Враг моего врага

Это как с больным зубом.

Уже и «каналы» прочищены. И лекарство на основе мышьяка, или что там используют в последнее время, обезвредило, убило больной нерв. И дыра в зубе запломбирована. Но все же нет-нет, особенно на первых порах, да и тронешь опасливо языком то место, где еще недавно «дергало». Где жгло и теснило так, что ни о чем, кроме избавления от этой пытки, этой сверлящей боли, и помыслить нельзя.

Впрочем, Владимир Мокрушин в свои тридцать семь в услугах стоматолога пока не нуждался. С зубами у него полный порядок. Спасибо предкам, у них в роду это семейное; рассказывали, что прабабка Настя, Царство ей Небесное, ушла из жизни на девяносто первом году со своими зубами, кроме двух передних, выставленных мужем-буяном еще в молодые их лета, в бурные годы Гражданской.

У него, Мокрушина, другая беда, если говорить о здоровье.

В какой-то момент проявились, обнажились проблемы с психикой, с душевной организацией. А это, как он уже успел убедиться на собственном печальном опыте, штука посерьезней, чем зубная боль, о которой он имеет пока что лишь теоретическое представление.

Как там у народного поэта:

Друг мой, друг мой,Я очень и очень болен.Сам не знаю, откуда взялась эта боль…[14]

Мокрушин вначале примерил костюм. Новенький, темно-синий, в едва заметную глазу полоску… Какой-то «армани-шармани». Он обнаружил его в шкафу-купе, занимающем часть холла. Здесь же, на плечиках, аккуратно развешаны и его собственные костюмы: рабочий и «на выход». Он бы предпочел, конечно, надеть свои родные вещи, но об этом сейчас не могло быть и речи. Три месяца назад он весил около девяносто кг. Сейчас – не более семидесяти. Причем кило эдак пять набрал в последние две недели.

Перебирать галстуки не пришлось: нужный по расцветке и фасону прилагался в комплекте с костюмом и белой сорочкой.

Повязывая галстук, Мокрушин невесело усмехнулся. Сегодняшний день в какой-то степени можно числить по рангу праздничных. Он не знал, как ведут себя в подобных случаях люди, находившиеся какое-то время на излечении в психиатрической клинике. Или, говоря простонародным языком, в «дурке». Отмечают ли они тот день, когда консилиум врачей дает добро на выписку, день, когда лечащий врач пишет в их пухлой, возможно, даже многотомной истории болезни мудреные слова латынью? Смысл которых сводится к тому, что пациент выздоровел, что патологий не наблюдается, что он не представляет угрозы для себя и для окружающих, а потому содержать его далее в специализированном медучреждении нет необходимости.

Устраивают ли их близкие семейное торжество по поводу выздоровления родного человека, обретенной им свободы, возвращения ему статуса нормального члена общества, психически здорового индивидуума?

Или врачи категорически не советуют этого делать, а рекомендуют, наоборот, хотя бы на время отказаться от любых застолий, дабы не спровоцировать новый кризис?

Кто его знает. На этот вопрос у него не было ответа. Наверное, с каждым – по-разному. Среди его друзей и знакомых, среди начальства и сослуживцев личностей с девиантной психикой пока не встречалось. У него, у Мокрушина, нет опыта общения с людьми, имеющими выраженные психические расстройства.

За единственным исключением, каковое составляет он сам.

– Не, ну на фиг… – Рейндж мрачно уставился на свое изображение в зеркале шкафа-купе. – Сказано же было в морг… ну так и нечего теплой водичкой покойника из шланга обливать!

Ему не раз уже говорили, что он, Мокрушин (Владимиров, Алексеев; у него в запасе две полностью залегендированные биографии) имеет очень сильное внешнее сходство с американским актером Уиллемом Дэфо.[15] В основном такое доводилось слышать от женщин, они более склонны к сравнениям и унификации. Вроде как похож и ростом – под сто девяносто, и фактурой. И улыбаются они одинаково (Рейндж, кстати, уж и не припоминал, когда и по какому поводу он лыбился последний раз). Он ранее не находил особого сходства с этим киношным героем, да и не заморачивался на эту тему. Но вот сейчас, когда увидел себя в зеркале, себя, все еще не привычного собственному же глазу, едва ли не чужака, с заметно осунувшимися лицом, всего высушенного свалившимися на него проблемами и болячками… Подумалось невзначай: «Да, ты все же похож чем-то на того парня. В том эпизоде, где он тащит на себе крест…»

Мысль, пришедшая ему только что в голову, показалась неправильной.

