Письма и записки Оммер де Гелль

№ 63. ДЕВИЦЕ МЮЕЛЬ

Берлин. Суббота, 7 мая 1836 года

Я имела ужасную сцену с Демидовым и решилась от него бежать. Я проплакала всю дорогу до Берлина. Я едва могла проститься с королевой. Она мне дала письмо к принцессе Лигниц. Герцоги Орлеанский и Немурский будут в Берлине 11 мая и останутся до 28-го. Я их предупредила и поскакала в моем дормезе с большим фургоном в Северные Афины, снабдив себя письмами от Решид-Эффенди к князю Витгенштейну и графу Рейтерну, суперинтенданту театров. Я представлялась королю и принцессе Лигниц. 29-го принцы будут уже в Вене. Но я туда же тороплюсь к 17-му хлопотать о наборе остальных моих танцовщиц или, пожалуй, одалисок для султана. Со мной из Парижа их едет четыре, для которых я беру экстрапочту. Я описала мое берлинское пребывание и намекнула, не стесняясь нимало, на мои отношения к герцогу. Вышло даже забавно; герцог Н<емурский> ужасно ревновал. Я была на параде в Потсдаме, меня сопровождал верхом граф Рейтерн, суперинтендант театров, граф Клейст, обер-егермейстер, и граф Бисмарк, посланник Вюртембергского двора. Принц Карл мне подарил великолепного жеребца Тракенера (так называют королевский конный завод, где воспитывают этих чудных вороных лошадей). Он подъехал с принцем Альбертом после парада. Герцоги также присоединились к моей свите. Я всем дала великолепный и блистательный завтрак. Ели мы довольно плохо; пресловутый «Римский двор» ничем не отличается от прочих отелей в Берлине. Зато почести было больше.

Нежно любящая тебя Адель.

№ 64. КНЯЗЮ ПЕТРУ ИВАНОВИЧУ ТЮФЯКИНУ

(Все письма мои к нему возвращены мне после его смерти)

Вена. Четверг, 19 мая 1836 года

Я тебе отсылаю Луизу Meйep, зная, что она тебе нужна. Она мне приготовила двадцать девушек, принадлежащих к венским кордебалетам. Я выбрала из них восемь и одну девятую собственно для себя. Ты улыбаешься, мой старый сатир? Но, право, напрасно. В Вене меня встретил евнух, говорящий немного по-французски. Вообрази себе, он русский из секты скопцов, их в серале очень много. Он сознается, что действительно был русским, но что он теперь турка и мусульманин. Это очень опасно, что они в самом серале. Надо принять меры. Я с Пертефом об этом переговорю. Надо их непременно выжить. Знал ли ты об этом? Он заплатил мне все мои издержки в дороге, даже с излишком, по приказанию султана. Дормез и фургон я отправила в Одессу в контору Масса, кажется, генеральному консулу австрийскому. Я с ним здесь познакомилась. Он, кажется, очень сведущий человек. Евнух все в счет поставил, мои расходы в дороге, даже на содержание четырех девушек, отсчитал мне за месяц три тысячи франков. Всего на мои расходы двадцать три тысячи франков, которые он считал на флорины. Эту разницу я ему отдала, потому что ты знаешь мои правила: каждому свое должное я охотно плачу, не торгуясь, как жиды. Мой евнух мне нанял пароход до Железных ворот и перебирается с тринадцатью моими кордебалетными одалисками на пароход. Оно лучше, хотя все власти здесь очень предупредительны. Как бы ты порадовался этим маленьким гуриям! Старше пятнадцати лет нет ни одной. Вот бы моему коту славная была бы масленица! Но тебе нужен отдых, и особенно в денежном отношении. Я у тебя брать не хочу ни копейки. Я приеду к тебе в Компьен. Прикупи кстати две маленькие лачужки, которые отделяют зады наших поместий. Нежно тебя обнимаю.

Вся твоя Адель.

№ 65. РОТШИЛЬДУ

25 мая 1836 года

Отъезд принцев Орлеанского и Немурского из Германии назначен нынешнего числа. Они прибыли 5-го мая в Трир, 9-го числа в Галберштадт, 11-го вечером в Берлин. В свите герцога Орлеанского находятся: г. Бодран, пэр Франции и первый адъютант герцога; адъютант, генерал-майор барон Марбо, герцог Валенсей ротмистр главного штаба, граф Монгюон, ротмистр герцог Эльхинген (Ней) и г. Асселин, чиновник по гражданской части. В свите герцога Немурского находится пэр Франции и первый адъютант принца, генерал-лейтенант граф Кольбер. На каждой станции для них требуется 25 лошадей. Герцоги Орлеанский и Немурский прибыли в Берлин 11 мая в четыре часа пополудни. Немедленно по прибытии в королевский дворец принимали они посещения принцев королевского дома и вслед за тем явились к королю. Потом их высочества отправились к королеве нидерландской и принцессам королевского дома. Вечером надеялись их видеть в театре, где давали в первый раз новую оперу Спонтини «Алсидор», но они не могли быть в театре, потому что еще не кончили всех визитов. Вечером был ужин у наследного принца. Вчера был дан большой обед во дворце, в кавалерийском зале. На днях прибыли в Берлин войска, занимающие гарнизоны в Потсдаме и Шпандау, для участия в весенних маневрах. Ее величество королева нидерландская, равно как и герцоги Орлеанский и Немурский, в сопровождении всего прусского двора, были 12 мая в театре. При входе ее величества и принцев в театре раздались радостные восклицания публики. После спектакля августейшие посетители изволили ужинать у принца Карла Прусского. Того же числа поутру герцоги Орлеанский и Немурский присутствовали при богослужении в католической церкви. 13 мая герцоги были приглашены на обед к принцу Вильгельму Прусскому. Вечером были они в театре, по окончании коего ужинали у принца Альбрехта Прусского. 14 мая был дан в Шарлоттенбургском дворце танцевальный завтрак, после которого герцоги посетили на короткое время театр, где собралась многочисленная публика, любопытствовавшая их видеть. 15 мая был назначен большой обед у наследного принца. Герцоги Орлеанский и Немурский осматривали 15-го числа королевский берлинский музей; обойдя различные отделения его, они отправились в мастерские профессоров Рауха, Тика и Ваха и удостоили этих художников величайшей хвалы за находившиеся в мастерских произведения. После того обедали они у наследного принца, а вечером были в театре. Того же числа прибыли в Берлин войска, занимающие гарнизоны в Потсдаме и Шпандау. Его величество король давал по этому случаю 16-го числа обед генералам и штаб-офицерам гвардии. Вечером был дан бал во дворце принца Вильгельма, брата короля. 7 мая начались военные маневры сего года парадом, на обычном месте военных учений. 20 мая кончились весенние маневры гвардейского корпуса, после которых войска потсдамского и шпандауского гарнизонов возвратились в свои квартиры. Герцоги Орлеанский и Немурский присутствовали при этих маневрах и, по возвращении во дворец, рассматривали изделия фабрики королевского ювелира г. Госсауера; изделия эти были расставлены, по их желанию, в аванзале. Их высочества показали при этом случае участие, принимаемое ими в успехах прусской промышленности. 23-го числа отправились они в Потсдам на военный праздник и возвратились оттуда того же числа вечером. Сегодня, 25 мая, герцоги, пробыв в Берлине две недели, выезжают из этой столицы и отправляются через Силезию в Вену.

