Морпехи против «белых волков» Гитлера

Маркин загорелся было организовать погоню, но в штабе его остудили. Прошло слишком много времени, немцы успели скрыться.

На танцы иногда приходили эвакуированные девушки, работавшие в основном в рыбацкой бригаде. Зенитчицы, связистки и медсестры воспринимали их с долей высокомерия. Не так много в армии военнослужащих женщин, все они избалованы мужским вниманием, одеты в добротные, пошитые по фигуре гимнастерки и юбки, хромовые сапожки.

Эвакуированные — попроще и одеты беднее. Фатеев долго присматривался к худенькой девушке в очках, затем, дождавшись начала мелодии, решительно подошел к ней:

– Позвольте вас пригласить?

Девушка поджала под скамейку ноги и простодушно предложила:

– Может, вы кого другого пригласите?

Сразу вспомнилась высокомерная Маша Воробьева. И эта тоже выделывается, хотя ничего особенного собой не представляет.

– Что, слишком много чести для меня?

– Ой, только не обижайтесь, — смутилась девушка. — Просто у меня обувь неподходящая. Ботинки рабочие, а вы вон какой нарядный. Настоящий моряк.

Слава невольно заулыбался и потянул девушку за руку. Так и познакомились. Зовут Катя, жила в Ленинграде, а зимой сорок первого была эвакуирована.

– Когда Бадаевские склады сгорели, такой голод начался, что люди все подряд ели, — простодушно рассказывала Катя. — Даже клей столярный. Все собаки-кошки мгновенно исчезли, кормовой овес на карточки давали. Суп из него синий, противный, а мы тарелки языком облизываем.

– Ты кем работала?

– Лаборанткой в техникуме.

– Грамотная, значит.

– Десять классов.

– А у меня три, — с вызовом сообщил Фатеев. — Но читать-писать умею.

– Ну, какой вы, Слава, обидчивый. Не можете просто разговаривать. Закончится война, доучитесь.

– А кто работать за меня будет?

Из Славки помимо воли рвалось желание задеть Катю, хотя он сразу понял, что понравился ей.

– Можно и работать, и учиться, — сказала Катя.

– Можно, — остывая, согласился Фатеев.

Политрук тем временем махнул рукой баянисту Саше Кучеренко:

– Давай нашу любимую… про утомленное солнце. Душевная мелодия.

Хороший получился вечер. Спел несколько песен Саша Кучеренко. Возле него сидела одна из эвакуированных девушек, выражая солидарность. Танцевать он не мог, так как больше некому было играть на баяне. Затем политрук Слобода с красивой медсестрой Алей Величко в два голоса очень душевно спели романс «Утро туманное, утро седое».

Грустные слова о любви и расставании заставили некоторых девушек тайком промокнуть глаза платочком. Только Маша Воробьева, стоявшая неподалеку от Фатеева рядом со своим кавалером, капитаном-зенитчиком, фыркнула:

– Война идет, а кто-то слюни пускает. Тьфу, противно даже.

Может, капитан думал по-другому, но Маша ему нравилась, и он неопределенно качнул головой. Вступать в спор со своей подружкой он не хотел. А Николай Слобода, когда его попросили, спел вместе с Алей «Гори, гори, моя звезда» и еще какой-то хороший романс. И так это у них задушевно получалось, что фельдшер Рябков вздохнул и сказал:

– Красивая пара. Поженятся после войны, дети красивые пойдут.

– Жди, поженятся, — усмехнулась Маша. — Все вы тут готовы свататься да жениться, лишь бы свое получить. А война кончится — все женихи в разные стороны разлетятся.

– Машка, чего ты нудишь, — не выдержал Фатеев. — Всех тебе обговнять надо.

– Злишься, что я тебя отшила? И правильно сделала. Нашел себе очкастую, вроде тебя, недомерка. Вот и дружите молча, любуйтесь друг другом.

Катя растерянно молчала. Вокруг нее были чужие люди, хорошо одетые военные девушки. С такими трудно разговаривать, отошьют сразу или выгонят. Зато не промолчал Славка. Хорошим манерам его никто не учил, и он, не раздумывая, обложил ефрейтора Воробьеву отборным поселковым матом, на котором частенько говаривали мать с отцом, когда тот напивался. Капитан-зенитчик покраснел и не знал, что делать.

