Он быстро, рывком отвел глаза, в следующий миг ладонь с лягушкой оказалась прямо перед ней, еще в следующий что-то булькнуло у Дины в горле, она с размаху ударила его по руке и, что-то крича и захлебываясь в рыданиях, вцепилась в него, царапаясь, молотя стиснутыми кулаками и ненавидя, ненавидя до темноты в глазах, до потери сознания...

Она не помнила, как ее оторвали от Марата, как вытащили на берег и уложили на песке. Она царапала и подгребала к себе песок, задыхаясь от рыданий, вся извивалась от усилий выплеснуть, выгнать из себя эту жуткую тоску. Она не помнила, как Зотиков носил в купальной шапочке воду и лил ей на голову, как Скородумов, удерживая ее руки, пытался заглянуть ей в лицо белесыми от страха глазами и бормотал заикаясь:

- Т-ты это... успокойся, а? П-перестань, а?

- Ребята, мы ведь ничего, правда? - суетился Асланянц, бросаясь то к одному, то к другому. - Павлов, скажи! Я вообще в этом деле последний человек! Сказали - пошли пошутим, ну и я.

Потом подбежал Сева и, став на колени, принялся щупать ее лоб. Уже не рыдая, а лишь судорожно икая, Дина глядела в его зеркальные очки, видя свое бледное, перекошенное, залитое слезами лицо.

- Перегрелась, - сказал Сева.

В голове было так тяжело и скверно, точно она и в самом деле перегрелась. Все ушли на обед. Дина лежала на нерасстеленной кровати, глядя в потолок.

Когда стихли голоса девчонок, она сияла со лба влажное, прохладное полотенце и встала. Губы были спаленные и сухие, во рту тоже шелестело от сухости, словно она ела песок. Ее сумка находилась, разумеется, у кастелянши, там было немного белья и теплая кофта. "Заберут", - подумала она равнодушно. Однако же в кармане кофты была трешка, которую на всякий случай дал ей отец. "Перебьюсь", - подумала она снова. Мысли ворочались еле-еле, тяжелые какие-то, ленивые. Конечно, в электричку можно сесть и без билета, точно так же и в троллейбус. Дина никогда не испытывала судьбу и не ездила без билета - было стыдно даже представить, как ее застукивает контроль, как стыдят, спрашивают, из какой она школы... Но теперь было все равно.

Из-под матраца Светы Савельевой она достала красный карандаш, которым Света иногда наводила румянец, постояла, раздумывая, где бы написать, и написала на подоконнике: "Я уехала домой". Потом достала Сэлинджера из-под своего матраца и вышла.

Проходя мимо библиотеки, она все так же спокойно и не таясь подошла к раскрытому окну и положила Сэлинджера на подоконник. Книга почему-то была связана с ним, и не хотелось на нее даже смотреть. Что-то писавшая за столом библиотекарша не подняла головы.

Везло Дине и дальше. Калитка была открыта - и ни человека. Она пошла по узкой лесной дороге, и лишь, изгибаясь, дорога чуть свернула в сторону, как исчез лагерь, стих лагерный шум, и Дина оказалась одна среди леса. Среди зеленого храма. Так, выдрючиваясь, называла лес Римма. Но честное слово, сейчас это определение казалось Дине не таким уж и глупым. Покой и умиротворение были разлиты вокруг, а повсюду щебетала, звенела, перекликалась, шуршала вечная, лесная, своя жизнь...

Но не было покоя у Дины на душе. Сначала зеленый этот храм вроде бы и подействовал на нее, снял спазм, стоявший в горле еще с той отодвинувшейся, казалось, на сто лет назад минуты, однако взамен этого плаксивого, в любой миг готового взорваться рыданиями состояния надвигалось другое: мрачное какое-то, хмурое и тяжелое. И лишь только за редеющими деревьями мелькнула насыпь, а вдали послышался гудок электрички, как это состояние оформилось в беспощадную и ясную мысль.

А он?! Так и будет жить себе да поживать? Вроде ничего и не случилось! Ничего абсолютно?!

Но ведь случилось! Случилось! Он должен запомнить это на всю свою жизнь. Позор и предательство навсегда должны остаться на нем клеймом. "Подлецам надо мстить, - сказала она себе, - страшно мстить!" Но как? Этого она пока еще не знала.

Запыхавшаяся, с колотящимся сердцем вбежала Дина на территорию лагеря. Конечно, она опоздала. Все давным-давно пообедали, пошли на тихий час, ее надпись уже увидели, и сейчас в лагере паника.

Однако Сева-вожатый, вроде бы и не собираясь снаряжать погоню, сидел на скамейке у спальни, то ли вырезая что-то перочинным ножом, то ли просто строгая чурку.

- В медпункте была? - спросил он, подняв голову.

Дина кивнула.

