Письма и записки Оммер де Гелль

Мне, впрочем, припоминается, что ты, вероятно, этого не найдешь в сокращениях аббата Гильома. Мне помнится, что многие тексты Иоанна Златоуста мы читали с Морни в латинском переводе. Я двенадцати лет читала Лукиана по-гречески с Адамантом Кораи и заставляла его краснеть моими объяснениями греческого текста. Никто из переводчиков Лукиана, даже латинский, не понял самого текста и доселе. Я тогда готовилась в гувернантки, и, быть может, лучше было бы. Нет, но спокойнее. Я умела бы вертеть людьми, и мне бы наверное попался такой, который годился бы мне в мужья. Герцог или, по крайней мере, маркиз. Что я за вздор с тобой мелю!

Н-н все твердит: мало им досталось за дерзкое ослушание. У него странная смесь изнеженности женщины и неутолимой взыскательности военного человека; двух лет нет, что он носит военный мундир. Непонятно.

— Если бы на вашем месте сидела тут Помпадур, она воспротивилась бы этим злодеяниям.

— Не думаю, — сухо отвечал Н-н и попросил к себе барона Ф<ранка> с нами втроем отобедать. Н-н занимал верхний этаж, имел свою прислугу и поваров и жил совсем отдельно. Барон, не любивший оргий, немедленно поднялся наверх. Я так много говорила о моем страстном желании иметь земли, населенные крепостными крестьянами, особенно с тех пор, как мой муж получил Владимирский крест, прямо дающий потомственное дворянство. Он присягнул немедленно, по моей просьбе. Он немного кобенился, но я его убедила и умаслила. Он вступил в государственную службу в Горное ведомство гютенфервальтером. Я теперь имею неоспоримое право владеть моими собственными крепостными крестьянами.

За обедом барон мне сказал, между прочими любезностями, что он мне подносит около тысячи десятин на Буге, в пятидесяти верстах от Вознесенска и в восьмидесяти верстах от Одессы, недалеко от Аделаидино, так что земли смежны. Он уже дал приказание отправить около пятидесяти отцов семейств, людей, выбранных от двадцати до тридцати лет, со всеми стариками, с детьми и женами, которые готовились выступать в поход с их телегами, запряженными парою волов. Он был настолько любезен, что к их скарбу присоединил еще около сорока пар волов, которые оставались излишними при уходе бунтовщиков в Сибирь. Я бросилась к нему на шею и страстно поцеловала его. Н-н входил в это время в комнату и снова удалился в порыве нескрываемой ревности. Барон очень рассердился на меня за необдуманность моего поступка. «Если нам придется полюбить друг друга, то ради бога не при посторонних. Вы должны себя держать крайне сдержанно. Я человек должностной и женатый». Он точно подавился, говоря, что он женат. Я уехала одна, конечно, с моими людьми, в дормезе, поставленном на полозьях. Какая разница с полувозком, полукибиткой моего мужа, меня все время тошнит в нем. Барон поскакал впереди, чтобы сделать необходимые приготовления к моему приезду. Мы остались вдвоем — среду, четверг и пятницу. Барон умолял меня раньше трех дней не приезжать. Я, само собой разумеется, воспользовалась его разрешением.

№ 100. ГРАФУ САЛЬВАНДИ

Воскресенье, 17 марта 1839 года

Невозможно искоренить в человеке желание проявлять свою мыслящую способность и сообщать ее себе подобным. Ежели бы полшара земного было заставлено книгами, ежели бы на каждом шагу кричали: «Все, что можно выдумать, все, что можно сказать, все было выдумано и сказано прежде вас», — и тогда бы люди не перестали писать и печатать, и это не прекратится до тех пор, пока человек будет человеком. Что ж это значит? Не что иное, как то, что дух человеческий есть излияние духа теоретического; в ком этот дух пробудился, тот не может уже не творить. Каждый человек, в котором развернулась способность размышления, хотя бы он не писал, не печатал, есть творец, потому что каждый мыслящий человек, соображая, обдумывая предметы, выводит свое заключение, упрочивает свое убеждение, свою веру. Нет нужды, что прежде тысячи людей обдумывали те же предметы и достигли того же верования, но он это произвел движением собственной мыслящей силы, и потому это убеждение есть его творение, его дитя, которое он любит; вот почему бывает людям так трудно расставаться с ложными своими мнениями, которые иногда порождает дух, отуманенный страстями.

Нет, право, не стану упрекать поэтов, пускай ползут себе на вершину Пинда, упиваясь своим пением. Одно условие: не терзать ушей человеческих, читать только добровольным слушателям, а ежели их не найдется, то снисходительным четырем стенам своей комнаты повторять громогласно, с живою декламациею свои высокие творения. Разве этого недостаточно? Кто со мною не согласен, тот не поэт, тот не знает наслаждения слушать себя самого!

Но шутки в сторону. Кто из писателей не испытал торжества души, когда в уме рождается светлая мысль и выливается в звучном, стройном, удачном выражении на бумагу? С чем эти минуты сравнить можно? Что может доставить подобное? Все земное забыто, все прах, душа плавает в сфере возвышенной, в мире духовном. Может быть, эти сладкие мгновения намекают на жизнь замогильную, когда душа, освободясь от уз страстей и суеты земной, которые ее здесь давят, будет погружаться в созерцание чудес надмирных и издавать звуки стройные, возвышенные, в честь и хвалу творцу своему. Если можно минуты назвать счастьем, то это счастье меня посещает тогда только, когда я с пером в руках за письменным столом или когда в летний прекрасный день на высокой горе могу беседовать без свидетелей с небом и землею.