№ 66. РОТШИЛЬДУ

30 мая 1836 года

Их королевские высочества принцы Орлеанский и Немурский прибыли сегодня около 11 часов утра в Вену и остановились во дворце, в приготовленных там для них покоях. К ним посланы были навстречу в Стаммерсдорф полковник граф Лихновский, подполковник граф Нобили и ротмистр граф Э. Зичи. Во дворце их высочества были приняты обер-гофмейстером князем Коллоредо и им же приглашены отправиться к их величествам в Шенбрун. Император австрийский принял принцев в своем кабинете, в присутствии их высочеств эрцгерцогов Франца-Карла, Карла и Людовика. Вслед за тем принцы отправились к ее величеству и к эрцгерцогине Софии и возвратились в назначенные им покои. Обер-гофмейстер князь Коллоредо представил им трех других главных придворных сановников. Затем отправились принцы к его величеству к обеду, на котором находилась вся королевская фамилия, герцогиня Лукская и высшие придворные чины. По окончании стола принцы возвратились в город. В венских газетах напечатан церемониал всех придворных увеселений во время пребывания в столице принцев французских, с 29 мая по 6 июня. Герцоги Орлеанский и Немурский отправились 11-го числа из Вены в Турин. Перед отъездом герцог Орлеанский имел продолжительное совещание с государственным канцлером, князем Меттернихом. В «Австрийском наблюдателе» напечатано, что французские герцоги отправились в Милан через Клагенфурт, Виллах, Линц, Боцен и Верону.

№ 67. КНЯЗЮ ТЮФЯКИНУ В ПАРИЖ

Вторник, 1 июня 1836 года

Пароход отходит не в самой Вене — его надобно найти на самом краю Пратера. Впрочем, отдаленность этой пристани вознаграждается прогулкой в чудных аллеях, зеленых лугах и тенистых кустарниках этого острова, который я в первый раз в жизни вижу. Я собралась около часу пополудни. Меня провожали из гостиницы эрцгерцога Карла граф Седлницкий и граф Амаде, директор придворных развлечений. Не правда ли, курьезное название одного из высших чинов императорского, королевского и апостолического двора? Это мне напоминает надпись большими литерами, которую я сама видела: К. К. Hof. Retirade. Меня водили туда (это где-то позади театра Бург) посмотреть эту истинно диковинную вещь. Бельгийский поверенный в делах О'Сюлливан, граф Ларошфуко, Лютероде, атташе французского посольства, граф Коста де Борегард и остроумный князь Горчаков. Они все меня провожали на другой день до парохода. Встреча была великолепная, все люди на реях, пальба из пушек, повторяемая пароходами, стоявшими у пристани. Князь Горчаков мне заметил, несмотря на то, что ужасно строил мне куры, что это не в порядке, и хотел удалиться с парохода, но ему лодки не дали, а просили обождать. Я этому очень рада, и ты, верно, не одобришь его, хотя он твой соотечественник. Наконец, они уехали в три часа. Пароход тронулся. Я тебе пишу из Пресбурга, но я нигде не останавливаюсь, кроме как для угля, спеша в Константинополь. Когда я вошла во второй класс, который был заперт, мамзели все в один голос закричали: мы хотим выйти на берег. Я невольно засмеялась. У них стоят по очереди у дверей два евнуха, не говорящие ни слова, кажется, немые. Два каваса ожидают моих приказаний: они все мне подчинены. Капитан-итальянец с подобострастием смотрит мне в глаза; если бы я ему только мигнула глазом, то он велел бы отсчитать по сотне кошек каждой из моих гурий. Но это дело возложено было на моих евнухов: таков закон Магомета и его толкователей.

А без тебя мне все очень, очень скучно, я бы рада была вернуться в Париж. Я моего Тракенера отправила на твое имя. Береги его для меня. Я бы осталась в Вене, но уже слишком запоздала. Меня султан ждет. Я от Пертефа-Эффенди два отчаянные письма получила. Мне ехать смерть не хочется.

№ 68. КНЯЗЮ ТЮФЯКИНУ И ЕВГЕНИЮ ГИНО

16 июля 1836 года

В одном из последних нумеров «Курьер де Пари» помещено было в отделе заграничных новостей заимствованное из «Аугсбургской газеты» описание большого праздника в Константинополе дипломатическому корпусу по случаю бракосочетания принцессы Мигирмак с Саид-пашой. Известия, прямо полученные из Константинополя, позволяют нам исправить неточность в описании обеда. В статье «Аугсбургской газеты» говорится о присутствии султана на этом обеде; но нас уведомляют, что его величество лично на обеде не участвовал, а только посетил на короткое время залу, где этот обед был дан по его повелению. Праздники идут за праздниками. Великий визирь устроил в мою честь парад, представление клоунов и вольтижеров из цирка Сулье и парадный обед.

«Одна из самых элегантных дам парижского высшего круга обратила на себя всеобщее внимание дипломатического корпуса. Г-ж. а Гомер де Гелль, принимавшая участие на этом обеде, играла первенствующую роль в качестве главной распорядительницы театральной школы, устроенной его величеством».

Г-жа Гомер де Гелль, только с неделю приехавшая в столицу, тому три дня представленная е<го> в<ели-честву> Пертеф-Эффендием, принимала участие в этом празднике, без сопровождения своих воспитанниц. После короткого приветствия она отделилась от свиты его величества и присоединилась к дипломатическому Корпусу. Из дам принимали участие в этом празднике графиня Руссен и жена интернунция, графиня Штюрмер, урожденная, сколько помнится, Гюссар. Она француженка, когда-то была гувернанткой, она очень любезная, когда захочет; она довольно видная женщина, немного полна и пьет уксус, чтобы похудеть; леди, Понсонби и графиня Кенигсмарк, о которых я вам забыла упомянуть; были еще г-жа Бутенева и графиня Хребтович, урожденная Нессельроде.

Для избежания пропусков я вам прилагаю статью константинопольской газеты. Мне не удалось поставить балет из «Роберта-Диавола». Впрочем, я этому была рада: это меня ставило в неловкое положение. Графиня Штюрмер и графиня Кенигсмарк отпускали довольно колкие, но вовсе не остроумные шутки насчет моих воспитанниц, о которых разнеслась уже молва. Но меня поддержали три великие державы. Они рады были иметь доступ в интимнейший сераль без содействия их неумелых драгоманов. Штюрмер мне оказал во всем этом деле несомненную услугу. Мои воспитанницы были почти все его подданные. Об этом довольно. Все уладилось как нельзя лучше, и сплетням был положен конец.

