— Как Мартин Борман, — ответил бородатый. Усмехнувшись, он вырвал листок из моих рук. — Я обещал ему уничтожить бумажку, чтобы она не попала в чужие руки.

— Что это? — вмешалась кареглазая девица.

— Иди на... — сказал бородатый. — Не лезь в дела. — Он сложил листок бумаги и сунул его в карман своего полотняного костюма. — А вот и ваша шлюха, — вежливо заметил он. Саманта вертела головой, стараясь отыскать меня взглядом.

Саманта сказала «Привет, Дэвид» бородатому и «Привет, Хетти» кареглазой девице, но та глазела на кожаные сапожки Сам и ничего не ответила. Потом Саманта поздоровалась еще с дюжиной поэтов, художников, писателей, художественных руководителей (организаций, которые существовали только в проектах), манекенщиц и фотографов. Никто не представился как агент тайной службы, никто, даже Дэвид.

Глава 18

MALE: слово шахматного жаргона из старофранцузского, означающее победить или переиграть.

Лондон, суббота, 12 октября

Сам отвезла меня к себе домой в белом «санбим-альпайне». Квартира была убрана, небольшой коврик, залитый вином, уже сдали в химчистку. Сам возилась на кухне, оттуда доносилось жужжание электрической открывалки. Я вошел в спальню Саманты. Туалетный столик был заставлен большими бутылками «Ланвина», «Миллоты» и «Дживенчи», завален кусками ваты, золотыми щетками для волос, кремами, стояли там чашка недопитого кофе, тушь, питательные кремы, лосьоны для рук, дезодоранты, лежали ножницы, щипчики, шесть тюбиков лака для ногтей, семь различных теней для глаз — от зеленой до розовато-лиловой, тюбик с серебряной краской и большая ваза, полная бус и браслетов. В серебряной раме красовалась фотография блондина в очень маленьких вязаных плавках. Я взял рамку. Фотография была маловата для нее и скользнула вниз, обнажая голову другого мужчины. Нижнее фото оказалось студийным портретом, свет и печать были превосходными, наклон тела на портрете напоминал фотографии кинозвезд. Крупным округлым почерком даритель начертал: «Саманте с неземной любовью. Джонни Валкан».

Длинные тонкие руки обняли меня со спины, я почувствовал мягкие нежные формы Сам, прижавшейся ко мне.

— Что ты делаешь в моей спальне? — спросила она.

— Рассматриваю фотографии твоих любовников, — сказал я.

— Бедный Джонни Валкан, — сказала она. — Он все еще без ума от меня. Ты смертельно ревнуешь?

— Смертельно.

Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, глядя на наше отражение в зеркале трюмо.

На кровати валялось множество игрушек. Большой, траченный молью медвежонок, черная бархатная кошка с оторванным ухом, маленький косоглазый крокодил.

— Не поздновато ли для детских игрушек? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

— Кому нужны игрушки?

— Перестаньте, — сказала она. — Для мужчин игрушками служат женщины, для женщин — дети, и только для детей игрушками являются игрушки.

— Вот как?

— Хватит, — сказала Сам и провела пальцем по моему позвоночнику. Она перешла на шепот: — Любовь проходит четыре стадии. Первая, это когда вы влюблены и вам нравится это. — Ее голос тонул в моем плече. — Мы находимся именно на этой стадии.

— Как долго она продлится?

— Недолго, — сказала Сам. — Вскоре последуют другие.

— Это какие же?

— Когда вы влюблены и вам это не нравится, — сказала Сам. — Это вторая стадия. Затем вы уже не влюблены и вам это не нравится. И наконец, нет ни любви, ни сожаления об этом, вы излечились.

— Звучит очень здорово, — сказал я.

— Вас трудно убедить, — сказала Саманта. — Я ведь серьезно, и от этого мне грустно. Если влюбленные синхронно проходят стадии любви... — Она еще глубже зарылась в мое плечо. — Мы навсегда останемся на первой стадии. Что бы нас ни отвлекало, мы останемся здесь, на луне. Хорошо?

— Хорошо.

— Нет, я серьезно.

— Похоже, что мы на луне впервые, — сказал я.

— Ты только подумай о всех бедных глупцах там внизу, на земле, которые не видят этого великого солнца.