№ 101. Г-ЖЕ ДЕЛОЖ

Вознесенск. Среда, 20 марта 1839 года

Путешествие совершилось так себе, с горем пополам. На козлах сидел рядом с кучером почталион Филомафицкий. Он безбожно дрался с ямщиками. Я его, впрочем, не бранила, я уже знала, что без этого в России нельзя. Это было бы крайне неприлично, и ямщики не так бы охотно ехали. Странный народ! У меня прибыло двое служителей, которых мне подарил Н-н; они также были вооружены. Около дверец дормеза стояли четыре вооруженные казака, на случаи, что карета рискует опрокинуться. Я точно на войну собиралась. Это мне устроил Н-н; он ужасно боялся, чтобы на меня в этих степях не напали бы шалившие по дорогам крестьяне. Мои девушки ехали впереди в фургоне, положенном также на полозья. Они сидели в приделанной назади фургона вроде коляски. Я их всегда могла иметь, когда они мне нужны были, — только стоило платком махнуть из окошка. Казак ехал на перекладной мне заготовлять лошадей. Из Верхнеднепровска наш путь шел через Кременчуг. Я останавливалась на два дня в Елисаветграде. Я очень хорошо спала. По настоянию Н-на, один из моих выездных лакеев, прошлогодних калужских косцов, спал в коридоре у дверей моей комнаты; а у другой моей двери — другой косец. Они носили весьма чистое белье и приучили себя так чисто держаться, что их, пожалуй, в постель можно было пригласить. Говорят, что с принцами и лакеями не следует ложиться в постель. А на диване можно? Напиши мне, что ты об этом думаешь.

Проехав несколько станций, я увидала целую колонну переселенцев. Это были мои мужики. Мне чудилась, что я застаю один из моментов того древнего переселения народов, еще двигающихся с Востока на Запад, в силу какого-то определения неведомой судьбы. Они передвигались в силу моей воли. Если бы я не съездила в Верхнеднепровск, то они бы там и остались. Я, значит, орудие провидения. Я маленький бич божий. Я и тому рада; оно щекочет мое самолюбие. Временное политическое соображение или просто хозяйственное двинуло одну массу народа занять места, давно насиженные. Прежние обыватели встали и пошли гулять, пока не явился Аттила и не организовал само переселение. У меня сердце забилось очень сильно; проехав в дормезе несколько шагов, я велела остановиться и вышла, объявив им, что я их помещица. Они все разом кинулись в ноги. Я велела вынуть из фургона четыре окорока ветчины и сотню яиц вкрутую. Вообрази, что эти варвары отказались, говоря, что у них великий пост. Я, немного вспылив, хотела подать знак моим казакам, чтобы они, откатав их нагайками, дали бы им памятный урок, что значит французская учтивость. Но опомнилась и велела им подать водки и черного хлеба, коим я запаслась в Елисаветграде у одного полковника, командующего округом, Варпаховского. Окорока и яйца я им оставила для их разговения, до которого осталось еще недель около двух с небольшим; как бы яйца не испортились. Они с радостными криками приветствовали меня и, несмотря на утомительный, почти девятидневный путь, начали петь.

В Вознесенске я остановилась, чтобы видеть князя Б-а. Я осталась обедать у князя. Он, кажется, командует гусарскою и уланскою бригадами. Я с ним очень сблизилась в Одессе. Он был видный мужчина, с черными, как смоль, бакенами и усами и с огромным носом. Его наружность явно обличала его нерусское происхождение.

№ 102. Г-ЖЕ ДЕЛОЖ

Аделаидино. Великий четверг, 16/28 марта 1839 года

Вчера земля была еще промерзлая, а нынче можно было сеять, Я немедленно отдала приказ, чтобы тридцать из моих новеньких мужичков шли завтра, чем свет, подымать новину не глубже двух вершков под гирку, просо и лен. Барон меня застал рано утром уже на работах. Я ехала верхом, смотря внимательно, как пахали и с должною ли чистотой боронили. Я велела боронить двадцать десятин, вспаханных в прошлом году, и посеять арнаутку. Боже упасти, чтобы глыбы были не размельчены. Я сама похлестывала моих неряшливых работников скаковым хлыстом каждый раз, что моя лошадь оступится. Так меня застал барон. Мой Шеригигадоглу тотчас подлетал и ножнами старой кавалерийской сабли честил их по головам. Я его спрашивала, откуда он достал саблю такой курьезной формы. Он отвечал, что получил за храбрость от Мегмет-Али. Ты себе представить не можешь его хвастливости; как негр, вышедший на поруки из тюрьмы, хлещет этих тридцать здоровенных мужиков. Не правда ли, странно? Ты с твоим политическим чутьем, наверное, мне объяснишь. Пожалуйста, напиши.

Я немного сконфузилась, что барон меня застал за таким не дамским делом, но он нахвалиться не мог и удивлялся моей распорядительности. Он во мне не чает души. Я предоставила распоряжаться моему приказчику, родному брату одесского музыканта Мейера и нашей доброй Луизы Мейер, но носящему другую фамилию, Салман, не знаю точно, почему. Он, кажется, под судом и оставлен на сильном подозрении и под своим настоящим именем не может управлять имениями. Мне это все равно, он мне нужный человек и, по свидетельству барона, очень опытного хозяина, умеет взяться за дело. Он просто клад, а если узнаешь поближе, то уверишься, что он при разнородной его деятельности сущее сокровище. Он очень хорош с военным начальством, а это главное в здешнем крае, находящемся и в судебном отношении под военною властию. Впрочем, до суда нам дела нет. Я велела моему груму дать свою лошадь барону. Я не помню, говорила ли я тебе о моем верном Шеригигадоглу? Он чистокровный негр из донгола, я его освободила из Одесской тюрьмы. Он немного выучился по-французски. Сожалею, что не могу брать его дальше моей деревни. Он служил у герцога Немурского, я его помню в Компьене. Он что-то напроказил, и ему дали бежать в Константинополь; в Константинополе он опять что-то напроказил, кажется, убил турку; его отправили на каторгу в Терсане, там его взял князь Василий Кочубей и, приехав в Одессу, подарил графине Воронцовой. От нее он попал опять в тюрьму. Я насилу выхлопотала у графа Воронцова, чтобы мне его дали на поруки, но с условием запрещения въезда в Одессу. Он курьезный человек и готов за меня в огонь и в воду.