Султан был на репетиции. Он был очень мил, пробыл два часа, но представление отменил. Оно как-то не идет на дипломатическом празднестве; балет этот должен иметь совершенно интимный характер. Я, конечно, ничего не возражала против этого. Я сейчас же заметила, что Пертеф-Эффенди поколебался в милости. Он очень настаивал, и весьма напрасно; он совсем не понял желания его величества. Были приглашены посланники австрийский, российский, английский, французский и прусский, супруги французского и английского посланников и супруга австрийского посланника Штюрмера. По прибытии всех иностранных министров общество было введено в богато убранные комнаты самого султана и угощаемо плодами и прохладительными напитками. Вскоре за тем последовало приглашение отправиться в аудиенц-залу, где султан, в присутствии собравшихся там высших сановников империи, приветствовал представителей пяти держав и пригласил их отправиться на маневр; по окончании маневра дипломатический корпус возвратился во дворец, пред коим были показываемы опыты эквилибрического искусства для занятия его величества и общества до обеденного времени; за обедом, начавшимся в 4 часа, все находившиеся здесь посланники и турецкие министры, в том числе и верховный визирь, сидели за одним столом, накрытым в одном из павильонов и убранным самым великолепным образом в европейском вкусе. Леди Понсонби дала руку нашему адмиралу, жена адмирала шла с лордом Понсонби, г-жа Бутенева с графом Штюрмером, жена прусского посланника с г-ном Бутеневым, графиня Штюрмер с графом Кенигсмарком. Тут вышел очень забавный кипроко. Барон Бер, бельгийский поверенный в делах, который мне должен был дать руку, вдруг заартачился и сказал: «Мне еще неизвестно, чтобы г-жа де Гелль была бы женой советника посольства»[52]. Тут Пертеф-Эффенди вывел меня из весьма неловкого положения и дал мне руку. Фуад-Эффенди, переговорив с Ахмед-Хулусси-пашой, переменил его карточку на мою, которую он взял из соседней комнаты. Он это все сделал так живо, что я, зорко следя за его движениями, едва поняла, что делается; как впоследствии оказалось, это было сделано по распоряжению самого султана.

Барон Бер был посланником в Вашингтоне, и ему временно поручено было вести переговоры о торговом трактате. Он удалился из залы сконфуженный и увел невзрачную графиню в близлежащий киоск, где почти с той же роскошью был накрыт стол в пятьдесят кувертов. Тут были, кроме русской коротышки, еще три неизвестных мне дамы. Графиню при русском дворе прозвали вонючкой из Мортичи, ей пришлось идти с бароном Бером, у которого изо рту воняет и несет отхожим местом от ног[53]. Вот парочка! Султан сделал знак Пертефу с решетчатых хор и велел мне надеть нишан трехбунчужного паши, который он тут же снял с Ахмед-Хулусси-паши. Султан был крайне недоволен выходкой барона Бера и велел написать, чтобы его отозвали, и приказал, чтобы за обедом за мной стояли Фуад-Эффенди и Али-бей. Они оба служат драгоманами. Эти молодые люди далеко пойдут, они много обещают. Я не помню, рассказывала ли вам состав общества за визирским столом?

После великих держав с их женами великий визирь Мугаммед-Емик-Реуф-паша сидел направо от леди Понсонби, напротив него сидел Сераскир-Хозрев-паша, зять султанов, Халиль-Руфат-паша, сидел направо от г-жи Бутеневой; другой зять султана, виновник торжества, Саид-паша, сидел рядом с графиней Штюрмер; Мушир-Ахмед-Февзи-паша сидел направо от графини Кенигсмарк; напротив Кенигсмаркши сидела ваша нижайшая служанка. В киоске визиря нас было восемнадцать человек.

Невольный трепет завладел мною. Я старалась смеяться и быть разговорчивой с моими турецкими собеседниками, но глаза султана, не сходившие с меня, производили на них и на меня самое разнородное смущение. Я чувствовала мою силу, и это меня приводило в какое-то изнеможение. Я отдохнула, но только на одну минуту. Во время обеда султан вошел в залу и тихими шагами обошел вокруг стола, приветствуя с особенною благосклонностью иностранных министров и шесть дам. Адмирал Руссен, в качестве декана дипломатического корпуса, хотел провозгласить тост в честь султана и невесты; это было отклонено. Я втихомолку провозгласила здоровье его величества. Тост этот был принят с радостной и многозначащей улыбкой. Тут он подошел ко мне и долго разговаривал со мной. Я преклонилась перед ним и поцеловала полу его кафтана с турецким шиком. Вечером сожжен был великолепный фейерверк, по окончании которого все общество отправилось в Перу, Терапию и Буюкдере. Султан, для воспрепятствования несчастью при переезде, приказал, чтобы перед судами посланников ехали небольшие лодки с факелами. Я, впрочем, разъезда не видела, только мелькали огни на Босфоре, и они много содействовали моему поэтическому настроению. После обеда султан удалился в двадцатичетырехвесельном каике, я поехала вслед за ним. Он остановился на дороге. Я проехала мимо в моем четырехвесельном каике по направлению к Скутари в Чемлуджу, киоск Есма-султанши, предоставленный в мое распоряжение по повелению султана.

Позади, на уступе горы Бургурлу, возвышались палаты, приспособленные для моих одалисок. Окошками они выходили в сад и были связаны двумя крытыми галереями, с одной стороны, с дворцом султана, а с другой — с моим апартаментом. Ничего выдумать нельзя удобнее и комфортабелынее. Я очень рада была видеть, как сильно мое влияние на султана. На третий день султан возвел Пертефа в трехбунчужные паши и наш Решид назначен министром иностранных дел, но это еще пока не объявлено.

Я изредка поутру посещаю графиню Руссен и леди Понсонби и захожу мимоходом в лавку букиниста в сопровождении моего черного евнуха и каваса. Других знакомств я не поддерживаю, да и некогда. Я вовсе не располагаю моим временем, а ужас как скучно. Мне пришлось только раз быть у Штюрмеров, да и то по делу. Я вынуждена была отослать в Пресбург в смирительный дом одну воспитанницу невозможного поведения. Она не имела понятия о дисциплине. Это посоветовал мне Руссен: «Это совершенно в порядке вещей, и с моими подданными прошу вас отнюдь не церемониться». Я этого не знала.

№ 69. АДМИРАЛУ МАКО

Смирна. 12 октября 1836 года

Я отправилась на султанской яхте в Смирну и переговорила с П<ринцем> Ж<уанвильским>. Он совершенно твоего мнения и взялся переговорить с отцом. Завтра наш генеральный консул дает бал. Я ангажировала двух сестер, которые имеют многообещающий сопрано. Смотри, не ревнуй меня. Я с бала еду в Константинополь на всех парах. Сейчас еду на бал и с бала тотчас на пароход. Мои сопрано уже на пароходе.

№ 70

Ноябрь 1836 года

В ту пору, когда Наполеон прощальным взором приветствовал берега своей Франции, когда «Беллерофон» нес его к скале св. Елены, когда судьба покинула своего сына, — в ту пору члены его фамилии, поставленные им на высшие ступени общества, были разметаны по всей Европе. Еще жила мать его, Летиция; жили братья: Иосиф, Луциан, Людовик, Иероним; сестры: Каролина, Полина, Элиза; жили дети Жозефины: Евгений Богарне и Гортензия; жила племянница Стефания, супруга великого герцога Баденского; здравствовали зять, Иоахим Мюрат, и дядя, смышленый кардинал Феш. Возвеличенные Наполеоном во дни его славы, они почти все забыты досужею молвою, как скоро счастье в последний раз улыбнулось своему баловню. Спустя несколько месяцев по удалении Наполеона Мюрат пал жертвою безрассудного предприятия на берегу земли, которую он незадолго пред тем называл своею. Почти через десять лет не стало Евгения Богарне, благороднейшего из членов наполеоновской фамилии. Его спокойный характер, его прямота и искренняя преданность своему благодетелю приобрели ему полную любовь, все роды милостей Наполеона. Поруками его мужества — походы, в которых он участвовал, свидетелями его человеколюбия — земли, куда жребий войны приводил его. В самой Италии, разоренной, угнетенной, возмущаемой разными партиями, в Италии, где ненависть к французам была безгранична, он умел облегчить бремя, которым Наполеон давил покоренные страны, умел поддержать порядок, оставил по себе благодарные воспоминания. Евгений Богарне был единственный человек, которому Наполеон прощал общую привязанность; другим это не проходило даром. Женатый на баварской принцессе, он жил, по возвращении Бурбонов, в Мюнхене, всеми уважаемый. Сын его Август, первый супруг нынешней португальской королевы, умер; одна из дочерей была в замужестве за бразильским императором, другая — наследница шведской короны.