Не совсем уместной и, как минимум, нескромной. Но что поделаешь, если его нынче посещают сплошь странные и зачастую «неправильные» мысли…

– Алексеич, вы меня звали?

Мокрушин посмотрел на «прикрепленного», который вышел из кухни, услышав звуки его голоса. Вот он-то, этот крепкий тридцатилетний мужик – под полой пиджака угадывается наплечная кобура с пистолетом – выглядит отлично. Гвардейская стать, широкие плечи, румянец во всю щеку, кровь с молоком. Антон – так его зовут – «личник» самого генерала Шувалова. Он и его коллега, с которым они подменяются в режиме сутки через сутки, приставлены начальством к Рейнджу в качестве мастеров на все руки: сиделка, повар, бодигард, шофер и командирское ухо – «многое в одном».

– Нет, тебе показалось, – стаскивая галстук, сказал Мокрушин. – Блин… в этом костюме я похож на лощеного педераста… Оно мне надо?! Антон, можешь уже собираться на выход! Я буду готов через пять минут.

«Они хорошие ребята, – подумал он про себя. – Толковые, внимательные, исполнительные. Если что, жизнь свою «за други» положат. Но сосуществовать сколь-нибудь долгое время лицом к лицу с себе подобными, если ты не в казарме, не на задании и не в тюряге – сложновато».

Да и он, наверное, успел порядком поднадоесть двум приставленным к нему начальством коллегам.

Квартира в новом, нарядном, со стороны смахивающем на слоеный пирог со сливочной начинкой доме бизнес-класса по адресу Ленинградский проспект, 52, была огромной, слишком уж большой для одного человека.

Казалось бы: «двушка» с холлом. Всего-то. Но если только кухня занимает площадь в двадцать с лишком квадратов, то можно поиметь представление и о размерах всех прочих помещений…

«Хата» стояла практически пустая. Единственное более-менее обставленное и обжитое место – это как раз кухня. И еще, пожалуй, ванная; там тоже имелось все необходимое, включая шкафчики-ящики-полочки, а также гигиенические и банные принадлежности.

Мокрушин ничего здесь не менял. Он даже не пытался хоть как-то приспособить, одомашнить это свалившееся ему на голову жилище. Пальцем о палец не ударил. Было элементарно не до того.

Эту новую квартиру отписали на него полтора месяца назад. Причем, что характерно, его мнением даже не поинтересовались. Он только-только выписался из Бурденко,[16] где ему укрепили спицами и титановыми шурупами сломанную в ходе акции лодыжку – четыре недели иммобилизации и еще две на восстановление после снятия гипса. Его многолетний начальник и нынешний куратор, генерал-майор Шувалов, кажется, решил все за него. Скромная холостяцкая квартира в районе «Братиславской», к которой Рейндж уже привык, отошла к ХОЗУ МО РФ, хотя и была оформлена на него, на Владимира Мокрушина, как частная собственность. Какие-то бумаги, правда, он подписал на эту вот тему, в присутствии того же Шувалова и его зама по хозяйственным вопросам. Но запомнилась та встреча с начальством как-то смутно. Уж больно хреново он себя чувствовал: к тому времени у него уже начались проблемы с нервами, с головой, с восприятием окружающего мира. Какой там «квартирный вопрос», если вот-вот башню напрочь снесет…

Вещи с прежнего адреса тоже перевезли без него. Но та мебель, которая когда-то приобреталась для однокомнатной квартиры, совершенно потерялась в этом новом жилище. И «сексодром» его потерялся, и шкаф-купе, и любимое кресло-качалка, и овальный столик с парой стульев…

Все эти предметы обстановки, растасканные ныне по площадям, казались инородными, нелепыми здесь, лишь подчеркивали общее впечатление пустоты и неустроенности.

