест. «Пуштун» откинул полу накидки, достал из кармана свернутую в рулончик и перевязанную резинкой пачку купюр местной валюты.

– Говорят на «инглиш», – глядя на деньги, сказал кабульский «полисмен». – В камуфляже. Охрана. Хариджи[26]. Охраняют вместе с нашими этот район. Но наших в глубь самого квартала не пускают. Даже полицию.

– Какая эмблема? Что написано у хариджи вот здесь? – «Пуштун» коснулся груди. – Мне это надо знать.

– Я скажу. Но сначала заплати.

«Пуштун» передал собеседнику деньги. Тот, сняв резинку, пересчитал. Хотя и не с такой сноровкой, как промышляющий на ниве валютного обмена Ахмад, но тоже довольно шустро прошуршал купюрами. Деньги тут же исчезли, как будто их и не было.

– На рукаве куртки и на униформе у них эмблема... Вот такая... – Мужчина сжал пальцы в кулак. – А написано... Я сам неграмотный...

Он подошел к покрытому толстым слоем пыли зеркалу.

Присев на корточки, стал водить по нему указательным пальцем. Закончив, поднялся на ноги.

Прорезанные в пыльном слое, угадывались – и вполне читались – четыре буквы латинского алфавита: AGSM.

– Очень хорошо, – сказал «пуштун». – Посмотри на этих людей... Кого-нибудь из них ты видел? Кто-нибудь из них тебе знаком?

Он вытащил из бездонных карманов халата несколько фотоснимков. Не выпуская их из рук, стал показывать фото местному «полисмену», решившему подзаработать на продаже информации.

– Узнал? Кого именно?

– Большие люди, – облизнув губы, сказал местный. – Очень, очень важные... Надо заплатить!

– Только что передал тебе деньги.

– Мало. Очень большие люди.

«Пуштун», выждав несколько секунд, вновь полез под накидку. Теперь в его руке появилась пачка зеленых купюр... Он демонстративно перегнул их, потом встрянул, как будто сам намеревался пересчитать, сколько ж там зелени, в той пачке.

– Я заплачу. Если будет за что.

– Двоих знаю. Очень большие люди. Даже имена их называть опасно.

– Я никому не скажу о тебе. Ты никому не скажешь обо мне. Ты мне расскажешь о них. Я дам тебе денег. И мы больше никогда не встретимся, если, конечно, ты не захочешь заработать еще денег.

– Это очень опасно.

– Я это уже слышал.

– Ладно, скажу...

Мужчина жадно поглядывал на зажатые в кулаке пуштуна зеленые банкноты. Он успел увидеть, что купюры в этой пачке – стодолларовые...

– Ну что? Так и будем стоять? Или мне поискать другого человека?

– Скажу. Одного их тех, кого ты показывал, зовут Фарход Шерали – большой человек. Его брат – друг Хамида Карзая, министр внутренних дел!

«Был министром, но на время отставлен, – подумал «пуштун». – Хотя возможностей после его ухода с официального поста их клан не потерял, наоборот. Старший брат Фарход со времен гибели Масуда слывет едва ли не самым авторитетным среди таджикского крыла. Карзаи – пуштуны, но и с другими считаться им приходится. Американцы, британцы и местные кланы бросили северянам жирный кусок: те со своими сородичами обеспечивают поставки героина через Таджикистан в Россию...»

– У него там дом? В том районе, где ты дежуришь?

– Да. Большой дом. Самый большой и самый красивый.

– Покажи. Отсюда должно быть видно, так?

– Деньги?

– Сначала информация!

Мужчина с опаской подошел к пустому оконному проему. Выглянул осторожно, остерегаясь чужого взгляда. Да и не очень полезно это для здоровья – в Кабуле – высовываться в пустой оконный или дверной проем...

«Пуштун» встал с другой стороны проема. Мужчина сказал:

– Ты знаешь, где находится блокпост?

– Да.

– Видишь его?

– Конечно.

– Четвертое от него здание. Вправо! Большой дом, похож на дворец!