Недавно скончалась близ Рима Летиция, мать Наполеона. Новая Гекуба, она пережила сперва своего великого сына, потом внука, бывшего предметом ее радостей. Болезнь изнуряла ее несколько лет. Путешественники рассказывают, что в последнее время она была вовсе без движения, не покидала софы, почти ничего не видела, но сохраняла прежнюю живость и разговорчивость, любила новости и охотно принимала иностранцев. Феш, безотлучный ее посетитель, толковал с нею о политике, доказывал промахи маленького капрала, уверял, что папа был у него в руках, что он заключил конкордат и сделал бы еще многое, если бы Наполеон не упрямствовал. Столетняя матрона вздыхала при этом, — неизвестно, умиленная ли умными речами кардинала или томимая болью, — и ни разу не спохватилась спросить Феша: прикрывала ли бы тиара его дельную голову, если бы не существовал упрямец Наполеон? Летиция пользовалась особенным уважением своих детей. Она имела твердый характер; холодность в обращении не отнимала у нее доброты сердца. Луциан и Иероним были ее любимцами. Герцог Рейхштадтский составлял ее утешение; ранняя смерть его нанесла ей тяжкую печаль. В Париже она жила очень скромно и успела собрать значительное состояние. Но оно не так велико, как думают. Наполеон поручил своей матери главное попечение над благотворительными заведениями: она не поняла этого великого назначения; вообще благотворительность была ей неизвестна. В дни счастия она редко помогала несчастным; впоследствии, разумеется, еще менее. Герцогиня Абрантес уверяет, что Летиция только с 1807 года получала ежегодно по миллиону и что в последнее время ее доходы не превышали 80 000 франков.

Все ее дети имели некоторое фамильное сходство. У всех те же черты лица, то же выражение (Наполеон не походил в этом отношении на прочих членов своего семейства), те же глаза, тот же вид головы, с разницею лишь в том, что она не у всех была одинаково полновесна. Полина Боргезе отличалась редкою красотою; Элиза, великая герцогиня Тосканская, — замечательною дородностью. Наполеон, Иосиф и Людовик были малого роста, но хорошо сложены; Иероним имел слишком короткую шею, а Луциан слыл в своем семействе Голиафом. Семейное согласие не было уделом наполеоновской фамилии. Жозефина часто терпела мелочные интриги сестер императора. В записках Бурьена и герцогини Абрантес выставлены многие случаи. Наполеон всегда брал сторону своей кроткой супруги и за то нередко выслушивал от матери порицания. Но когда Жозефина оказалась бездетною, когда все надежды видеть наследника императору были потеряны, когда она отвергла постыдные предложения Фуше и Луциана, тогда сестры Наполеона восторжествовали.

Впрочем, он никогда не забывал ее, а Евгений и Гортензия пользовались его особенной любовью. Наполеон был привязан к сестрам. Ему нравилась их пышность; он с удовольствием видел, что их гостиные напоминают блеск монархии. Элиза первая получила титул владетельной особы; за нею последовали Каролина и Полина. Но их честолюбие часто огорчало Наполеона. Недовольные неожиданной переменой своей судьбы, они беспрестанно желали нового и укоряли своего брата за невнимание к ним. Элиза Бачиокки, великая герцогиня Тосканская, была очень некрасива собою, толста. Ее надменность не знала границ. Безусловная повелительница своего мужа, она хотела властвовать и над сестрами; ее острота безжалостно преследовала их. Она постоянно ссорилась со всеми. Потеряв владения в 1814 году, Элиза приняла титул графини Кампиньяно, жила вблизи Триеста, в вилле Виссентино, где скончалась 6 августа 1820 года. Сын ее Фридрих-Наполеон умер в 1833 году в Риме, от падения с лошади. Остроумная, пылкая дочь ее, Наполеона-Элиза, в замужестве за графом Камерата, одним из богатейших владельцев Анконских.

Полина слыла красавицей своего времени. В ней все было очаровательно, каждое движение, малейшее склонение головы. Прекрасный рост, величественная поступь, прелестное очертание лица, редкое уменье одеваться, тонкое знание света, обворожительный дар слова, — все делало ее царицею балов и отчаянных сподвижников Наполеона. Первым ее мужем был генерал Леклерк, которому она сопутствовала в 1801 году в Сен-Доминго. Всем известны несчастные последствия этой экспедиции; сам главнокомандующий сделался жертвою эпидемии. Полина не тронулась судьбою своего мужа. Оставаясь в Сен-Доминго, она разыграла роль Клеопатры, хотя, сказать правду, не всегда была строга в выборе Антониев. Метраль рассказывает забавные анекдоты о ее подвигах. В ту пору, когда эпидемия пожинала цвет французской армии, она беззаботно предавалась удовольствиям. «Пируйте, друзья мои, — говорила она приятелям своим, — ловите последние мгновения жизни: завтра, верно, новый недочет в нашем кругу». Возвратясь во Францию, она все еще была прекрасна, но уже не та очаровательная, свежая Полетта, как прежде; в ее груди таился смертельный недуг. В 1803 году она снова вышла замуж, за принца Камилла Боргезе, которого Наполеон назначил генерал-губернатором Заальпийских департаментов. Не имея ни малейшей склонности к новому мужу, она сделалась позором своей фамилии. Ее похождения вошли в пословицу; сам император часто говаривал о ней: «Полина не написала ни одного романа, а наделала их довольно». Надобно сознаться, что многое слишком преувеличено. Граф Шмитц описывает ее болезненные страдания в последнее время. По падении императора она удалилась во Флоренцию, где умерла 9 июня 1825 года. Полина страстно любила своего брата и несколько раз покушалась отправиться к нему, чтоб усладить горести его заточения.

Третья сестра Наполеона, Каролина, лучше всех постигала его замыслы и умела ему нравиться. Ее красота не была столь ослепительна, как у Полины. Все кокетство ее состояло в прелестной ручке, которой часто завидовал сам Наполеон. Но ее ум, ее проницательность ставили ее выше прочих сестер. Сопутствуя брату в первом итальянском походе, она пленила Мюрата, бывшего тогда первым адъютантом Наполеона. Ей самой нравился этот отчаянный смельчак. После катастрофы, совершившейся 18 брюмера (10 ноября 1799 г.), Жозефина предложила своему мужу выдать Каролину за Мюрата. Если верить записному вралю Буррьену, Наполеон находил для себя оскорбительным войти в родство с сыном трактирщика; он метил на Моро. Однако ж желания Жозефины сбылись. Сделавшись великою герцогинею Бергскою, Каролина образовала свой двор, приняла участие во всех делах, позволяла себе все средства к проведыванию политических тайн. В достижении этого супружеская верность нисколько не затрудняла ее. Жюно был долго опутан ее сетями, и герцогиня Абрантес с наивною откровенностью француженки рассказывает о грехопадении своего мужа. Наполеон радушно прощал своей сестре все поступки. Ее празднества отличались неслыханною пышностью. В Элизее собиралось все, что только было в Париже молодого и прекрасного; тут-то Фуше подстерегал отголоски общественного мнения.