В лесу человек тридцать, старых и малых, и пятьдесят женщин наряжены были очищать лес, собирать старые ветви и расчищать сад; прежде всего я велела осушить и посыпать песком хотя одну каштановую аллею. Она сохранилась, когда сажали самый лес, тому лет сорок; кажется, прежнего владельца звали Мезон или Демезон. Я очень рада владеть имением, которое обязано своим существованием моему соотечественнику. Я чувствую себя дома. Я восстановлю все его предначертания. Сорок семейств новых поселенцев пусть обрабатывают землю. Сто сорок моих прежних рабов, мужчин и женщин с их детьми, пусть работают на фабрике, которая теперь уже два года не работает. Станки все сохранились довольно исправно.

Барон все мои планы вполне одобрил. Мы поехали по лесу, погруженные в наши размышления, и въехали в каштановую аллею. Подъезжая к дому, я сошла с лошади и пошла по разостланному песку вплоть до дому.

— Как сухо ходить, — сказала я барону, выходя из моего раздумья.

— Не мудрено, земля здесь насыпная и убитая исстари щебнем, а в лесу нельзя было бы двух шагов сделать, — сказал барон.

Мы снова задумались. У меня хозяйственные соображения так и роились, и мне весь мир казался таким жалким. Где вы все, запорожцы мои? Вас вытеснили с ваших раздольных и привольных степей. Вы бились с турками и поляками, а вам бы следовало ударить на русских и постоянно тревожить их. А теперь вы пропали навеки. Я теперь стала одной из ваших повелительниц и прошу не зевать, я зевать вовсе не намерена. Мне стало страшно скучно, а дело только с стариком и могло подвигаться. Я пошла одеваться. Прощай, моя ненаглядная.

№ 103. (Г-ЖЕ ДЕЛОЖ)

Аделаидино. 5 апр. 1839 г. (страстная пятница по-русски)

Я вчера пошла одеваться, кажется, в страстную пятницу — ужасно сбивчив этот розный календарь. Русские не могут даже привести это в порядок, хотя уже Петр Великий думал об этом, живя сам в цивилизованном мире. Он дал слово в торжественном собрании в Сорбонне согласовать оба календаря и подчинить русскую церковь нашей; видно, на это характера у него не хватило. Но, впрочем, тебе все равно и мне тоже. «Мне наплевать, да и твоя сестра счастливее ли от этого?»[60] — как мы, бывало, говорили в пансионе.

Меня ожидали, кроме моих девушек, еще приказчик Мейер и один престарелый хохол (так называют русские малороссиян). Они от русских совершенно отличны, их по-настоящему не следует считать русскими, а рутенами. Они много имеют общего с поляками. Мне Мейер доносил, что одна из моих девушек начинает баловать. Пример скверный. Он мне советовал выдать девушку за двенадцатилетнего сына этого хохла; он вдов и имеет еще старшего сына. Они могут поселиться в лачужке в лесу и присматривать, чтобы лес не воровали. Он на это еще годен. Я его отпустила милостиво, он прежде у барона ходил в чумаках за солью и пьяный отморозил себе ноги. Я ему велела взять девку, не желая иметь при себе горничных зазорного поведения, и разрешила женить старшего сына на одной вдове, из моих дворовых, которую не помню кто мне подарил в Одессе.

Приказчик мне доложил, что всех новых работников он разместил на первое время в двухэтажных казармах в одиннадцать окон с каждой стороны, так что все сорок четыре семейства могли очень удобно разместиться. Нижний этаж, в котором окошки были наглухо забиты тростником и глиной, доставил очень хорошее помещение для рабочего скота. Коровы, разгонные лошади и овцы были размещены в хлевах и под навесами. Три семейства лесников уже прежде помещались в лесах на пространстве десяти верст. У них земли в разных местах считается до сорока десятин. Новый лесничий займет вторую хату, которая осталась не занятой после покойника.

Мейер смотрел, как обували мои ножки в розовые чулки, и ежеминутно заглядывался; он, несмотря на его рожу, должно быть, знаток. Кто бы это ожидал? Мне приготовили черное бархатное платье с вышитыми по всем швам маленькими розами с зеленью. Я надела светло-серые гроденаплевые ботинки — это просто прелесть! После обеда я села играть на клавикордах, мастерски сыграла очень трудную пьесу Фильда, играла вальс Вебера, что его очень растрогало; пела его любимые романсы и арии из новейших опер. Я играла два часа битых. Мы сели вдвоем в двойное кресло пред пылающим камином и просидели еще два часа, занимаясь всякой болтовней. Я вытягивала мою ножку и подымала ее очень высоко, но все это было «для короля прусского». Ты, верно, догадываешься, что я ему, как Демидову в Париже, держу торбу еще выше. Ты вполне угадала, но ты не угадаешь, если я тебе не доверю, кого я безумно люблю. Я люблю без памяти молодого польского дворянина Ольщанского. У него большой талант к живописи. Я его завезла, когда приезжала смотреть Аделаидино в первоначальном виде. Днем он пишет много; я его принимаю по ночам, когда мы одни, и мы ночи проводим, говоря о любезной Польше и об Украине, которую он очень любит, но не так, как меня. Я его страшно люблю и им горжусь. Вообрази, он от меня ничего не берет, даже за свои рисунки. У меня их набрался целый альбом, и я их часто посылаю в «Дамский журнал» и другие иллюстрированные журналы. И даже за них он отказывается от платы; по меньшей мере я ее насчитываю до четырех тысяч франков. Это просто несносно, и у нас часто до ссоры доходит. Ты знаешь, я и ты, мы очень редко щедры. Он очень беден, надо ему помочь, и я не знаю как? Я ему сделала бархатную, зеленого цвета, очень богатую шубу, обшитую золотым галуном, красный контуш с золотыми галунами — вот и все. Шубе и контушу он был рад. Он любит щеголять и рад был надеть свой национальный костюм, что у них князь Паскевич не особенно долюбливает. В боковой карман контуша я ему положила в зеленом бархатном портфеле, шитом золотом, тысячу франков. Он мне возвратил деньги с портфелем: «Вы, вероятно, ошиблись». Он мне сказал «вы». Я навзрыд зарыдала, говоря, что я сама его вышивала. Он остался неумолим. Правда, он так жарко целовал меня и утирал слезы, что я невольно усмехнулась и предалась в его объятия. Как ему помочь? Отвечай, пожалуйста.