— Да оно нас просто изжарит, — сказал я.

— Стой спокойно, — сказала Сам. — Не надо. У меня на плите стоит банка кукурузы. Она может сгореть.

— Кукурузу, — сказал я, — можно съесть только один раз.

Глава 19

От шаха можно избавиться, взяв фигуру противника или закрывшись своей.

Берлин, суббота, 12 октября

Я отдал портье отеля «Фрюлинг» свои сумки и вышел на улицу, чтобы где-нибудь поужинать. Было поздно, животные в зоопарке угомонилась, а вот в соседнем «Хилтоне» жизнь била ключом. У мемориальной церкви кайзера Вильгельма раздался пронзительный вой, и из-за угла выехал белый микроавтобус «фольксваген» с включенной сиреной и синим проблесковым фонарем. Машины остановились, пропуская автобус с надписью «Военная полиция армии США».

Ресторан «Мезон де Франс» находился неподалеку, на углу Уландштрассе. Мне хотелось есть. Ночь была приятна для прогулок, но атмосферное давление росло, в воздухе запахло дождем. В окруженном неприятелем городе горели неоновые огни. На Курфюрстендам кафе плотно задраивали стеклянные бока и включали инфракрасное отопление. В стеклянных коробках посетители двигались, словно плотоядные насекомые. Здесь хорошо одетые Insulaner'ы[24] ели, спорили, заключали сделки и сидели над чашечкой кофе до тех пор, пока официант не начинал на них раздраженно коситься. На улице в сверкающих киосках продавались газеты и горячие сосиски, громыхали двухэтажные автобусы, носились юркие «фольксвагены», «мерседесы» с открытым верхом лениво плелись мимо, их водители громкими выкриками приветствовали всех, кого узнавали, и даже тех немногих, которых не узнавали. Пешеходы скапливались на перекрестках и по сигналу послушно шли вперед. Молодые люди в темных шерстяных рубашках останавливали машины и слушали джаз по автомобильным приемникам, терпеливо ожидая, пока их светловолосые подруги подкрасятся и решат, в какой клуб они теперь хотят поехать.

Около углового киоска двое мужчин ели шашлык и слушали по транзисторному приемнику футбольный репортаж. Я дошел до середины широкой улицы, у тротуара в несколько рядов было припарковано множество разноцветных машин, тянувшихся до Грюнвальда. Надо мной сверкали огни ресторана «Мезон до Франс».

За спиной я услышал чьи-то шаги. Это был один из двух мужчин, евших шашлык у киоска. Я в тот момент находился между двумя припаркованными машинами. Обернувшись, я оперся спиной о ближайшую из них, положив ладони на холодный металл. Лысый мужчина в коротком плаще оказался так близко, что чуть не врезался в меня, когда я остановился. Я отклонил корпус как можно дальше и изо всех сил пнул его ногой. Он закричал. Потеряв равновесие, он согнулся, пахнув на меня густым шашлычными духом. Я двинулся на крик и наткнулся левой рукой на деревянный шампур. Голова лысого врезалась в защитный козырек соседней машины, стекло пошло мелкими трещинами, на молочно-бледной поверхности я различил надпись: «Автомобильный клуб Чикаго находится под зашитой пинкертонов».

Обхватив голову руками, мужчина начал медленно, как на рапидной съемке, сползать на землю. Он тихо скулил.

От киоска бежал второй мужчина, беспрерывно крича что-то по-немецки со смешным саксонским акцентом. Когда он ступил на мостовую, чтобы перебежать на мою сторону, раздался новый вой сирены и полицейский «фольксваген» промчался мимо нас, мигая голубым фонарем. Саксонец отступил на тротуар, но как только полицейская машина скрылась, снова побежал ко мне. Я вынул из кармана свой браунинг[25], из-за которого было столько шума на оружейном складе министерства обороны, и, помогая левой рукой, передернул ствол и загнал патрон в казенник. Острая боль обожгла левую ладонь, и я почувствовал липкую влагу крови. Пока саксонец добежал до машины, за которой я стоял, мне пришлось пригнуться... Совершенно рядом с собой я услышал голос стонущего человека:

— У нас есть для вас сообщение. — Он раскачивался от боли, по его лысине двумя струйками текла кровь.