«Пуштун» несколько секунд разглядывал хорошо видимые отсюда, с этой точки, окрестности района Вазир Акбар-Хан. Отсюда, от трущоб и руин «Маленького Пакистана» до ближайших особняков и посольских резиденций самого фешенебельного района афганской столицы – не более трех километров по прямой. Жахнуть бы из «безоткатки» или с ракетного станка... Но никому такое почему-то не приходило в голову. При короле Мухаммеде Захир-Шахе, при революционерах, при «шурави» и Наджибулле, при моджахедах, при талибах и при нынешней оккупационной власти Вазир Акбар-Хан всегда был самым спокойным районом Кабула. Все последние годы высокоразвитая молодая цивилизация методично раскатывала, вбивала Афганистан в пыль, в грязь, опрокинув в итоге большую часть местного люда в пещерный век вслед за еще более древним Ираком. Взлетали в воздух транспорты конвоев, летели пылающими факелами к земле военные и гражданские самолеты; кварталы и дворцы переходили из рук в руки, превращаясь в руины, в нагромождение камней... Но кварталы Вазир Акбар-Хан, расположенные там фешенебельные особняки и резиденции за все эти годы практически не пострадали. Здесь не было ни одного серьезного подрыва. Здесь ни разу, ни при какой власти, ни при кажущемся безвластии не велись уличные бои...

«Пуштун» и без оптики отлично видел то здание, на которое только указал афганский «мент». Фарход Шерали построил для себя едва ли не самый шикарный особняк среди всех «новоафганцев».

Они отошли от оконного проема вглубь пустующего жилья и продолжили разговор.

– Расскажи о втором из тех, кого ты узнал.

– Американец.

– Хорошо. Что еще можешь добавить?

– Хатарнак![27] – отрывисто сказал мужчина-афганец. – Сначала заплати!

«Пуштун», выждав еще время, передал наконец своему новоявленному информатору десять стодолларовых купюр.

– Как его зовут, этого американца? Ты слышал, как к нему обращались те, кто с вами совместно охраняет богачей.

– Да, слышал. Его зовут – босс.

– Ну это понятно.

– Он приехал в Кабул два года назад...

– Как его зовут?

– Он сначала был старшим охраны у «частников».

– Что у него написано на бэйдже? Ты должен был видеть. Охрана носит нагрудные «бэйджи»! Ты знаешь, что такой бэйджик?

– А потом он уехал... Или его перевели куда-то.

– Еще раз спрашиваю, брат: как его зовут?

– А месяц назад он вернулся... И стал совсем большим человеком! И опять уехал...

– Уехал?

– Да. Десять дней назад. Была как раз моя смена, когда машины проезжали через блокпост.

– Он служит в той же фирме, эмблемой которой является «кулак»?

– Не знаю. Я не видел его больше в форме и с оружием... Его охраняют свои – американцы. Но не военные. Он живет, кажется, у Шерали...

– Уверен?

– Видел, как туда ехали. Видел не раз, как они вместе выходили из машины и шли в дом. Красивый дом... Дворец, да. Говорят, там даже бассейн есть.

– Ты все еще не назвал мне его имя.

– Хатарнак! Он – гость больших людей, он равный с ними. Я неграмотный... На бэйдже у него были такие буквы...

Мужчина вновь опустился на корточки возле зеркала. И пониже прочерченных чуть ранее в пыльной патине букв вывел:

RICHARD DOCKINS

Затем, дав «пуштуну» возможность прочесть эти буквы, стер рукавом запись и остатки пыли на покрытой патиной поверхности зеркала.

...Спустя час после первого визита к дукану вновь подкатили машины. Наверное, «шурави» что-то забыли купить или примерить в первый свой визит, а теперь вот вспомнили. И вернулись.

Из «Лендровера», припарковавшегося почти вплотную к дверям дукана, выбрались двое мужчин. Пробыли в магазине они недолго по местным меркам. Минуту или две. Трое вышли из дукана, уселись в джип. Внедорожники покатили в сторону «родного» района Дар уль-Аман...

В тот же день вечером на стол главе Третьего управления ГРУ ГШ МО легло донесение из Кабула. С грифом и в одном экземпляре – «лично в руки». Генерал-майор тут же набрал телефон первого заместителя главы ГРУ. Информация о кабульских связях и возможностях Ричарда Доккинза, как и о его главном местном партнере «Седом», полученная в несколько приемов, представляла большую ценность.

Тревожило лишь одно: никаких следов пребывания Ивана Козака в Кабуле, равно как в местном филиале фирмы AGSM, обнаружить пока что не удалось.

ГЛАВА 10

7 января, Кабул.