Я весь апрель и, может быть, май пробуду в Екатеринославе. Мне там обещают массу наслаждений, но в случае, если будет скучно, то вернусь и ранее, разумеется, в Аделаидино. Пиши генеральше Марковой для передачи г-же Оммер де Гелль в Екатеринослав, в ее собственный дом, А там я велю оставить мой адрес, куда я уеду. Я оканчиваю письмо бедной вдовой. Мой чичисбей, наконец, уехал в Екатеринослав, точно таким же, каким приехал, и я его провожала верхом до границ моего поместья. Я дописываю письмо и ожидаю Ольщанского. Что он так долго не идет? Я заезжала верхом сама его звать, уже будет с полчаса. Он, верно, пишет масляными…

№ 104. <Г-ЖЕ ДЕЛОЖ>

Екатеринославв. Понедельник, 8 апреля 1839 года

Я немного опоздала и приехала 7 апреля вечером, в самый праздник по русскому счету. Ольщанский довез меня в Екатеринослав. Я так устала, так утомлена, так огорчена его отъездом, что пролежала весь понедельник на моей кушетке и велела запереть двери, чтобы никого не впускать, кроме его превосходительства Андрея Александровича Пеутлинга, екатеринославского губернатора. Я ему послала с моей карточкою привезенные к нему письма. Он явился около двух часов и просидел у меня два. В самый интересный момент влетела без доклада генеральша и поспешно удалилась, пригласив меня завтра в двенадцать часов. Пеутлинг так был взбешен, что, по моей просьбе, велел выпороть моих двух косцов в части. Оплошность непростительная. Барон Ф<ранк> прислал мне свою карточку с извинительным письмом. Каков? Как тебе это нравится? Его служитель, обождав немного, когда моя служанка вышла, вручил мне довольно тяжеловесный пакет. Это меня успокоило, и я сожалела, что обошлась в Аделаидине немного сан фасон. Он мне ужасно надоел, и я рада была иметь хоть день отдыха. Проводив его, я все, по-видимому, исправила. Дело в том, что он довольно стар, а объявляет себя влюбленным в меня с первого взгляда и объявляет себя моим чичисбеем, моим кавалье серванте и ничего больше не просит. Ты скажешь, он подарил тебе имение. Душа моя, это пустяки, за мою любовь платят дороже. Он видный мужчина лет пятидесяти, одевается безукоризненно, т. е. для Екатеринослава, завит, надушен, в лакированных сапогах — это все имеет свою прелесть, особенно здесь. Но он действует так медленно и наводит на меня такую ужасную скуку своею нерешительностью. К счастию, дела его не позволяют засиживаться. Он постоянно бывает в разъездах. Я этим далеко не оскорбляюсь, напротив того. Я от него ожидаю сто тысяч франков, не считая пятидесяти, которые он мне прислал вместо красного яйца на праздник, но больше ради скуки, которую он нагнал на меня в Аделаидине. Прощай, красавица, ты, верно, при муже очень похорошела и, наверное, меня, бедную, вполне апробуешь. И ты, наверное, так поступила бы, если бы не родилась с миллионами. Смотри, отвечай, положа руку на сердце. Я сейчас увижу, если ты врешь.

№ 105. <Г-ЖЕ ДЕЛОЖ>

Екатеринослав. Вторник, 9 апреля 1839 года

Я приехала к генеральше. Они были за роскошно сервированным завтраком. Мне было так совестно, что я едва решилась войти в зал. Это, говорят, общий обычай в России, чтобы накрытый стол накануне пасхи не снимался вовсе в течение недели. Генеральша, уведомленная о приезде моем, выбежала мне навстречу и втащила меня за руку. За столом было человек до тридцати. Князь Б., брат генеральши, взял меня под руку и посадил рядом с ним. Князь продолжал начатый разговор, мне его вкратце повторив. Я не знала, куда мне деться, слушая его рассказ: я поминутно краснела, так мне все было диковинно, но я, однако, слушала обоими ушами. Сама генеральша на вечерах у Воронцова приучала меня к очень нескромным вещам. Я в первый раз слышала, чтобы о подобных вещах говорили при девушках шестнадцати и семнадцати лет, при юном Маркове, при гувернантках, гувернерах. Ты себе вообразить не можешь, будь уверена, что я недаром конфузилась. Князь Б. начал свой анекдот:

— Мистрис Сквейрс, которая держит свой белошвейный и модный магазин здесь в переулке, была завалена заказами к светлому празднику. Наступил праздник, заказанное белье было не готово, работницы отказались от работ или потому, что не хотели вовсе работать в субботу, на самое светлое Христово воскресенье, или потому, что были действительно изнурены. Англичанка их перехлестала хлыстом, и, в силу своего права заставлять их работать, как и когда ей угодно, она принудила их очищать ямы, т. е. употребила своих работниц в качестве золотарей.