– Твою невесту оскорбляют, а ты лишь моргаешь, — накинулась на него Воробьева.

– Невеста без места! — Славка окончательно вышел из себя. — А вы, товарищ капитан, угомонили бы свою…

– Пэпэжэ, — шепнул кто-то тихо, но отчетливо за спиной.

Маша выскочила из клуба, а капитан, смерив взглядом Фатеева, пообещал:

– Вы, товарищ старшина, ответите за свое хамство. Не сомневайтесь, рапорт товарищу Маркину я напишу, и товарищи подтвердят.

– Пишите хоть десять.

Товарищи вокруг промолчали, склоки им не нравились, а всякие рапорта и кляузы еще больше. Кроме того, Воробьеву не любили за высокомерие и хитрость. Пользуясь покровительством капитана, командира батареи, она часто уклонялась от боевых дежурств, прикидываясь больной.

– Вы бы лучше свою невесту догоняли, — сочувственно посоветовал фельдшер Рябков. — Маша, она резвая девушка. Зевнете и не найдете потом.

Вокруг засмеялись. Все знали, что Воробьева могла в тот же вечер с легкостью сменить капитана-зенитчика на другого офицера. Командир батареи прощал ей похождения, характер был у него мягкий. Немного посудачили, и снова продолжились танцы. В принципе ничего особенного не произошло. В этой северной глуши случалось и не такое.

У людей не выдерживали нервы. Некоторые месяцами не получали писем даже с нашей территории, а жива ли родня, оставшаяся в оккупации, можно было лишь гадать.

И полярный день, не дававший многим спать, не приносил радости. Люди ворочались на нарах после отбоя, выходили курить, а среди дня, который ничем не отличался от ночи, засыпали на ходу.

И к пище не могли привыкнуть. Оленину ели все, но весной оленьи стада ушли на север, подальше от оводов и гнуса. Рыбы хватало, но она приедалась. Не каждый день бывал хлеб, а картошку привозили в сушеном виде ломтиками, которые казались всем безвкусными.

Конечно, все это были мелочи по сравнению с передним краем жестокой войны, разрушенным до основания Севастополем и блокадным Ленинградом. Но война шла и здесь, а как хотелось про нее забыть хоть на часок.

Слава и Катя целовались на разостланном бушлате. Оба едва сдерживали себя.

– Слава, ну нельзя так сразу. Давай хоть немного привыкнем друг к другу. Ты мне нравишься, но…

Но Слава, теряя голову, уже гладил руками бедра, и Катя сдавленно ахала.

Немцы разбили крупный союзный конвой. Это случилось севернее. Ветер и волны приносили оранжевые капковые жилеты, иногда вместе с телами людей, успевшими распухнуть даже в ледяной воде. Лица многих были расклеваны до костей чайками, чернели пустые глазницы. Эти птицы, о которых любили петь моряки, оказывались безжалостными к своим беспомощным морским спутникам и клевали еще живых людей, неспособных шевелить отмороженными руками.

Афоня Шишкин, не выдержав, взял винтовку и, будучи метким стрелком, сбил одну за другой штук семь чаек. Остальные взвились под облака и тревожно перекликались.

Особенно было страшно видеть тела людей, которые плыли на танкерах. Разлившаяся нефть или мазут разъедали лица так, что смотреть было невозможно, а вокруг кистей рук полоскалась отслоившаяся кожа.

Не было легкой смерти у моряков. Однажды притащили на прицепе шлюпку. Двое обгоревших во время пожара умерли в санбате, еще двое нахлебались воды с нефтью, мучились с сожженными желудками, пока не умерли один за другим. Перед смертью они кричали так, что санитарки и медсестры, не выдержав, зажимали уши и выбегали из палатки. Фельдшер Рябков выпил двойную порцию спирта и шептал:

– Прибери их, Господь.

У фельдшера спрашивали:

– Что там в вашей живодерне творится? Ноги кому-то пилят?