На цыпочках она вошла в тихонько посапывавшую спальню - свежий воздух действовал лучше всякого снотворного - и пробралась к подоконнику. Надпись была на месте, просто ее никто не заметил. Дина послюнила палец и размазала надпись.

На следующий день показывали кино. Он - теперь у него не было имени, - вдруг подсел к Дине. Она посмотрела на него, как на пустое место, а он, похоже, принял это за какой-то знак примирения и обрадованно забормотал о своем осточертевшем братце.

- Знаешь, вчера получил письмо от Тарасика, ну, не сам он писал, конечно, а бабка, он только палец приложил, намочил в чернилах и шмякнул печать. Такие там хохмочки, слушай! Бабка поит его парным молоком. "Пей, говорит, - это молочко просто от коровки". А Тарасик: "Бабушка, а от какого зверя кислое молоко?" От какого зверя!

Дина неопределенно кивнула.

- А однажды утром бабка говорит: "Сегодня мне приснился твой братик!" Я, значит. А Тарасик: "Ой, бабуся, как жалко, что я не лег к тебе в кровать, тогда бы и мне он приснился!"

Было похоже на то, как она когда-то подсела к нему и стала рассказывать про Лёку, - но нет, все было иначе.

Погас свет, пошло начало журнала, он наклонился к ее уху и прошептал:

- Не сердись.

- Я не сержусь, - сказала она чужим голосом.

- Правда не сердишься?

- Правда.

Назавтра они продолжили репетировать "Отелло". Конечно, все уже было не так, раз даже Света Савельева сказала:

- Лады, старуха! Будут тебе "звуки животных" на костре. Молодец, что уже не лижешься с Маратиком!

- А когда я с ним лизалась? - хмуро поинтересовалась Дина.

- Извините, если что не так, - тотчас слиняла Света. - Я ведь в переносном смысле.

Отчего-то даже такая задира, как Света, не захотела с ней связываться. Вроде бы на ней висела табличка, словно на трансформаторной будке: "Не трогай! Убьет!"

Один лишь Марат этого не видел. Или не хотел видеть. Она репетировала, разговаривала с ним, даже смеялась его шуткам, а в голове гвоздем засела одна-единственная мысль: "Как?! Ну как ему отомстить?!"

- Почему ты ни разу не спросила... ну, чего ради мне взбрело в голову с этой сценой из спектакля?

Отрепетировав в последний раз, они возвращались в лагерь со "своей" поляны. Прощальный костер - завтра. Репетиции окончены.

Дина молча пожала плечами. Тогда она была счастлива, что ему это "взбрело", а сейчас... Не все ли равно.

- Я тебе скажу, я никому не говорил, никто не знает, ни один человек. Только тебе. Потому что, знаешь, ты настоящий друг.

Он говорил путано и сбивчиво, как о чем-то необыкновенно важном.

- Для меня это будет самый настоящий Рубикон. Знаешь, что такое Рубикон?

- Знаю. Река. "Рубикон перейден, - сказал великий полководец Юлий Цезарь. - Обратно пути нет".

- Вот именно. Обратно пути нет.

- Что-то я не поняла. Ты объясни, если хочешь.

- Конечно, хочу. Ты знаешь, я... В общем, ну, как тебе сказать... Я хочу стать артистом! - выпалил он.

- Подумаешь, тайна, - небрежно сказала она. - Многие хотят. Только не я.

- Честно?

- А то как.

- Ну а для меня... просто смысл жизни, и все! Серьезно.

Он взглянул на нее с коротким смешком, но по глазам было видно - да, серьезно.

- Понятно. Значит, блеснуть решил. У тебя вообще-то ничего получается.

- Да не блеснуть, не блеснуть! Все наоборот. Я ведь не просто так сказал - Рубикон. Если у меня бы все по-человечески было...

- А как у тебя?

- Знаешь, я боюсь.

- Кого?

- Ну, публику, народ. Зрителей, в общем. Читаю, репетирую, ну, один человек, два или даже три - все ничего. Все хорошо, хвалят меня, я и сам вижу, что ничего, есть, как говорится, данные... Но только выхожу на сцену - все. Конец мне, понимаешь?

- В каком смысле? - уточнила она.

- Да во всех. Словно в пропасть лечу.

- Текст забываешь?

- Текст забываю, руки-ноги, это самое... отнимаются, в голове каша. Ну и тэ дэ.

- Понятненько... - протянула она. Что-то наклевывалось. Что-то оч-чень любопытное...

- Ты хочешь спросить, зачем я еще и на этот костер полез?

- Хочу, - кивнула она.

Действительно, чего это ради лезет он на костер? Джордано Бруно подумать только!

- Потому что это - последний шанс. Самый последний, ясно тебе?

- Ну, почему?

- Да потому! В школе я уже оскандалился два раза. Провалился с треском! Третий раз, сама понимаешь...