В 1808 году Каролина стала неаполитанскою королевою. В Неаполе открылось давно желаемое поприще деятельности для ее властолюбивого духа. Отважный воин Мюрат не был рожден повелевать. Как вассал Наполеона, он не мог снискать любви своих подданных; «гренадер» — вот единственный титул, который он заслужил от неаполитанцев. Каролина всем управляла, и притом так дельно, что сам Талейран говаривал о ней: «У неаполитанской королевы голова Кромвеля на плечах прекрасной женщины». Природа наделила ее высоким умом, проницательностью, постоянством, любезностью и, особенно, притворством. Немногим удавалось провидеть ее планы. Вскоре по прибытии в Неаполь Каролина с жаром принялась за улучшения: поиски в Портичи, устройство дорог, народное просвещение — вот предметы, на которые было устремлено ее внимание. Капече Латро, архиепископ Тарентскнй, друг Гердера и Штольберга, подкреплял ее своими советами. Женское воспитание всем обязано ее попечениям; множество пансионов заведено при ней в Неаполе. Каролина любила роскошь. Леди Морган описывает, в каком великолепии она нашла виллу Поргичи вскоре по изгнании Мюрата. Ныне она живет вблизи Триеста. По смерти Элизы досталась ей вилла Кампо-Марцо. Ее сыновья в Америке; Ахилл стал ревностным демократом.

Нынешнее название Каролины Мюрат — графиня Липани. Хотя она уже не королева, но все-таки желает, посредством перестановки слов, удержать в титуле своем имя Наполи. Капитан Пирх, который видел ее в 1830 году, говорит, что она и по сию пору еще сохранила свою красоту. Воспоминания пережитого составляют любимый предмет ее разговоров. Но при этом она никогда не обнаруживает горести об утраченном. Терпеливо покорствуя своей судьбе, она разнообразит дни своего одиночества частыми собраниями. В ее доме всегда самое избранное общество; французский вкус преобладает. Залы уставлены картинами и статуями, напоминающими былое время величия.

Выше замечено, что братья Наполеона не были предметами его родственной привязанности. Он облагородил их, наделил королевствами, но взамен этого требовал безусловной покорности. Его воля служила им законом, его поступки — образцом; тяжело ложилась на них железная рука его капризов; они были проводами его прихотей. Впрочем, он часто имел причины к недовольствию на них; они везде позорили его имя. Когда назначили его первым консулом, некоторые из них пустились в спекуляции на бирже, захватили поставку провианта для войск и, увлекаемые жаждою наживы, возбуждали всеобщий ропот. Сделавшись королями, многие действовали еще с меньшим благоразумием. Не было ни одного заговора, в котором бы они не приняли участия, ни одной оппозиционной партии, в которую бы они не вписались. Поэтому и нельзя винить поступков с ними Наполеона. Людовик более всех испытал на себе гнев брата. Кроткий, нерешительный, он был слабою опорою императора. При редкой доброте сердца, при чистой нравственности он нисколько не имел твердости характера. Немного стоило труда заставить его делать то или другое: он всегда руководился чужими внушениями. Поклонник Руссо, напитанный его сентиментальностью, несбыточными мечтами, Людовик не понимал намерений своего брата, а потому и не мог содействовать его видам.

Статься может, что несчастная женитьба его на Гортензии Богарне поселила в нем ненависть к Наполеону. Он никогда не любил ее, Гортензия — живая, пламенная Гортензия, в которой под оболочкою креольской беспечности горел огонь крупных, кипучих страстей, Гортензия, очаровательная блондинка, резвая, избалованная, прихотливая, — могла ли она, была ли в силах привязаться к мужу-флегматику? Наполеон обрек ее сначала генералу Десексу; но он пал при Маренго. Воин в душе, по призванию, он не составил бы ее счастья. Не славе, но любви подала бы она свою руку. Генерал Дюрок пользовался ее благосклонностью. Наполеон, как уверяет Буррьен, знал об этом. Жозефина потворствовала с намерением иметь в Дюроке поддержку против семейства своего мужа. Людовик женился в 1802 году; в 1806 году он сделан голландским королем. Наполеон думал, что новый король, чувствуя себя обязанным ему, слепо подчинится его воле. Людовик рассуждал иначе: он старался доставить спокойствие и благоденствие Голландии, которая перенесла уже столько утрат. Поэтому он медлил исполнением мер своего брата против Англии, подкреплял промышленность и торговлю, устранял по возможности гибельную конскрипцию. Изумленный таким непослушанием, Наполеон сначала обременял Людовика укорами, грозил ему своим гневом; наконец, видя его неизменным, принудил к отречению. Людовик охотно сделал это в пользу своего сына, Наполеона-Карла, в 1810 году. С той поры он не примирился с своим братом.

Ныне он живет во Флоренции под именем графа Сен-Ле, занимаясь науками. В 1828 году изданы им опровержения на историю Наполеона, писанную Вальтер Скоттом. Кажется, что Людовик простил тени брата минувшие оскорбления: он защищает императора. Гортензия проводит время то в Риме, то в замке Аренсберге, при Боденском озере. Сама она и ее дети постоянно были предметом любви Наполеона. Полагают даже, что он, до рождения герцога Рейхштадт-ского, намеревался объявить их своими преемниками. Другие, напротив, уверяют, что эта любовь проистекала из иного источника. Мы весьма далеки от мысли быть панегиристами Наполеонова целомудрия. Госпожа Фуре, прекрасная Валевская, сопутствовавшая императору на Эльбу, знаменитая певица Гацциани и многие другие вполне оправдывают его изречение, что от великого до смешного один только шаг. Впрочем, как бы то ни было, рассказ о его связи с Гортензиею — пустая сплетня. Он любил ее за ум, за искреннюю привязанность к себе; она уважала в нем великого полководца, благодетеля ее семейства. После удаления императора на Эльбу Гортензия оставалась еще в Париже. Ее дом был сборным местом всех недовольных возвращением Бурбонов. Она пожертвовала своим имуществом, чтобы содействовать побегу Наполеона с Эльбы. После сражения при Ватерлоо она поспешно покинула Францию, предугадывая, что начнутся преследования. С того времени она жила попеременно в Швейцарии, Италии и Германии, пока, наконец, поселилась в замке Аренсберге.

Ее сыновья находились то при ней, то при отце. Старший женился на своей двоюродной сестре Шарлотте, дочери бывшего испанского короля Иосифа. Меньшой учился до 1831 года в Тунской военной школе, в кантоне Бернском. Оба они приняли участие в смутах, возникших в Италии в 1831 году. Но вскоре старший умер в лагере при Форли от кори, а не отравленный, как писали в газетах. Гортензия ездила после того во Францию с меньшим сыном. Король был очень к ней благосклонен и обещал удовлетворить ее требования касательно уплаты денег. Это обещание подтвердил и Казимир Перье. Однако она должна была скоро удалиться, несмотря на болезнь сына. Прожив несколько месяцев в Англии, она возвратилась в свой замок, а ее сын отправился в Швейцарию, чтобы дополнить там число праздношатающихся демагогов. Гортензия описала свое путешествие и издала его в 1833 году.