– Морякам кишки мазутом сожгло. Мучаются страшно, и помочь ничем нельзя.

– Эх, и служба у них, — посочувствовал Шишкин. — Легче от пули умереть, чем такие муки принимать.

– И мы не застрахованы, — вздохнул Чеховских. — Продырявят баркас среди мазута, нахлебаемся вволю и три дня подыхать будем.

– Лучше застрелиться.

– Не у каждого смелости хватит, да и как в воде застрелишься?

Невеселые разговоры. Тоскливые. Радоваться нечему. Кругом фрицы напирают, а если появляются в небе самолеты, то немецкие. Куда наши делись? Неужели всех посбивали?

Выжившие, четверо моряков, собирались кучкой на солнышке. Десантники приносили им сахар, табак, иногда спирт. С сочувствием слушали о злоключениях.

– Лотерея, — рассуждал пожилой кочегар. — Нам такие мучения и не снились. Кроме всего прочего, снаряды везли. Если бы сдетонировали, мы бы и ахнуть не успели, а торпеда в бункер с нефтью шарахнула. Нас в шлюпке десять человек оказалось. Через огонь плыли, кожа на лице от жара шипит, а тут одно весло лопнуло. Пока другое вставляли, человек руки до костей сжег. Двое особенно сильно страдали. Лейтенанту-артиллеристу глаза выжгло. Он говорит: «Чего мучиться зря?» И пальнул себе в висок. Мы у него хотели наган забрать, но не успели, он его намертво в руке зажал, с ним вместе ко дну пошел. Потом еще один умер, тоже сильно страдал и наган просил.

– Мы лейтенанта за это ругали, — вмешался шкет лет семнадцати. — О нас не подумал, без оружия оставил.

– Ой, не мели ты чушь, Валька! Благодари Бога, что выжил. Наганом воевать собрался.

– Восемь дней плыли. Однажды военный корабль близко прошел, но в тумане нас не заметил. Волнами как начало швырять, едва не перевернуло. Самолеты немецкие два раза пролетали, мы легли и не шевелимся. За мертвых, видать, приняли.

Морячкам сочувствовали, а те вздыхали:

– Немец Ростов взял, на Кавказ идет, войне конца не видно. Недельки две-три позагораем и снова в море.

Отряд укрупнили, создали два новых взвода. Одним командовал сапер Костя Веселков, другим — лейтенант Степан Осокин из батальона морской пехоты. Получилась полноценная рота, да еще специального назначения. Маркину присвоили звание «капитан-лейтенант», и он с гордостью поменял нашивки и потребовал у политрука навести порядок с формой одежды. Однажды, подвыпив, пообещал Фатееву:

– Взвод разведки думаю сколотить. Потянешь взводным?

– Пустые разговоры, Васильич, — отмахнулся помудревший за последнее время Славка. — Кто меня с тремя классами утвердит?

– Если нажму, где надо, утвердят! Думаешь, у меня авторитета мало?

– До краев и выше, — огрызнулся Фатеев, в котором прорывалась прежняя ненужная дерзость.

И пошел по своим делам. Но капитан-лейтенант Маркин уже завелся. Как же, командир отдельной роты, на правах комбата.

– Куда пошел? Стоять.

– Ну, стою, — встал, как положено, Фатеев.

– Много берешь на себя. Борзеешь. Понял?

– Так точно.

– Девку завел. Шляешься с ней, вместо того чтобы с личным составом заниматься. Мне анархисты не нужны. Думаешь, замену не найду?

– Конечно, найдете. Я и ростом для командира разведки не вышел. Вон, Коломеец, гренадер и семь классов образования.

Леонида Коломейца взяли в разведку по распоряжению Маркина. Крепкий, грамотный парень, даже по-немецки немного понимает. Маркин, не слишком вникая в законы разведки, не знал простой вещи — в разведчики берут только добровольцев.

Коломеец был трусоват, это выяснилось в отделении, на первом же занятии. Он испуганно шарахнулся от деревянного ножа, которым отрабатывали приемы, учились отбивать вражеские удары.