Наверное, человек с нормальными современными понятиями обрадовался бы такому подарку. Да что там, просто прыгал бы от избытка чувств до потолка! Еще бы, свалилось на голову счастье: сто двадцать квадратов жилья! Квартира с улучшенной планировкой, в новом относительно доме, сданном в эксплуатцию всего лет пять назад! Да еще в таком престижном районе, на Ленинградском, в пяти минутах от станции «Аэропорт»! А ну-ка переумножим сто двадцать на семь-восемь тысяч «уев», то есть на цену метража в таком вот элитном доме! Получается кругленькая такая сумма, около «лимона» зеленью. Ну и чего, спрашивается, не радоваться такому замечательному жизненному развороту?..

Мокрушин быстро переоделся. Глянулся в зеркало. Джинсы, черные башмаки с рифленой подошвой, свитер из кашемира… Нормально, сойдет. Снял с плечиков замшевую куртку цвета кофе с молоком. Оторвал прикрепленную к рукаву этикетку. Примерил: вещица оказалась ему впору, в аккурат под его рост и нынешний 50-й размер.

Водрузил солнцезащитные очки (заодно и скрыл под линзами тени, залегшие под глазами). Антон уже дожидался в коридоре, полностью одетый. Рейндж взял с полочки бумажник, небрежно, даже не поинтересовавшись его содержимым, сунул во внутренний карман куртки. Пачка «Мальборо», зажигалка, носовой платок, расческа… все это было заранее приготовлено и выложено «прикрепленным» на полочке в прихожей. Мокрушин, распределив мелочь по карманам, вначале взял у Антона массивную трость, без которой он в последнее время не рисковал передвигаться на большие расстояния… Но затем, покачав головой, вернул ее обратно.

– Обойдусь без подпорок, – сказал он. – С этой «клюкой» я чувствую себя дряхлым стариком.

– Алексеич, но… – наткнувшись на взгляд Мокрушина, Антон пожал плечами. – Как прикажете.

– Вот именно, старших положено слушаться! Кстати, Антон. Не в службу, а в дружбу. Принеси тот букет, что я купил утром возле метро… Он на кухне.

«Ну что ж, – подумалось Мокрушину. – Попробуем начать жизнь с чистого листа. Говорят, у некоторых это получается».

Глава 3

Как обычно у них практикуется, лифт вызывать не стали, спустились по лестнице.

Мокрушин старался ступать ровно, не загружая чрезмерно левую ногу. Легкая хромота уже прошла, но и бегать-прыгать еще пока рановато. Врачи рекомендуют увеличивать нагрузки постепенно и никоим образом «не перебарщивать». На прошлой неделе наведался в госпиталь, там сделали рентген. В принципе реабилитация идет даже лучше, чем ожидали сами медики. После прогулок немного побаливает голеностоп. Но ничего, ничего. Его уже не раз и не два чинили и штопали. «Зарастает, как на собаке» – это как раз про таких, как он, Владимир Мокрушин, известный также в узких кругах под прозвищем «Рейндж».

Антон придержал дверь парадной, заодно и огляделся. У подьезда, кроме дворника, молодого смугловатого парня в чистой спецовке, орудующего пневмомашинкой для очистки плиточного тротуара, более – никого.

Мокрушин вышел из подьезда. Как всегда в последнее время, первые мгновения, первые шаги на открытом пространстве потребовали напряжения его душевных сил. Ступив на тротуарную плитку, он остановился и прикрыл глаза – на секунды. Он уже научился справляться с приступами агорафобии;[17] для него это – еще раз спасибо доктору Виктории Сергеевне – пройденный этап. Тем не менее пренебрегать приемами психотехнологий, которым его обучали все последнее время, тоже не следует.

Он прислушался к собственным ощущениям. Раньше, еще до того, как он прошел курс гипнолечения и психокоррекции, случалось, что его глючило и колбасило по-черному. Неприятности начались еще в реабилитационном центре, куда его переместили на две недели после госпиталя. Ощущения, надо сказать, были те еще. Как у наркоши, у которого после приема дозы случился «неправильный приход», или, как говорят продвинутые в этих вопросах товарищи, – «бэд трип».[18] Но теперь все эти неприяности, хотелось бы надеяться, остались позади…

Мокрушин открыл глаза, защищенные притемненными линзами, – не разом, не сразу и не целиком, но дозированно вбирая в себя окружающий мир.