Иосиф был двумя годами старше Наполеона: он родился в 1768 году. В юности он слыл красавцем и походил на принцессу Боргезе. Будучи доброго, простого сердца, он не умел воспротивиться обольстительным видам, которыми манил его в свои сети властолюбивый брат. В 1797 году Наполеон дал ему поручения к Директории относительно мира с сардинским королем. Директория, льстя могущественному полководцу, назначила Иосифа посланником в Турине. Потом он вел переговоры с папою по поводу укрощения вандейцев, участвовал в Люневильском конгрессе и подписал Морфонтенский трактат с Соединенными Штатами. Несмотря на то, что Наполеон в глаза называл его слабою головою, он не переставал гордиться своею дипломатическою опытностью. Корыстолюбие побуждало его спекулировать на бирже. Сделавшись королем, Иосиф ничем не ознаменовал своего правления ни в Неаполе, ни в Испании. Жена его, Юлия Клари, дочь бордоского купца, — ангел доброты. Кроткий характер заменял в ней недостатки воспитания и доставил ей уважение императора и Летиции. После удаления Наполеона на остров Св. Елены Иосиф уехал в Америку, а Юлия поселилась вместе с дочерьми во Флоренции. Одна из них, Зинаида, — вдова Наполеона-Людовика, сына Людовика Бонапарта; другая — Шарлотта — вышла замуж за старшего сына Луцианова. По падении Карла X граф Сюрвиллье (так называется ныне Иосиф) возвратился во Францию, чтобы хлопотать в пользу своего племянника, герцога Рейхштадтского. Но Людовик-Филипп избавил его от лишнего труда: Иосиф отправился восвояси. Между всеми братьями Наполеона в нем резче высказывается недостаток образования и незнание правил общежития.

Иероним, меньшой брат императора, был избалован Летициею. Наполеон определил его сначала во флот. Здесь он делал только долги. Напрасно брат увещевал его, угрожал своей немилостью. Иероним против воли матери и Наполеона женился на Елизавете Паттерсон. Однако ж через год он покинул ее, уступая настойчивости брата. После Тильзитского мира, в 1807 году, учреждено Вестфальское королевство. Иероним был сделан королем. Он вовсе не заботился об управлении и предавался своим страстям. Никогда не жили в Касселе так весело, как при Иерониме. В 1812 году Наполеон взял его с собою в Россию и поручил ему корпус, но скоро должен был его отослать назад за неспособностью. Между тем неудачи французов пробудили спящую Германию; повсеместно обнаруживался дух неудовольствия. Иероним участвовал в сражении при Ватерлоо. В 1816 году покойный вюртембергский король дал ему графство Монфортское. Прежняя распутная жизнь изнурила его силы; он был часто подвержен болезням. Иероним имел весьма доброе сердце. Это свойство хвалил в нем сам Иоганн Миллер.

Назовем замечательнейшего из братьев Наполеона — Луциана, князя Канино. Своим умом и способностями он больше прочих походил на Наполеона. Будучи молодым человеком, он принимал деятельное участие в революции. В 1795 году он женился на прекрасной Христине Бойе, дочери прованского трактирщика. Наполеону это не понравилось. Позднее Луциан был кригскомиссаром армии и нажил большое состояние. В тяжелый день 18 брюмера (10 ноября 1799 г.) он занимал место президента Пятисотного Совета. Все совершившееся в этот день приготовлено им в загородном доме Рекамье. Силою своего мужественного характера и благоразумием он окончил великое дело без пролития крови. Наполеон стал к нему с той поры холоден: ему больно было сознаться, что он обязан брату. Жозефина, не любимая Луцианом, поддерживала эту холодность. Сверх того, императору не нравился его непокорный дух. Однако ж Луциан получил звание министра внутренних дел. Недолго он находился на этом посту: по проискам Фуше его удалили в Мадрид в качестве посланника. Здесь он увеличил свое имущество.

Король Карл щедро платил за его угодливость и при отъезде подарил ему свой портрет, украшенный алмазами. Луциан продал их за четыре миллиона франков. Возвратясь в Париж, он увидел, что нерасположение к нему брата возросло еще более. Второй брак его, с Розою Жуберту, был опять заключен против желания Наполеона. В 1805 году Луциан удалился в Италию. Через два года он имел свидание с императором в Мантуе и решительно отверг все предложения его, как ни льстили они его самолюбию. В 1808 году Наполеон снова предлагал ему Неаполитанское королевство, его жене — герцогство Парму, а дочери Шарлотте — руку Астурийского принца. Луциан хорошо знал характер своего брата и потому никогда не желал получить от него что-нибудь. Он даже удалился в Англию. Но в 1815 году, когда положение императора было в высшем степени затруднительно, он явился к нему на помощь, настаивал на продолжении войны, в надежде на неистощимые средства Франции. Фуше и Лафайет делали тщетными его усилия. Луциан навсегда покинул Францию и жил некоторое время под присмотром Австрии. Ныне он живет вблизи Рима, занимается древностями и имеет с 1834 года прекрасный Этрусский музей. Луциан известен как писатель своею историею английского парламента и поэмою «Карл Великий». К первому сочинению Наполеон присовокупил собственноручные примечания. Старшая дочь Луциана в замужестве за принцем Габриелли. Сын Карл почитается отличнейшим геологом; женат на Шарлотте, дочери Иосифа. Другая дочь Луциана за лордом Стюартом; третья — за графом Боссе, но живет в разводе.

Таковы судьбы Наполеонова рода. Всем обязанные своему великому родственнику, члены этого рода не имеют ныне никакого веса. Исторические имена их перемешаны с самыми незначительными. «Два сына князя Канинского (Луциана Бонапарте) жили в поместье своего отца Канино, по которому ему был дан и титул, и своим поведением неоднократно подавали причины к жалобам. Все увещания оставались тщетными. За несколько дней перед сим застрелили они в лесу одного лесничего и хвалились тем всенародно. Правительство уведомило о том семейство принца и предписало схватить преступников силою. Жандармский офицер известной римской фамилии, которому было поручено взять принца под стражу в сопровождении вахмистра, застал его в кофейном доме городка Канино и объявил, что должен арестовать его. Вместо ответа принц обнажил кинжал или охотничий нож и пронзил им грудь офицера, который упал мертвым на землю; вслед за тем он кинулся на вахмистра и нанес ему тяжелую рану, от которой он умер на другой день. По собранной там команде выстрелил он из ружья, но его схватили и отвезли в Рим, где он ныне находится в тюрьме. Его брат, как слышно, успел бежать в тосканские пределы и таким образом укрылся от преследований правосудия. Весь Рим ожесточен сими злодеяниями; все с нетерпением ожидают производства процесса. При всей кротости правительства Римской области к преступлениям, совершенным в пылу страсти, в нынешнем случае не будет обращено внимание на происхождение преступников, и весьма вероятно, что с ними поступлено будет по всей строгости законов».