— Bist du verruckt, Engender? — крикнул саксонец.

Я ответил ему, что из ума еще не выжил, но ему лучше ко мне не приближаться. Саксонец снова заговорил со мной из-за машины. У них есть для меня сообщение от «полковника». В этом городе я знал несколько полковников, но догадаться, о ком идет речь, было нетрудно.

Человек, сидящий на земле, продолжал стонать, проезжающая машина осветила его побледневшее лицо. Кровь сочилась из головы, склеивала пальцы и ложилась на землю причудливым узором. Она забила ему уши и забрызгала вязаный галстук.

Я взял у саксонца письмо и принес свои извинения. Это оказались не грабители, а престарелые посыльные. Я оставил их там, посреди Курфюрстендам — и саксонца, и его друга — в полуобморочном состоянии. Такси им в субботу вечером ни за что не найти, особенно учитывая, что пошел дождь.

Глава 20

Территория противника — это та часть шахматной доски, которая контролируется его фигурами.

Берлин, суббота, 12 октября

Я промыл рану, нанесенную мне шампуром, и заклеил ее пластырем, но когда я добрался до контрольно-пропускного пункта на Фридрихштрассе, она снова стала кровоточить. В самом здании шло добродушное препирательство. Краснолицый мужчина размахивал ирландским паспортом и приговаривал:

— ... нейтральными и всегда остаемся нейтральными.

Пограничник сказал:

— Ваше правительство не только Германскую Демократическую Республику не признает, но и СССР уже сорок пять лет ждет, когда вы его признаете.

Они вернули мне паспорт, едва взглянув на него. Я мог свободно провезти с собой танк М-60, а не только мой браунинг.

Уходя в дождь, я слышал ирландца:

— Унас в Ирландии говорят: «Женись быстро, раскаивайся медленно».

Карлхорст — это русская часть Восточного Берлина, здесь находится комендатура, здесь живет большинство русских. Адрес, который я получил от саксонца, привел меня на узенькую улицу в южной части района Дождь лил вовсю, пешеходов ни улице не было. Небо время от времени освещалось молнией, именно в одну из таких вспышек я сумел рассмотреть название улицы. По обеим сторонам мощеной мостовой стояли маленькие магазинчики. Деревянные ставни блестели от дождя, дом номер двенадцать оказался с виду даже заброшеннее остальных.

Я переложил пистолет в карман пиджака и потуже натянул пластырь. Кровь сочилась из-под клейкой материи и оставляла пятна на манжете. Я постучал в дверь. Ни в одном из окон света не было, единственный свет падал от уличного фонаря. Я постучал во второй раз, дверь медленно открылась. Достав фонарик из кармана, я осветил потрескавшуюся штукатурку стены. Выключатель не работал.

Хорошо смазанная дверь слева от меня открылась в большую комнату. В центре комнаты два массивных диска ленточной пилы тускло отражали свет моего фонарика. В углу стоял щепной долбежный станок. Каждый станок стоял на бетонном основании, ржавые болты крепили их к полу. У одной из стен лежали доски, в комнате пахло сыростью и опилками. Людей там не было. Я открыл шкаф, на мушке пистолета оказались метла и банка лака. Коридор передо мной закончился винтовой лестницей. Держа фонарь подальше от туловища, я чуть ослабил хватку на рукояти браунинга. Фонарик покрылся липкой кровью, капля ее упала, сверкнув в луче света, в опилки. Ступеньки скрипели. Прежде чем ступить на очередную, я осторожно проверял, не рухнет ли она подо мной. Деревянные ступени были усыпаны опилками, пол погреба, покрытый толстым ковром стружек, приятно хрустел под ногами. Я медленно провел лучом света по стене. Вокруг разливался сладкий сочный запах свежераспиленной древесины. Над фанерным прессом в прусском порядке были развешаны и разложены рамные пилы, молотки, наугольники, ножовки, стамески, рашпили, бутылки морилки и политуры. В центре подвала стояло пять длинных верстаков. На них валялись ржавые банки с клеем и фанерные обрезки.