Вымощенный плиткой тротуар под ногами. Двор, уставленный разнокалиберными иномарками. В нескольких шагах парень в спецовке подметает тротуарную плитку. Наверняка дворник… Из соседнего подъезда показались трое: мужчина, женщина и девочка-подросток… Направились к мини-вэну, припаркованному неподалеку… Через двор, наискосок, идет девушка – или молодая женщина – в длинном темном плаще и беретике. Судя по округлостям фигуры, она в «интересном положении»… Вот еще две молодые женщины попали в поле зрения; одна из них с детской коляской… Машины, деревья, соседние здания… Наконец, серое, с блекло-голубыми прогалинами между облаками небо над головой…

Ну вот, прекрасно. Пазлы сложились в единую и непротиворечивую картину сущего. Сероватый ноябрьский день, нарядное здание за спиной, где у него теперь есть собственное жилье, люди вокруг, дворник-южанин, женщина с детской коляской, московские дворы и улицы, городские шумы. Это и есть настоящий мир… А вовсе не то, что он видел и переживал совсем еще недавно. Не то запредельное, чуждое, что пыталось в одно время подменить собой в его сознании истинную картину бытия…

Пока он «настраивался», Антон, к ушной раковине которого прикреплен хэндсфри, успел принять звонок.

– Виктория Сергеевна звонила, – доложил «прикрепленный». – Сейчас подъедет. Я сказал, что мы уже вышли и ждем у подъезда.

Антон достал из кармана своей утепленной куртки сотовый телефон.

– Алексеич, ваш мобильный.

Мокрушин, переложив букет в левую руку, взял у Антона трубку. Неплохой гаджет – «Nokia 8800 Sirocco». Класс Premium. Корпус из нержавеющей стали, в темных тонах. Точь-в-точь такую же трубку разнесло на атомы и молекулы далеко отсюда. Но об этом сейчас вспоминать, пожалуй, не следует.

– Товарищ генерал велел передать, что он заедет к вам, – понизив голос, сказал Антон. – Вечером, после восьми. Он сам позвонит. На эту трубку. Я ее включал перед выходом на подзарядку, опробовал, все в норме.

– Добро, Антон, я понял. Кстати, а где мой «ровер»?

– Ваш джип? Хм… стоит в надежном месте.

– Когда мне вернут транспорт?

– Не в курсе, Алексеич. Этот вопрос не в моей компетенции.

Мокрушин спрятал трубку в карман. Вслед за Антоном он повернул голову вправо – а вот и «тетя доктор» приехала.

Двухместный элегантный родстер – перламутровый «Mercedes-Benz SLK» – припарковался в двух десятках шагов от подъезда, заняв, кстати, пятачок паркинга, который стал собственностью Мокрушина в комплекте с квартирой в этом доме.

Двое мужчин подошли поближе. Остановились, ожидая, когда водитель перламутрового родстера с опущенной крышей соизволит выйти наружу. Сквозь лобовое стекло было видно, что сидящая внутри женщина говорит с кем-то по сотовому. Мокрушин усмехнулся про себя. Виктория Сергееевна категорически не приветствует любую попытку «поухаживать» за ней. Она, складывается впечатление, практикует западную модель поведения современной деловой women. Личности свободной, самостоятельной, но и ответственной. Иногда – жесткой и требовательной. А иногда, если сочтет нужным, способной завлекать и очаровывать противоположный пол.