В берлинских газетах напечатано известие о странном и нелепом происшествии, случившемся в Страсбурге 30 октября. С самого раннего утра небольшие отряды солдат 4-го артиллерийского полка расхаживали по городу с восклицаниями: «Да здравствует император!» Один из этих отрядов, состоявший из тридцати человек, в полном вооружении ворвался в префектуру и вошел в спальню префекта в ту минуту, как он намеревался встать с постели. Отрядом начальствовал молодой человек в мундире главного штаба. Он объявил префекту, что арестует его от имени императора Наполеона II (сына Людовика Бонапарта, бывшего короля голландского, и Гортензии Богарне). Префекту дали десять минут сроку и увели через весь город в одну из артиллерийских казарм. Через полчаса четыре офицера другого артиллерийского полка выпустили его на свободу, и он возвратился домой невредим. Принц Людовик, полковник Водре и комендант Паркен, бывший в генеральском мундире, взяты были под арест. Артиллеристов вытолкали со двора, и они были своими же офицерами отведены в казармы. Префекта освободили, и менее нежели в час вся эта история была кончена. По приказанию генерала Вуароля весь гарнизон стал под ружье. Один отряд артиллеристов 4-го полка занял было типографию Зильбермана, но был прогнан. При всех этих движениях различных войск народонаселение было в совершенном спокойствии и не понимало, что делается. Арестованы следующие особы: 1) принц Наполеон-Людовик Бонапарте, 28 лет, 2) эскадронный командир парижской городской стражи Паркен, 44 лет, 3) граф Рафаэль Грекур, 23 лет, игравший роль ординарца, 4) Керсель, 25 лет, другой ординарец, 5) полковник 4-го артиллерийского полка Клод Водре, 51 года, 6) Лети, поручик понтонного полка, 7) Буассон, унтер-офицер 4-го артиллерийского полка. Они сидят в городской тюрьме. Следствие уже начато. Еще арестованы одна дама, леди Гордон, и типографщик Зильберман.

Карл-Людовик-Наполеон, граф де Сен-Ле, взятый под стражу в Страсбурге, родился 20-го апреля 1808 г. и, после смерти брата, был старшим в линии своего отца под именем Наполеона-Людовика-Карла. С 1814 г. жил он у своей матери; в 1830 г. учился в Тунском военном училище, в Бернском кантоне; в 1831 г. ездил из Италии в Париж и в Англию; в 1832 г. получил право гражданства в Тургауском кантоне, где его мать, Гортензия-Евгения, бывшая королева голландская, купила имение Аренсберг, при Боденском озере, именуясь герцогинею де Сен-Ле (муж ее живет в вилле при Флоренции и называется графом де Сен-Ле). В июле месяце 1834 г. он был произведен в Берне в капитаны артиллерии; в 1833 г. издал небольшое сочинение о Швейцарии. Прошедшим летом он провел несколько времени в Бадене при Раштаде, где он находился в числе тех, которые иллюминировали древний замок в день рождения Наполеона (15 августа). Вообще он уже несколько времени был в сношениях с бежавшими в Швейцарию разнородными демагогами.

№ 72. Г-ЖЕ ГЕРИО В ЛИОН[54]

Булгурлу, близ Скутари. Вторник, 20 декабря 1836 года

Я переезжала изредка из Скутари в Перу. Четырехвесельный каик доставлял меня живо в Топхане среди вьюги и мороза, который нам наносил северовосточный ветер из России. Слякоть была ужасная. Я взбиралась, как могла, из Топхане на главную улицу в Пере. Близ Галаты сераль, я заходила к старому греку, с круглой бараньей шапкой на голове, смотревшей как горшок из-под молока дном вверх, в больших очках; своими остроумными замечаниями он вызывал у меня улыбку. Страшно было скучно. От нечего делать мне приходилось часа два проводить у него, греясь около мангала. Странный был выбор книг у этого старика: трактаты о дипломатии, Кох, Шель, Омптеда; я все у него перекупила. Много книг о России и записок о Екатерине II, императоре Павле, которые я все у него забрала. Он мне объяснил, что большую часть этих книг покупала у него с 1833 года эскадра, стоявшая тогда в Босфоре, что теперь торговля идет тихо. Но склад у него большой в ожидании прихода русских; к нему и теперь одни русские ходят. Мне попалась раз одна книга, возбудившая мое любопытство. Это была смесь рассказов о бедствиях, постигших нашу армию в 1812 году, пересыпанная разными любовными, мистическими похождениями; несмотря на это, она отзывалась чистосердечием. Похождения различных героев доказывали существование мистических обществ и даже, может быть, политического заговора. Книга эта носит название: «Путешествие одного пленного французского офицера в России»[55]. Выписанные мною места — на стр. 63, 64. Найди эту книгу, она, может, тебе и пригодится. Если ты не найдешь книгу, то я тебе свою перешлю. Я тебя уверяю, доставь ее графу Бенкендорфу. Она еще, может быть, доставит сведения заговора 1826 года. Мне книга бесполезна, я никаких связей в России не имею.

Сообщаю тебе анекдот, напоминающий наш разговор с Тургеневым за завтраком у тебя в Париже, сколько помнится, в 1835 году: «Вот образец того, как правосудие творится в этой стране. Следующий случай происходил в маленькой тартарии. Вдова одного дворянина жила со слугой; несмотря на оказанную ему честь, служитель не отказывался разделять эту честь с очень красивой служанкой. Он ей сделал ребенка. Госпожа, заметив совершаемую неверность, приказала отодрать несчастную служанку кнутом. Приказание это было совершено с такою жестокостию, что несчастная служанка, которая была беременна, испустила дух во время исполнения этого наказания. Возбужденные жестокостью рабы этой барыни обратились в суд; уездный суд приговорил просителей к наказанию кнутом по закону. Спустя некоторое время люди свободного состояния сочли необходимым жаловаться на барыню в суд. Барыня была арестована, и ей самой пришлось предстать перед судьями. Губернатор приказал, чтобы те слуги, которые, зная о преступлении, не донесли, были бы подвержены наказанию кнутом. Губернатор был сменен, коль скоро об этом приговоре узнали в Петербурге. Его преемник, получив приказание исследовать вновь дело, решил его в пользу барыни, находя, что так как она наказывала сама, на точном основании законов, и, не имея должной сноровки в этом деле, действительно убила эту девку, но что смерть последовала от неумелости и потому не может быть признана за умышленное убийство». Вот, мой друг, как правосудие исполняется в этой стране. Если я вам расскажу о взяточничестве судей, то вы подумаете, что я вам рассказываю басню. Неимоверно скучно!

№ 72. Г-ЖЕ ГЕРИО В ЛИОН

Булгурлу, близ Скутари. 3 ноября 1837 года

Я уехала в пятимесячный отпуск, дарованный мне так милостиво султаном. Мне необходимо было побывать в разных местностях для моих розысков. Все это, конечно, вздор. Я страстно люблю Анатоля и давно любила его, что ни говори. Он всю душу мою переворачивает. Я рада следовать за ним как собака или как слуга и целовать следы ног его. Я с ним встретилась на Абенвильских заводах, находящихся во владении отца моей приятельницы, Полины Мюель. Меня поразил угрюмый вид долин, черный цвет, покрывающий жителей и жилища. Это филантропическое размышление принадлежит Демидову. Я далеко не разделяю этого взгляда: когда ведется работа, сердечничать не следует. Сострадание хуже всякой ошибки. Здесь работа без отдыха. Как могла развиться такая красавица среди адской деятельности? Четыреста человек помещаются в одной казарме. Здесь я познакомилась с г. Дубле, дедом моей Полины. Не в том ли заключался секрет ослепительной красоты Полины, что у нее избыток красоты; она росла в своей чарующей красе посреди работников и работниц. Оттуда мы поехали в Баден и Вену; мы ехали на почтовых, чтобы не встречаться на пароходе с нашими со-отечественниками.