Золотая клетка оказалась крепкой. Истекло ровно полмесяца, как сотрудника охраны Romeo перенесли на вертолете из ада в некое подобие Эдема... Козак все еще пребывал в неведении относительно того, зачем его сюда доставили. Он мог лишь гадать, каких ходов следует ожидать далее от Доккинза и тех больших шишек, кто решает судьбы таких маленьких человечков, как он. От тех, кто двигает фигуры, кто разыгрывает комбинации и устанавливает собственные правила.

Кроме странного и явно проверочного разговора «мажордома» и Жанны на фарси в самый канун Нового года, заставившего его изрядно понервничать, ничего чрезвычайного и просто даже мало-мальски интересного более на вилле не случилось, не произошло.

После совместной встречи Нового года под искусственной, но красивой елкой, после столь многообещающего знакомства, Жанна вновь дематериализовалась. Исчезла. «Уехала по своим делам, – сказал Юсуф, когда он поинтересовался настроением и самочувствием дамы вечером первого числа. – Она свободный человек... Ах да. Просила передать вам привет и благодарность за интересную компанию».

Все эти дни Иван подумывал о побеге. Имея соответствующую квалификацию, он все же понимал, что шансы покинуть «золотую клетку» и остаться в живых равняются долям процента. Он способен придушить трех мужиков из обслуги, включая Юсуфа. Он способен убить любого из них голыми руками. Он может нейтрализовать их при помощи подручных средств или вывести из строя на некоторое время, не прибегая к крайним мерам. Сделать это было легко. Он уже убедился, что люди это не простые, прошедшие подготовку. Они четко следовали правилу «по трое не собираться». Они внимательны, они начеку. Одного прихватишь, другой или оба оставшихся могут тут же поднять тревогу. И именно это они и сделают, можно не сомневаться. Да и про хонум не стоит забывать. Дом и двор – это видно из окон – напичканы камерами видеонаблюдения. В помещениях самой виллы установлены «скрытки»; две миниатюрные камеры он ненароком обнаружил в столовой и в бассейне.

На ночь внешние двери и даже некоторые внутренние проходы блокируются. Впрочем, не все двери здесь можно открыть даже днем. И это тоже понятно и объяснимо.

Ограда и некоторые конструкции рядом с ней оборудованы датчиками движения. Наверняка имеется и пульты наблюдения: местный и дистанционный, а также тревожная сигнализация. Рядом с виллой постоянно дежурят две или три машины с охраной. Соседние виллы и резиденции укреплены и охраняются столь же тщательно. Да и весь квартал в целом непрерывно патрулируется, все подходы перекрыты блокпостами.

Быстро поймают. Доставят обратно в наручниках. Или пристрелят при попытке к бегству, поскольку народ здесь суровый и нервный. Да и надо ли ему это? Из Эдема не принято убегать. Из рая – изгоняют, причем за излишнее любопытство и дурное поведение.

* * *

Пятнадцатый для него день на вилле начался, как обычно. В девятом часу утра некто распахнул створки золоченых дверей. Ханума, ступая бесшумно босыми ступнями по исфаханскому ковру, вкатила в апартаменты серебряную с золотой насечкой тележку. Раздернула шторы, выключила светильник. Увидев, что постель уже пуста, застелила ее. Сервировала завтрак на одного человека, переставив тарелки, вазу с фруктами и кофейник из тележки на стол. Когда из ванной комнаты вышел уважаемый гость, чьи бедра были обернуты влажным полотенцем, она приветливо и как-то покорно улыбнулась. Потом уже знакомым ему манером сняла, стряхнула с себя свои невесомые и почти прозрачные одеяния... По обыкновению молча, не произнося ни единого звука... Предстала перед ним во всей наготе на фоне стрельчатого окна, из которого сочится неяркий свет занимающегося январского дня. Ладная, гладкая, как статуэтка, с эпилированным лобком, тонкой талией и маленькими острыми грудками. На правом запястье ажурный золотой браслет, в пупок вставлен «камушек»...

Подошла ближе. Заглянув сверху вниз в глаза, попыталась избавить «уважаемого гостя» от влажной ткани, оборачивающей его чресла.

Козак вздохнул про себя. Легко перехватил горячую смуглую руку... Прижал девушку к себе – на мгновение ощутив и ее острые соски, и пахнущую восточными благовониями кожу. По-братски потрепал хонум по тугой щечке. Потом, шлепнув по округлой попке, отстранился и направился к шкафу-купе – одеваться.

– Ханума, у меня есть девушка, – сказал он по-русски скорее для себя, чем для этой пигалицы. – Она далеко отсюда... в северных землях. Там, где много снега и откуда я сам родом. Ты красивая... милая... хорошая! Но у нас, Ханума, не принято одновременно жить сразу с двумя.