Перефразируя известную поговорку, автомобиль способен многое рассказать о своем владельце. Рейндж легко мог представить себе эту женщину в ее спортивном купе-кабриолете, рассекающей по хайвею где-нибудь под Лос-Анджелесом на скорости под сто миль. Спешащей из пригорода, где у нее имется свой личный особняк с бассейном, в Даунтаун, где на тридцатом этаже одного из небоскребов расположен ее частный кабинет. И где в заранее оговоренное время она будет принимать клиентов, готовых выложить не менее пятисот долларов за часовое общение с «душеведом»… Там ведь, в Штатах, наверное, не все психоаналитики сплошь пожилые, внешне похожие на старину Зигмунда Фрейда евреи. Наверняка среди этой прослойки специалистов по вывихнутым мозгам, разного рода маниям, фобиям и комплексам, большей частью шарлатанов и откровенных мошенников с медицинскими дипломами, встречаются и женщины. В том числе и молодые женщины, которым едва исполнилось тридцать и которые весьма, весьма недурны собой…

Впрочем, и в Первопрестольной эта дама – очень непростая, надо сказать, особа, учитывая все то, что уже успел узнать о ней Мокрушин, – смотрелась вполне органично.

Разве что московские пробки не слишком подходят для спортивного авто, да еще климат не способствует тому, чтобы ездить с открытым верхом.

Примерно через минуту открылась дверца; Мокрушин все-таки решил поухаживать за дамой, подал ей руку. Виктория Сергеевна приняла этот его жест. Когда она выбралась из родстера, прихватив с собой сумочку, на ее чувственных, красиво вырезанных и чуточку подведенных ланкомовской помадой губах появилась протокольная улыбка.

– Прошу прощения, важный звонок, пришлось ответить. – Она включила брелком сигнализацию, а сам брелок с кард-ключом опустила в сумочку, которую тут же повесила на плечо. – Здравствуйте, Владимир Алексеевич! Антон, рада вас видеть!

«Докторша» – так Мокрушин называл про себя эту женщину – была одета в длинный, отливающий серебром плащ; на ногах у нее короткие полусапожки того же цвета, что и родстер. Голова повязана косынкой; глаза скрывают очки с затемненными стеклами. Когда она выбиралась из салона «мерса», на мгновение мелькнула круглая коленка, облитая тончайшим, телесного цвета шелком колготок… Определенно, она наделена вкусом, умеет нравиться, умеет производить впечатление. И дело свое «докторша» знает туго: потрясающе умна и талантлива – в своей сфере. Но человеческого тепла в этой женщине, как ему представлялось после их месячного знакомства и практически ежедневных встреч-сеансов, не больше, чем в куске мрамора.

Мокрушин, смешавшись, что крайне редко случалось с ним в ходе общения с противоположным полом, протянул «докторше» букет нежных, только что распустивших свои ярко-синие бутоны, ирисов.

– Вот… это вам, Виктория Сергеевна.

– Забыли, о чем мы договаривались? Ладно уж… – она взяла ирисы. – Сегодня особенный день. Красивые цветы. Спасибо.

Антон, деликатно кашлянув в кулак, сказал:

– Ну, мне пора ехать. Виктория Сергеевна, вас, наверное, проинформировали, что мое дежурство заканчивается. Поэтому, если вы не возражаете…

– Не возражаю, – сказала женщина. – Вы можете отправляться по своим делам. Ах да. – Она протянула руку в перчатке из тончайшей лайки. – Наверное, мы более с вами не увидимся. Благодарю за сотрудничество, Антон. И желаю вам всего доброго.

«Прикрепленный» осторожно пожал женскую ручку. Кивком попрощался с Мокрушиным. После чего круто развернулся на каблуках и не оглядываясь зашагал к припаркованному на выезде из двора служебному транспорту (джип «Mitsubishi Outlander», числится на балансе одного из автотранспортных ГУПов, обслуживающих Минобороны РФ).

– Хорошо выглядите, Владимир Алексеевич, – сказала «докторша». – Давайте-ка немного пройдемся! А затем, как было запланировано, наведаемся в одно заведение. Заодно и пообедаем. Не возражаете?

– С вами – хоть на край света! Кстати, вы кое-что украли у меня.

Виктория Сергеевна, чего никогда не делала прежде, взяла Мокрушина под руку. Направление и скорость движения тоже диктовала она. Говоря языком летунов, в их паре ВС была «ведущим», а он – «ведомым».

– Украла? Что именно? Вы намекаете на пропажу части ваших воспоминаний?