В Вознесенске, куда я прибыла в одной из дорожных бричек, ехавших вслед за Демидовым, накануне общего смотра кавалерии, 6 сентября 1837 года, я была в костюме русского мальчика — черное бархатное пальто без рукавов, широкие бархатные шаровары, опущенные в сапоги, и пунцовая шелковая рубашка. В этом костюме я обращала на себя всеобщее внимание. Все знали, кто я, и все бинокли были обращены на меня, когда я гарцевала на карабахском жеребце рыжей, золотистой масти, которого мне купил Анатоль из царского конвоя, с кованой серебряной сбруей персидской работы. Жеребец знаменитого завода княгини Мадатовой. Мы купили кобылу той же шерсти. Я их отправила в Париж; надеюсь, что будет приплод. Я сопровождала молоденькую, очень хорошенькую девушку. Ее берут фрейлиной ко двору. Она настоящая казачка. Ты знаешь, что я обожаю казаков. Она очень мила и забавна, но она далеко не девушка и даже сдается, что брюхата. Но это между нами. С ней всегда граф Самойлов и князь Трубецкой, которого зовут Сережей. Тебе бы хотелось знать, от кого она брюхата? Она смеется и говорит — почем знать? Что за нравы!

Нам отвели один из вновь построенных домов, снабженный всевозможным комфортом. Это действительно царское гостеприимство. Этот дом, хотя за № 359, не уступал домам самых приближенных царя. Дома, приготовленные для князя Паскевича и для графа Орлова, ничем не отличались от нашего по внешности и убранству внутренних покоев. Я было хотела переехать к генеральше О., но, получив приглашение ко двору, была так обласкана императором и императрицею, что переменила намерение. Все, как нарочно, удивлялись моему сходству с Анатолем. Прием, мне сделанный, успокоил меня совершенно. Анатоль вел себя все время нашего пребывания весьма сдержанно. Меня все совесть мучила, несмотря на уверения Анатоля. У меня с Анатолем много общего, родственного. Зачем нас было сближать?

Оттуда я вместе с Анатолем поехала на Линц, Нюренберг, Франкфурт, в Бельгию и, отдохнув от трудов, собираюсь в Константинополь. После свадьбы Деложа с девицей Мюель минуты были считаны. Мне очень жаль, что я вас не видела. Я хранила в тайне мой приезд и боялась огласки. Мой паспорт дан был до Вены. Анатоль только в Эпинале мне передал мой капитал. Тебе известно, что я ни во что не считаю деньги. Мой отпуск оканчивался, и я должна была снова спешить в Вену, где меня ожидали шестеро молодых балерин. Взяв с собою моих питомиц, я, в сопровождении тех же друзей, вступила на пароход «Франц I» и вернулась к 1 ноября, как гласил мой отпуск. На пароходе (я дважды меняла его) мы переехали железные ворота на большом катере и перешли на другой пароход, с которым мы проследовали безостановочно до Галаца, а в Галаце пересели на султанскую яхту. Она чудо как отделана и ходит с неимоверной быстротой.

Как я счастлива, что вам поверила! Поезжайте скорее к Тюфякину. Он вас с нетерпением ожидает. Нежно и страстно я вам шлю привет. Передайте его Анатолю. Вы видите, как я к нему привязана с тех пор, как убедилась, что между нами нет никакого родства. Султан влюблен в меня, и я с ним вижусь два раза и даже три в день.

№ 73. ГРАФУ САЛЬВАНДИ В ПАРИЖ

Булгурлу. Воскресенье, 12 ноября 1837 года

Я познакомилась с Решидом-Эффенди в Париже. Он снабдил меня письмом к Пертеф-паше. Он раньше уже послал мой акварельный портрет, написанный Морэн и напечатанный тогда в «Дамском журнале» в феврале 1836 года; он мне дал также письма к лорду и леди Понсонби, принявшими меня очень радушно. Он нашел, что я несравненно лучше моего портрета. Я почти не выходила из его Яли в Арнаут-Кей. Недозволительная нескромность потревожила наше относительное счастие. Я вела переписку с Евгением Гино и думала ему сообщить известия, годные для водевилей; я в то же время переписывалась с Делессером. Ежемесячная моя корреспонденция была чисто политического и весьма конфиденциального характера. К несчастию, непростительная оплошность в самой префектуре дала средство Гранье де Кассаньяку воспользоваться моими сообщениями, чтоб состряпать статью, которая так поразила самого султана, что он лишил Пертеф-пашу своего места. Статья в «Ревю де Пари» собрала все мои сообщения в букет, который разразился в Константинополе, как гром. Удаленного Пертефа скоро лишили жизни. Адрианопольский Емин-паша пригласил к обеду Пертефа, дал ему прочесть султанский фирман. Пертеф выпил яд совершенно спокойно; но яд действовал медленно, четыре служителя Порты ему затянули шнур.

Я встречала каждую пятницу султана, когда в тридцатидвухвессльном каике, когда верхом. Он на меня смотрел очень пристально: таков султанский поклон. Я, представленная ему в Яли на горе Булгурлу, не удостоивалась другого привета. Я жила в одной из атенанс султанского дворца близ Скутари. Его посещения моей школы становились все чаще и чаще. Он нас пригласил во дворец. Рассказывать ли вам неистовства, коих мне, г-же Франкини и г-же Грациани часто приходилось поневоле быть свидетелями? Нет, я лучше умолчу. Время было ужасное. Напуганная историей с Пертеф-пашой, я почти не удалялась из моей школы. Султан на нас смотрит как на принадлежащих ему мабеинджи. Маркиз д'Ейрак советовал мне потерпеть немного и ожидать конца моего контракта. Я очень любила Пертеф-пашу. Он вас в самом деле очень напоминал. Та же восторженная любовь к изящной словесности, та же наклонность ухаживать за хорошенькими женщинами. Он себе этим много повредил. Я его предупреждала, что мы в Турции.

№ 74

Пятница, 17 ноября 1837 года

Я очень сблизилась с мужем и написала ему исповедь мою.

№ 75

Булгурлу. Среда, 18 октября 1837 года

«Я вышла замуж за вас в 1833 году; мне не было еще четырнадцати лет. Г. Керминьян, мой опекун, состоял главным инспектором путей сообщения в Лионе. Он меня выдал замуж за человека, еще не кончившего курса в Горном училище. Я едва видела его в течение трех лет и состояла в ведении моего опекуна и под его управлением. А в это время вы рыскали по горам и долам между Лионом и Марселем. Я эти три года провела одинокой в Париже и Компьене, состоя на службе у княза Тюфякина в качестве главной управительницы его школы пения. А с половины 1835 года я состою главной надзирательницей школы его величества. В ноябре 1835 года я поспешила приехать в Константинополь, узнав о претерпенном вами несчастии. Сознаюсь, что я была преступной перед вами по неопытности, но я никогда не переставала быть добродетельной и нежно вас любящей супругой. Я всегда отмечала те счастливые минуты, которые я проводила с вами на чужой квартире. Мы всегда видались в Пере, чтобы избежать сплетен. Вы сами признали это необходимым».

№ 76[56]

Суббота, 18 ноября 1837 года

№ 77

Понедельник, 27 ноября 1837

Я устроила свидание с мужем, желая избежать огласки.

№ 78

Четверг, 14 декабря 1837 года