— Мы так и пишем контракты, — сказала генеральша, — с дамами, содержащими значительные магазины, которые рассчитывают на уважение. Я никогда не составляю другого контракта, когда я им доверяю моих девок. Контракты не знают никаких исключений. Если мистрис Сквейрс потребовала, чтобы они в ночь на светлый праздник занялись работой золотарей, то это, стало быть, так и нужно было. Для них нет никаких праздников. Работа к спеху — ну и делай без оговорок.

— Вы вернулись в вашу комнату, — продолжал князь свою речь, — и я вошел за вами. Мы подошли к открытому окошку: масса девок, с запачканными лицами, все тело покрыто нечистотами; они бежали вразброд по двору. Мистрис Сквейрс бежала вдогонку за ними. Ее сопровождала мать ее, мистрис Жаксон, с двумя англичанками, подмастерьями, все четыре вооруженные железными аршинами. Шесть дворников и кучеров с кнутами и палками в руках их жестоко валяли по спинам и по плечам. Мисс Пенелоп подбежала, как Тальони в «Сильфиде», юбка из белого муслина, поднятая до колен, — это чрезвычайно было кокетливо, я вам даю слово, — порхая своими чудными ножками, обутыми в черный атлас и, чтобы их не загрязнить, перелетая на цыпочках. Она ударяла работниц по головам своим волшебным жезлом и стремительн о накидывалась на них, как арабская кобыла, когда забьют тревогу. Она скоро собрала всю разбежавшуюся массу своим пастушеским посохом, и девки, прихрамывая, пошли на работу, разнося по двору страшное зловоние.

— Мистрис Сквейрс меня предупредила, — перебила генеральша, — с вечера, я тогда и пригласила вас войти в мою спальню, чтобы лучше видеть. И тогда же отдала приказ, чтобы ворота были заперты и чтобы дворники и кучера были бы наготове с своими кнутами. Я весь дом подняла на ноги. Мои люди мне так преданы.

— Я вижу, что моя сестра начинает сердиться и что она бросает на меня освирепелые взоры. Я тороплюсь добавить, что я преклоняюсь перед миловидной мисс Пенелоп от всего моего сердца и что я с того дня из числа ее поклонников.

Мисс Пенелоп очень мило улыбнулась князю, давая ему чувствовать, что речь его вовсе не неприятна. Племянницы генеральши, две молодые девушки пятнадцати лет (они были двойчатки), очень красивые и весьма щеголевато одетые, смеялись до упаду и поддразнивали князя своими вопросами. Мисс Пенелоп сидела рядом с князем по другую сторону, я сидела между князем и сестрою. Завтрак совершается запросто, сидят как попало. Мисс Пенелоп сказала очень дружески, обращаясь к князю:

— Я не думаю, чтобы закон запрещал понуждать работниц, служителей и служанок работать по праздникам. Такой закон существует, но он только относится к крестьянам и едва ли когда-нибудь исполняется, по крайней мере в здешней стране. Здесь по обычаю крестьяне работают три дня в неделю, а праздники пополам. Во всяком случае, здесь первую роль играет необходимость. С великой пятницы княжны ждут своих бархатных шотландских салопов, которые вы подарили им на праздник. И они все еще ожидают своих салопов. Что вы, князь, на это скажете? Кажется, они заслуживают примерного наказания?

— Надо их кнутом высечь, — закричали в один голос обе княжны, — пойдемте вместе, дядюшка, их немного поторопить. Нам салопы нужны в четверг, как мы поедем на парад?

№ 106. (Г-ЖЕ ДЕЛОЖ)

11 апреля

…— Они справляли пасху, окуная свои головы в отхожих местах, — продолжал князь.

— Но перестаньте же, вы по крайней мере не говорили бы таких слов перед целомудренными ушами ваших же собственных племянниц, — сказала генеральша с глазами, сверкающими фосфорическим светом, и пятнами, покрывавшими ее лицо.

— Вы не должны себе позволять столь грязных выражений в моей гостиной, — повторила генеральша, указывая на своих племянниц.

Она встала из-за стола и увела меня в свой будуар. Я спросила у генеральши некоторых объяснений по поводу этого разговора.

— Нет, право, только слово «отхожие места» меня взорвало.

Она мне рассказала, вполне оправившись от сильного возбуждения (снова милая, с милой улыбкой и лицо сглаживалось, и темно-бурые пятна начинали пропадать на ее лице и на обнаженной груди):

— Я сидела на открытом окне, придя от разговенья и, в рассеянности, оставила мою ножку в руках брата, который забавлялся ею по привычке, старый хрыч. Мы упивались ночным воздухом, приносившим нам запах распускающихся деревьев. Я так люблю запах распускающихся берез! Я их массу рассадила по двору. Я вам рассказываю вещи, как они в действительности были. Мы покинули окошко, совершенно против воли, когда девки разбежались по двору и наполнили воздух ужасною вонью.

— Но как вы примиряете ваши утонченные заботы о вашем чудном теле с такими грязными обычаями? Я не допустила бы, чтобы они дотрагивались до моего белья.