Она согласно покивала.

- В Доме пионеров, в кружке, - тоже. Попросили меня из кружка. Почти. Предложили реквизит разный делать, костюмы - а на кой они мне? В общем, последняя надежда. Понимаешь, я должен в себя поверить. Убедиться, что могу. Ты не думай, я не просто с бухты-барахты. Я аутотренингом занимаюсь - знаешь, что это такое?

- Ага. "Я сильный и смелый, я лучше всех, я всех талантливее..." Ну, внушил себе это?

- Почти.

- Ты что, и правда так сильно хочешь в артисты? - спросила она недоверчиво. - А если не выйдет? Все равно придется стать кем-то другим.

- И ты туда же! - воскликнул он почти что с мукой. - Все равно как моя мама: все профессии важны, все профессии нужны. Не будешь, сынуля, артистом - будешь кем-нибудь другим, не менее уважаемым: педагогом, инженером, врачом, поваром, наконец! А я не хо-чу! Понимаете вы все?!

- Ну не ори ты так!

- Я не ору. Вот ты - кем ты хочешь быть? Ты уже решила?

- Ну, не точно... Филологом, в общем. Можно преподавать, можно журналистом, могу даже в иняз, я английский хорошо знаю...

- Вот видишь. Тебе все равно. А мне - нет. Способны вы это понять?!

- Да понимаю я, в чем дело. Хочешь - ну и хоти. Не жалко. А почему все-таки ты сказал, что это последняя надежда?

- Понимаешь, - сказал он уже спокойнее, - просто я решил: если и на этот раз ничего не удастся, значит, я и правда для этой профессии не гожусь. Ведь хотеть - это одно, а мочь - совсем другое, правда? Но я думаю, что сыграю. Шекспир хороший писатель, правда?

- Ничего, - кивнула она.

- У него выигрышные роли, я в театральный на экзамен обязательно из Шекспира приготовлю. Ты хорошая партнерша, правда. С тобой легко. Может, вместе в театральный?

- Еще чего! Слушай, а если ты и завтра провалишься?

- Я не знаю, что будет тогда. Все равно как если жизнь кончится.

- Это что, так важно?

Он кивнул.

- Так для тебя важно? - повторила она. - Правда, важно?

А прощальный костер получился веселый. С начала и до конца. Хотя как для кого, это верно. Что весело одним, для других может оказаться очень грустным, не так ли?

Гвоздем программы было выступление Светы Савельевой со "звуками животных". Громко объявив: "Звуки животных мира в исполнении Светланы Савельевой", Света начала выступление. Сначала она встрепенулась, затрясла руками, словно крыльями, оглядела всех победно и свысока и закукарекала задиристо и звонко, как полный задора и боевого огня повелитель мусорной кучи - петух. Петух с большой буквы! Потом, потряхивая кокетливо головой, приглядываясь то одним, то другим глазом и разгребая ногой землю в поисках червячка, Света, она же курица, сказала вопросительно: "Ко-о? Ко-о? Ко-ко?" "Чик-чирик!" - чирикал, прыгая тут же, воробей. Однако вдоль забора, хищно сузив глаза, крался кот, осторожно переставляя лапы. Ф-р-р! - взлетели воробьи. "Булды-булды!" - злобно забулдыкал индюк, тряся бородой и наступая на кота. "Мр-р-р... Мяу!" - обиженно взвыл кот и убрался восвояси.

Потом появились пес и лошадь, поросенок и гусь, а также корова, барашек и коза. В конце протрубил слон, непонятно как забредший на Светин скотный двор, зарычал тигр, и попугай с глупо вытаращенными глазами прокричал металлическим голосом: "Попка дур-рак! Попка дур-рак! Хар-рошенький попочка, ха-рошенький!"

Свету дважды вызывали на "бис", отбивая ладони, однако этот гвоздь программы оказался малюсеньким гвоздиком по сравнению с тем гвоздищем, что был потом.

Потом была финальная сцена из пьесы Вильяма Шекспира "Отелло".

- Английский драматург Вильям Шекспир - всем нам известная личность, - встав, громко объявил Сева-вожатый, - так что насчет него особо распространяться не буду. Пару слов о пьесе "Отелло", сцену из которой в исполнении наших юных артистов вы увидите сейчас. "Отелло" трагедия любви и рев... то есть верности. Мавр любил Дездемону, а она была ему верна. Все остальное несущественно. Будут вопросы?

Вопросы полетели со всех сторон.

- А чего он ее задушил?

- Главное не то, что задушил, а то, что раскаялся. Еще вопросы?

- Марв чего такое?

- Мавр - это негр. Кажется, по-древнегречески.

- А мою бабку Мавра зовут!

- Исходя из вышесказанного, Мавра по-древнегречески - черная. Негритянка то есть.

- Она белая! Еще чего! Может, и я негр?