* * *

Иван позавтракал яичницей с ветчиной. Неторопливо выпил чашку кофе. Хонум прибрала посуду в тележку и скрылась вместе с ней за дверью.

Козак подошел к окну, снабженному поляризованными и, вдобавок, армированными стеклами. К виду, который открывается из этого окна, он уже вполне привык. Кабул, возможно, не самый красивый город Востока. Особенно, если учитывать, что здесь творилось – и продолжает твориться – уже многие годы. Но сама местность, эти коричневато-серые горы, за которыми вырастают заснеженные вершины Гиндукуша, эти открывающиеся дали даже сейчас, в этот серый январский день, оставляют после себя ощущение суровой, не всем понятной, чуждой для иноземцев красоты...

Иван глядел в окно рассеянным взглядом и думал о своем. Он по-прежнему не понимал смысла всего происходящего. Зачем его вообще держат на этой шикарной вилле? Этот вопрос не давал ему покоя.

Ну ладно, размышлял он, то, что не пустили в расход после ЧП на объекте, как это произошло с охранником Echo, которого забили до смерти и вышвырнули из вертушки в ущелье, еще как-то можно себе объяснить. Охранник Romeo не совал нос в подземный уровень, соблюдал все правила, вел себя на этом странном объекте как паинька. И даже в ту злополучную ночь, когда застрелился гребаный Papa, у него хватило ума не шастать по бункеру и не лезть в зону-»запретку». Как это, по-видимому, сделал тот, кто частенько употреблял выражение kurwa maж...

Тогда зачем его вывезли из объекта? Оставили бы там, в бункере, как оставили на месте фрика Zulu. Ну а если вывезли, если решили перевезти в другое место, то почему, спрашивается, не доставили в какой-нибудь ближайший филиал фирмы, где Иван Козак мог бы после карантина или проверки, если бы на то была воля начальства, служить дальше? Или дожидаться там оказии и транспорта, который доставил бы его в другую точку, в другую страну. Но этого не сделали. Почему?

На ум пока приходил лишь один ответ. Он – более не рядовой сотрудник частной охранной фирмы, не обычный контрактник, не простой ландскнехт-наемник, каковых в Ираке и Афганистане нынче служит как минимум столько же, сколько и в регулярных войсках, а его выделили из числа прочих, подняли статус, и явно к чему-то готовят.

Кто за всем этим стоит? Ричард Доккинз, его бывший коллега по иракскому филиалу фирмы AGSM? Человек, державшийся там до поры в тени?.. Очень даже может быть. Хотя и не факт.

В который уже раз Иван прокрутил в мозгу ленту собственной жизни. Вернее, тех ее эпизодов, которые он считал ключевыми, важнейшими для понимания того, что с ним происходит «здесь и сейчас».

Его ведь могли пристрелить или забить до смерти еще раньше. Это могло случиться полтора месяца назад. На другом объекте, точное местонахождение которого ему не известно и по сей день. Там, на том секретном объекте, куда троих сотрудников – а именно Майкла Сэконда, Ивана Козака и Васыля Шкляра – после того, как их прихватили в Бориспольском VIP-терминале, доставили после перелета на реактивном лайнере делового класса «Гольфстрим-IV».

Иван прикрыл веки. Он вновь – в который уже раз – стал перебирать в памяти ключевые моменты самого драматичного, пожалуй, дня во всей его жизни. Того ноябрьского дня, когда его жизнь не раз висела на волоске.

* * *

С момента, когда Доккинз и его группа перевезли троицу задержанных из аэропорта N (Иван и сейчас не знает, в каком городе и в какой стране или на какой авиабазе могло быть) на некий спецобъект, минуло не менее часа.

Пока что эти люди занимались бывшим боссом Сэкондом и его телохранителем Шкляром. Последнего, кстати, начали зверски избивать буквально с первых секунд, едва их привезли на этот объект и выгрузили из микроавтобуса в наручниках и в надетых на голову мешках.

Козака швырнули в коридоре, как мешок с картошкой. Некоторое время было довольно шумно. Но когда Сэконда и Шкляра развели по разным помещениям, повисла зловещая тишина. В груди бухает сердце; в ушах звонкими молоточками отдается кровоток. Неслабый такой выброс адреналина... Какое-то время Козак прислушивался к звукам. Потом осторожно переменил позу, усевшись на полу поудобней.