– Ты от ножа не бегай, — учил новичка татарин Салиев, служивший в отряде с самого начала и переведенный недавно в разведку. — Лезвие в мясо, как в снег, входит. Не успеешь опомниться, и ты на вертеле…

И смеялся. Такой вот юмор был у Усмана Салиева, смешливого, смелого парня, на которого Фатеев надеялся, как на себя. А Коломеец этого юмора пугался. Он вообще был весь напуганный.

Еще весной бомба с «Юнкерса» рванула на палубе тральщика. У кормовой трехдюймовки ползали с оторванными ногами-руками комендор и наводчик. Все залило кровью, заряжающий, скользя, тащил к орудию очередной снаряд. Пушка, как и положено, продолжала стрелять, а Коломеец, по штату подносчик боеприпасов, скорчившись, лежал в стороне, оцепеневший от страха. Ожидал, когда ахнет новая бомба, и тогда ему точно каюк.

Орудие вело огонь до последнего, пока тральщик не стал тонуть, а Коломеец, надев жилет, лихорадочно бежал к шлюпке. Прикинулся контуженым. В госпитале ему поверили, парня трясло от пережитого страха, с неделю заикался.

Как пострадавшего после контузии, обещали направить в строевую часть штаба, писать бумажки. Но угодил в роту флотского резерва, где некстати попался на глаза Маркину. Узнав, что Коломеец закончил десятилетку и немного говорит по-немецки, командир «Онеги» сжал его широкую кисть и, смеясь, предложил:

– Жми-жми, не стесняйся. О, парень грамотный, крепкий. Где воевал?

– На тральщике, подносчиком боеприпасов на трехдюймовке.

– Коллега. Я тоже артиллерией на тральщике командовал. Вся статья в наш отряд идти.

Леня попытался объяснить, что был контужен и ждет назначения в штаб. Маркин лишь отмахнулся:

– Я сам и ранен, и контужен. Ничего, оклемался, даже по девкам бегаю.

– Не оклемался я. Мне бы еще недельки две отдохнуть.

Но упрямый капитан-лейтенант хлопнул здоровяка Коломейца по плечу:

– У нас отдохнешь, улучшенное питание получать будешь. Все, вопрос решен.

Двадцатилетний Леонид Коломеец, работавший до войны нарядчиком на заводе, смертельно боялся фронта и делал все, чтобы не попасть на боевой корабль. В атлетически сложенном теле мужчины таилась душа мышонка. Слишком ошеломила его война, совсем не похожая на красивые плакаты, где отважные краснофлотцы били из орудий по карикатурным немецким кораблям.

Ждали сражения с немецкими кораблями. Красавец эсминец рассекал волну острым, как нож, форштевнем, а мощные 130-миллиметровые орудия были готовы поразить врага. Большая канонерская лодка, устаревшая и тихоходная, несла в башнях тяжелые шестидюймовые пушки, их 50-килограммовые снаряды были способны проломить любую броню.

Шли сторожевые корабли и минные заградители, сновали противолодочные катера, а впереди колонны уступом шли три тральщика, на одном из которых служил подносчиком снарядов Леня Коломеец. Движение колонны замедляли два грузопассажирских парохода, но флотилия выглядела солидно. Даже Леня Коломеец воспрянул духом, хотя не любил и боялся моря. Поэтому с десятиклассным образованием числился всего лишь подносчиком снарядов. На соседнем тральщике должность начальника артиллерии занимал старший лейтенант Никита Васильевич Маркин.

Героической битвы с вражескими кораблями не получилось. Из-за облаков вынырнули три «Юнкерса» и с воем вошли в пике. Бомба-пятисотка ударила в носовую часть канонерки, вторая рванула возле борта. В огромные пробоины хлынула вода, канонерка затонула в течение десяти минут. Горел пароход, заваливаясь на борт, над водой виднелись сотни человеческих голов. Люди карабкались вверх и тонули.

Прямое попадание пустило ко дну соседний тральщик. Коломейцу везло. В его тральщик запустили серию небольших бомб, две взорвались на палубе, убивая и калеча людей, круша надстройки. Именно в этот момент Леня потерял голову от страха и бросил орудие, наблюдая, как ворочаются в луже крови его товарищи-артиллеристы. Он считал, что с конвоем покончено.