– Это-то как раз меня менее всего беспокоит. Даже радует. А украли вы у меня… несколько припасенных слов. Это я хотел сказать, что вы «хорошо выглядите». И это я собирался пригласить вас сходить куда-нибудь пообедать.

Они обогнули угол дома № 52 и неспешно пошли вдоль него же, но уже с фронтальной стороны, глядящей на Ленинградский проспект.

– Спасибо, я оценила ваш комплимент, – сказала «докторша». – В остальном не будем отходить от установленных нами для взаимного общения правил. Хотя у нас сегодня с вами последнее «свидание», это ничего не меняет.

Прежде чем Мокрушин успел хоть что-то сказать, она вдруг остановилась напротив рекламной вывески расположенного все в том же 52-м доме по Ленинградскому проспекту салона «Мебель Сити-4».

– Владимир Алексеевич, извините, что вторгаюсь в вашу личную жизнь… Но не могу не спросить. Вам не надоел ваш неустроенный быт? У вас ведь прекрасная квартира! Почему бы вам не обставить ее как следует? Жилье без мебели – это все равно, что очаг без огня.

– Знаете ли, как-то руки все не доходят, – на губах Мокрушина появилась кривая усмешка. – Да и дело это не простое: выбрать подходящий гарнитур и заказать нужную обивку для диванов. Тут нужен особый… женский склад ума! Вот что, Виктория Сергеевна. У вас, как я уже успел убедиться, побывав в вашем офисе, превосходный вкус! Может, проконсультируете меня и по этой части? Не в службу, так сказать, а в дружбу! А зайдемте-ка в этот салон! Действительно! Деньги у меня есть… наверное! Поможете мне выбрать обстановку для квартиры – как для себя!

Он открыл дверь, ведущую в торговый пассаж, на третьем этаже которого, судя по вывеске, и находится мебельный салон. Придерживая ее, сделал приглашающий жест, чуть перебрав по части картинности. Посторонился, пропуская мимо себя – подобно швейцару – какую-то гражданку… Кажется, это была та девушка в «интересном положении», которую он видел чуть раньше во дворе. Мокрушин продолжил:

– Ну что же вы, Виктория Сергеевна?! Помогите холостяку добрым советом и женским участием! Просто покажете пальчиком: это, вот это и еще вон то!

– Потише, пожалуйста. Не надо кричать на всю улицу.

– Что? Да я почти шепотом разговариваю! И не дай вам Бог услышать… какой у меня командный голос – перепонки полопаются!

– То-то вы гудите на всю улицу, как «иерихонская труба».

– Действительно! Что ж это я… Как таежник… Как геолог!.. Прозябаю, существую почти в полевых условиях! Надо, непременно надо обзавестись обстановкой. Чтоб было, как у «людей»!

Она неожиданно рассмеялась.

– Пойдемте! – «Докторша» подошла к нему и вновь положила руку в перчатке на сгиб его локтя. – Успокойтесь, дышите глубже! Ну же… Пойдемте отсюда! – Она резко дернула его за руку, увлекая за собой. – А то люди подумают, что у нас тут семейный скандал.

Спустя примерно четверть часа они – по настоянию Виктории Сергеевны, естественно, – наведались в фиш-кафе «Сеалэнд».

Это заведение, расположенное в нескольких минутах ходьбы от мокрушинского адреса, считается одним из лучших в своей категории во всей Москве. В цветовой гамме декора самого суши-бара (а здесь имеются два зала) использованы все мыслимые оттенки голубого и синего, символизирующие несколько картинное, идеализированное представление о море. А также встречаются фрагменты, какие-то яркие вставки желтого (песок, наверное) и оранжевого (тропическое солнце, а может, апельсин) цветов. Стильное убранство, надо признать, у посетителей вызывает некий психоделический эффект погружения в атмосферу морской среды…

И кухня с шеф-поваром, выписанным из Китая, кстати, тоже поражает качеством приготовления и обилием всевозможных закусок. Но Мокрушину это заведение, пользующееся отличной репутацией среди столичной публики, очень не нравилось.

– Отвратное место, – пробомотал он, передавая парню в гардеробной куртку. – Ненавижу все эти дрянные суши и роллы! Как можно это есть?!