— Но я никогда не заказываю моего белья у мистрис Сквейрс. Я выписываю мое белье от Мейера из Дрездена, иногда выписываю из Парижа от Монтань Рюсс, иногда прямо из Лондона. Мистрис Сквейрс покидает Екатеринослав, чтобы переселиться в Ростов со всеми работницами. Это гораздо центральнее. Ее мать еще до устройства мастерской меня об этом просила; я тогда не согласилась, потому что была хороша с жандармским штаб-офицером. Мы с ним с тех пор стали на ножах. Пока его сменяли, я устроила в Ростове мой дом для раскаивающихся грешниц. Там жандармов нет. Это совершенно новое дело, и великая княгиня Елена Павловна, говорят, очень этим делом занимается. Я уже говорила о моей идее с Киселевым, находящим ее забавной: «мне не случалось на раскаивающихся денег тратить, но я поплатил порядочно за утопающих в грехах». Мы много говорили вздора по этому поводу. Он мне обещал озаботиться этим делом, принимая свое министерство. Великая княгиня, когда узнала, что дело у меня устраивается, прислала мне сорок крепостных девок для моего заведения, которое даст хорошие плоды, по ее уверению, а она очень умная женщина. Он снова приехал в мое имение, объезжая край. Он два дня и две ночи провел у меня, так ему весело было со мной, вспоминая старое доброе время. Бумаги уже получеиы из Петербурга с разрешением открыть заведение на имя мисс Пенелоп. Мать ее назначена помощницей. Это первое заведение такого рода в России, и я рада подарить мисс Пенелоп эту новинку. Официальное письмо призывало благословение господне на мое заявление; при этом приложена шаловливая записка. Я — почетная попечительница, мисс Пенелоп назначается попечительницею, мистрис Сквейрс — инспектрисой классов и мистрис Жаксон — по хозяйственной части. Таким образом, и мать и дочь у меня остаются. У них прекрасные манеры, они очень разговорчивы. Дочь чудо как хороша. Они обе мне много помогут в приеме гостей. Мне нужны помощницы. Я подарила мисс Пенелоп триста душ на булавки, которые значатся при заведении, но я их отдала на имя мисс Пенелоп, а не для этих гнусных преступниц. Я ей сверх того подарила сорок крепостных девок и приказала набрать еще двадцать от десяти до четырнадцати лет. Мистрис Жаксон займется этим делом. Она их приготовит как огурчики в уксусе и положит туда красного перца.

Она рассмеялась и показала свои десны настежь.

— Это произведет хороший эффект, в отчетах будет особая статья о девках, не достигших еще совершеннолетия и предающихся раннему разврату.

— Но каким образом у вас так много раскаивающихся девок и живущих в разврате при вашей строгости ко всему, что относится до нравственности ваших крепостных? Я не знала также, что мисс Сквейрс может владеть крепостными. Разве она дворянка?

— Мисс Пенелоп такая же дворянка, как и я: ее отец был в ранге полковника и. был русским подданным, знайте это навсегда. Какой глупый вопрос вы мне задаете, простите великодушно за выражение! Мне все равно, распутные они или девственные, развратницы или святые недотроги, — это меня менее всего беспокоит[61]. Дом называется домом раскаивающихся грешниц; они в нем заключены по жизнь, и мистрис Жаксон пусть их порет, сколько ей угодно. Кажется, достаточно, чтобы носить название кающихся грешниц? Хотите еще больше: я им велю зубы все вышибить и из их задниц сделать такой компот, — присовокупила генеральша, — еще ранее их прибытия в Ростов. Они будут иметь достаточное время для своих сокрушений и поймут, что не грызть орехи их отдали в смирительный дом. Я не мешаю мистрис Жаксон производить свое ремесло, упаси боже, вы понимаете, что тут название ничего не значит. Я захотела дать официальное положение моей искренно любимой мисс Пенелоп; я ей вполне доверяю и ее матери тоже, а бабушка их из простых, даром что англичанка. Они обе, я уже вам не в первый раз говорю, полковницы по чину отца и имеют полное право владеть крепостными. Мисс Пенелоп этим правом и пользуется. На здоровье моей милой. Она только заикнулась о продаже их врозь, как получила от крестьян сорок тысяч ассигнациями, ей поднесенных, чтобы сохранить при себе своих сыновей и дочерей; их было всего двадцать отцов семейств. Она думает, что, продав их сразу, она получит еще порядочный барыш, пожалуй, шестьдесят тысяч ассигнациями. Я, кажется, страшный промах сделала, ну да бог с ней — она такая милая. Мисс Пенелоп, разговаривая раз вечером, продала сорок душ Мозаранке на его сахарный завод. Я ей выговаривала: зачем торопиться? А она мне отвечала, смеясь: так будет лучше. Эти сорок душ, проданные невзначай, оказались отличным делом. Крестьяне поняли, что она не шутит, и принялись ей отсчитывать деньги. Она на днях уезжает в свое имение. Вы бы остались погостить у меня, пока она съездит. У ней останется, за продажей всех душ, чудный лес и земли до двух тысяч десятин. Идея ее прекрасна и вполне благородна: она не желает, чтобы на ее земле жили рабы. Идея совершенно либеральная и совсем английская. Она намерена купить мериносов и устроить свою собственную охоту. Новый екатеринославский жандармский штаб-офицер являлся к мистрис Сквейрс. Он привез очень дружеское письмо от генерала Дубельта. Он сначала ее уговаривал остаться в Екатеринославе, но решился сам ехать вместе с мисс Пенелоп, чтобы устроить ее дела с крестьянами. Он давно знаком с мистрис Сквейрс и даже слывет за отца мисс Пенелоп. Я бы другому и не отдала бы. Но, пожалуйста, чтобы это было между нами. Жандармский полковник теперь сам очень хлопочет, чтобы мать устроилась в Ростове. У него будет там пристанище, и многое можно узнать под рукой.

№ 107. Д<ЕЛОЖ>, УРОЖДЕННОЙ МЮЕЛЬ

12 апреля 1839 года

…Она вдруг начала мне говорить с самодовольством про свои милые ножки, которые обуты были в очень тесные башмаки, так что башмаки врезывались в кожу и производили сильное давление: кожа так и выступала с обеих сторон. Ноги ее не прельщали никого, разве очень юных людей, которые засматривались на них. Ей было около сорока лет и, пожалуй, с хвостиком.

— Я тогда прекратила разговор, завязавшийся совсем неловко, — признайтесь сами, — в присутствии милейшей мисс Пенелоп, не знавшей, где укрыть свою голову, потому что ее английские идеи о равенстве, о личной свободе слишком живо сохранились у ней при ее английском воспитании.

— Но прежде всего я не терплю, чтобы все говорили о моих ножках. Они в самом деле очень хороши, даже говорят, что они очень умны;[62] многие находят, что у них своя физиономия.

Я приподняла в эту минуту ее ножку, шаловливо улыбающуюся в своих черных атласных башмачках, и положила сперва левую ее ножку, а потом и правую на мои колени. Странную вещь я заметила в ногах: ноги двигались свободно, как следовало, но вокруг ноги башмаки, спиравшие ее очень туго, были пришиты к чулкам.

— Мой брат бывает очень нескромен, особливо когда он пьян. Он очень был возбужден, он осушал коньяк флакон за флаконом, — вы сами видели, что тут скрывать? — он желал помочь пищеварению, он наелся пасхи, красных яиц, съел два куска паштета, очень большой кусок ветчины. Завтрак этот остается вплоть до воскресенья фоминой недели. Он наверное стал бы говорить глупости и завираться насчет моих ног. Я уж его наизусть знаю, и я терпеть не могу, чтобы о них говорили, особенно в присутствии сына, становящегося уже мужчиной. Сын мой все смотрит на мои ноги и очень ревниво относится к неуместным шуткам своего дяди. Я иногда думаю, что он влюблен в меня.

Мы можем помочь делу. Ведь брат ее был в связи с ней еще до свадьбы ее, она мне сама говорила. Она сознается в шести любовных связях, если ей можно верить. У ней наверное было по крайней мере в шесть раз более. Она постоянно повторяет имена графа Самойлова, графа Адама Ржевусского, командующего чудным кирасирским полком принца Альбрехта; она постоянно повторяет: «Когда я была с Самойловым; тогда я жила с Ржевусским; это было во времена князя Льва Радзивилла; тогда я была с Безобразовым, как весело было тогда в Варшаве! Он был маленьким офицером в желтых кирасирах. Еще так недавно я жила с Иоасафом Нелидовым», — и больше всего и чаще всего она говорила с увлечением о князе Сергее Трубецком. Она его любит еще и теперь. Она навзрыд плакала, говоря о Трубецком: «Мне его Самойлов привез в Вознесенск. Мы расстались в прошлом году. Я очень боялась, чтобы он мне не дал дурной болезни. Он связался с Мусиной-Пушкиной». Вот я и насчитала их восемь. А толстый адъютант ее полуживого мужа, который рта не разжимает и смотрит за конюшнями? Я голову отдаю, что он ее любовник. Мисс Пенелоп его ненавидит.

Князь вошел в комнату с двумя племянницами. На них надеты были их бархатные салопы, сшитые на живую нитку; вместо аграмантов пришиты были белые бумажки. Она вовсе не убрала своих ног с моих колен. Брат подошел и прислонился к ее ногам, поцеловал их, опираясь почти невежливо своими руками о мои колени. Он, впрочем, очень искусно вывернулся из этого деликатного положения, сказав: «Чудная ножка моей сестры так мило покоится на своем жертвеннике, что надобно быть неверным, чтобы перед ним не преклониться». Племянницы просили позволения идти с дядей в мастерскую поторопить работу.

— Весь мой магазин и все мои работницы к вашим услугам, — сказала, показываясь в дверях, мистрис Сквейрс, еще очень видная женщина, хотя и с проседью (ей было около тридцати восьми или сорока лет, но не больше); с манерами очень утонченными, она выглядела совершенно леди. Она сохраняла звание и жалованье гувернантки племянниц генеральши.

№ 108. <Г-ЖЕ ДЕЛОЖ>

Суббота, 13 апреля 1839 года

Мистрис Сквейрс пришла донести о важном происшествии: мои работницы все до одной перепились. Бочки с вином в соседнем подвале лопнули, и водка так и течет в скважины и льется в грязный ручей. Они все устроились к водке и стали ее лежа пить. Это было сегодня утром. Их шумные крики подняли нас всех на ноги. Сами княжны прежде всего встрепенулись и подняли народ, чтобы их унимать. Их насилу могли собрать и ввести в мастерскую, где они получили должное.

— Браво, — сказала генеральша, — мои племянницы, право, молодцы, у них, видно, в жилах аристократическая кровь, — и, подозвав, поцеловала их, — да мы все вместе пойдем, — сказала генеральша, — если вы желаете посмотреть, — и сделала знак, чтобы племянницы надевали свои шляпы.

— Мне очень любопытно ознакомиться с обстановкой мастерской, — сказала я, — но только с условием, чтобы полиция присутствовала при этом, нам нужен надежный эскорт. Я очень боюсь взбунтовавшихся женщин, особенно пьяных.

Мисс Пенелоп пошла предупредить полицию. Князь мне предложил свою руку, что я с большой охотой приняла. У него такое славное лицо. Пословица говорит верно: большой нос не портит красивого лица[63]. Он азиатского происхождения и, кажется, грузин или армянин, как равно и сестра его. У ней тот же нос и вовсе не безобразен. Князь смотрит по прямоте характера более грузином, а генеральша смахивает на коварного армянина: у нее нос в рот просится. Портреты, висящие в гостиной, объясняют эту игру природы. В середине висит портрет чудной женщины правильного греческого типа: это мать обоих; налево висит портрет старого князя в гусарском мундире, с Георгием в петлице, времен Екатерины; направо от дамы, в красном мундире с черными бархатными обшлагами, с мальтийским орденом, висит портрет приятеля дома, очень богатого заводчика, весьма красивого мужчины, несомненно, армянского типа. Она от него и получила большую часть своего состояния.

Генеральша шла, опираясь очень нежно, даже тяжеловесно на сына. Это легко было заметить. Она нагибалась очень кокетливо к сыну.

«Надо за ними замечать», — сказала я мысленно.

Княжны шли впереди, болтая без умолку.

— Боже мой, какие чудные ножки, и все шесть обутые в бронзовые башмаки, и какие прелестные шелковые розовые чулочки, какие чудные узоры!

— Милостивая государыня, поберегите ваши маленькие ножки, обутые в черный атлас, и ваши ажурные черные чулки! Они очень боятся холода и сырости. Ведь это, право, жаль — земля еще так сыра.

— Парижанка никогда не мочит себе ног, знайте это, генерал, — сказала я моему кавалеру, проходя по камням целые лужи, отделявшие нас от помещения англичанок.

Мы только что успели войти, как уже полиция стояла у дома. Частный пристав, квартальный надзиратель и десять человек полицейских служителей нам сделали под козырек. Оба офицера, только без усов и эполет, выглядят как военные. Генеральша, входя в дом, очень жаловалась на работниц, которые напивались допьяна и становились предерзкими; просто открытый бунт, шутить невозможно. Племянницы рассказали, как они шумом были пробуждены. Мы вышли из комнаты, чтобы дать простор полиции. Генерал один остался при экзекуции. Он как бы председательствовал в комиссии, будучи генерал-лейтенантом. Мы, по-настоящему, из комнаты не выходили, а скрылись за ширмами. Я села напротив генерала как бы за перегородкой и выставила мои ноги, перекидывая их попеременно с одной на другую. Меня очень забавляло, что князь с них не спускал глаз и очень внимательно за ними следил, отдавая надлежащие приказания. Племянницы постоянно подходили к ширмам, и так близко, что едва не свалили их, и глядели в скважины ширм на обнаженные тела поротых работниц. Они выставляли свои толстые, неуклюжие ноги на вид. Они были обуты в розовые чулки, но такого невозможного тона[64] и точно наклеенные с их богатым узором, но без всякой изысканности. Ноги их утрачивали прирожденную элегантность, которая бы отличала их, если бы они поскромнее держали себя и не имели печати вульгарности. Я тысячу раз более любила ноги генеральши; они обуты были в розовые чулки, переходящие в фиолетовый оттенок; сеть их была прозрачнее, воздушнее, и нога казалась элегантнее, стройнее; как можно сравнивать! Она сидела в другой комнате, позади меня и не принимала никакого участия в расправе, как и сын ее. Я, конечно, не ревновала к этим чересчур провинциальным барышням. Мои черные шелковые чулки имели сеть до такой степени тонкую, что можно было думать, что их свил паук; они так были прозрачны, что мое тело из-под чулок виднелось как бы покрытое черными полосами, которые тут были, чтобы показать белизну моих ног, и сеть, заключающая мои ноги, как бы не существовала. Их дюжину подарил мне герцог Орлеанский; они нарочно заказаны были для герцогини Беррийской. Ноги были обуты в черные атласные башмаки, тесемки вились около моей ноги и обрисовывали и подчеркивали подъем чистокровной парижанки. Я обворожила князя. Я его так подогрела, что он готов был вспыхнуть. (Воскресенье, 14 апреля.)

№ 109. <Г-ЖЕ ДЕЛОЖ>

Понедельник, 15 апреля 1839 года

…Скрестив ноги одна на другую, генеральша сидела, раскачиваясь, на американском плетеном кресле, сосредоточивая жадные взоры своего возлюбленного отрока. Они оба были красны, как два вареные рака. Я себе на ус намотала, что мне надобно будет съездить к ним в деревню и там на просторе исследовать это дело досконально и помочь их простоте. Пока еще ничего дурного нельзя было заметить. Генеральша нехотя приподнялась с кресла, просила меня ей разменять пятидесятирублевую бумажку, что я охотно сделала. Она отдала майору двадцать пять рублей с выражением живейшей благодарности, пятнадцать рублей квартальному надзирателю и десять рублей ассигнациями для нижних чинов. Я очень благодарила мистрис Сквейрс, что она велела прийти полиции.

— Помилуйте, за что же? Я полиции очень рада, она у нас бывает изредка, и ее присутствие поднимает значение дома, только с условием, — сказала она, смеясь, — чтобы не мне приходилось платить. Оно больно накладно. Все работницы, мне доверенные, не имеют права выходить из дома; только разве для сопровождения наших мамзелей, чтобы что-нибудь снести. Я не понимаю, откуда они набираются духом своеволия. Я уже третьего дня призывала квартального надзирателя и вчера опять принуждена была наказать двоих. Майор мне обещал обратить на них внимание. Вот видите, мне самой пригодилось. Я их, правду сказать, немного бесчеловечно отделала. Я очень рада, что полиции пришлось их опять наказывать. Вы знаете, здесь город. Если что случится, я не буду в ответе. Хотите их посмотреть? Новоприезжим в Россию бывает всегда интересно посмотреть наши порядки.

Девки эти были в беспамятстве; однако тяжело дышали. Пятеро, казалось, еще более страдали.

— Через пятнадцать дней они все примутся за работу как ни в чем не бывало, — сказала мне мистрис Жаксон. — А две остальных скоро прикажут долго жить. Посмотрите сами, — прибавила она, переворачивая их очень бесцеремонно.

Она несколько раз повторяла эту операцию: обе девки падали, не давая никаких признаков жизни, они падали как какие-нибудь мешки, и казалось, что пол, на который они падали, не причиняет им никаких ощущений при столкновении с их избитыми телами.