Дальний конец подвала содержался в чистоте. Там была небольшая газовая плита и громадный чайник, который использовался для гнутья фанеры. На кухонном полотенце сушились шесть перевернутых щербатых чашек. На одной красовалась надпись: «Подарок из Дрездена».

Горсть шурупов на дальнем столе и тяжелая отвертка указывали на то место, где к дереву крепилась металлическая фурнитура. Прямо вверху был люк с крышкой, потому что для лестницы они были чересчур громоздкими; их было шесть штук у стены, сверкающих, любовно отполированных и готовых к использованию.

Гробы были тщательно отделаны, глубокие крышки украшены тиснеными листьями и цветами. Каждый гроб имел шесть массивных ручек. Я постучал по каждому из них — один, два, три, четыре, пять, шесть. Последний гроб ответил глухим стуком. Не успел звук замереть, как крышка его отвалилась, с треском упав на пол. Я направил свет фонаря в шелковую пустоту и поднял пистолет. Фонарь выхватил из темноты фигуру человека в военной форме. Еще не разглядев лица, я по орденам и погонам понял, что это Сток.

Он захихикал.

— Я напугал тебя, англичанин, признайся, я напугал тебя.

— Вы напугали меня так, что я чуть не просверлил вам шесть дополнительных пупков, — сказал я. Опустив пистолет в карман, я помог Стоку высвободить широкие плечи из гроба. — Помирать приезжайте в Англию, — сказал я. — Наши фобы расширяются кверху.

— Да? — Сток стряхнул опилки со своего летнего кителя и из-под ближайшего верстака вытащил папаху. Потом включил четыре неоновых светильника.

— Что за шутки, Сток?

Сток хлопнул ладонью по гробу.

— Это для Семицы, — сказал он. — Посмотри. — Он показал на внутренность гроба. Там, замаскированные орнаментом, были просверлены отверстия. Он снова хлопнул по гробу. — Одна из немногих, по-настоящему стоящих вещей, по-настоящему стоящих. — Он еще раз шлепнул по боковине. — Вяз, — сказал он, — двадцатимиллиметровая выдержанная древесина. Водонепроницаемый, вощеный, обшитый сатином. Саван, облачение, крепкие бронзовые ручки, гравированная пластинка с именем, бронзовые запорные болты, крышка с орнаментом, кольца, шелковые веревки, бахрома.

— Да, — сказал я. Сток игриво огрел меня по спине и засмеялся.

— Двести марок, — сказал он, — но не беспокойтесь. Их мы вычтем из моих сорока тысяч фунтов, — Сток снова улыбнулся. Лицо его было высечено из розового песчаника, черты сгладились от тысячелетних прикосновений рук паломников. Он расстегнул карман рубашки и извлек оттуда желтоватый лист бумаги.

— Это форма, которую заполняют родственники, требующие тело умершего. Подпишите вот здесь. — Сток ткнул пальцем, похожим на лионскую сосиску, в бумагу — здесь он, пожалуй, чуточку переиграл.

Я вытащил ручку, но колебался.

— В качестве адреса укажите свой отель и подпишитесь фамилией «Дорф». Почему вы так подозрительны, англичанин? Вам остается побыть Дорфом всего несколько дней.

— Именно эти дни меня и беспокоят, — сказал я. Сток рассмеялся, а я поставил свою подпись.

— Вы порезали руку, англичанин, — сказал Сток.

— Устриц открывал, — объяснил я.

— Это же надо, — отозвался Сток.

— Вот такую декадентскую жизнь мы ведем у себя на Западе, — сказал я. Сток кивнул.

— Мы переправим Семицу в этой штуковине через контрольно-пропускной пункт «Чарли» в пять часов дня ровно через три недели, в понедельник, четвертого ноября. А как обстоят дела с деньгами? — Сток вынул пачку «Дуката». Я взял сигарету и закурил. — Когда ваше государство согласится выплатить деньги, дайте мне знать, включите в зарубежную программу Би-би-си пьесу «Там есть маленький отель» в исполнении Виктора Сильвестра, если сделка не состоится, то он играть не будет. Хорошо?

— Слишком уж вы по-крупному мыслите, Сток, — сказал я. — Вам хотя бы неделю побыть в моей шкуре. Не уверен, что смогу сделать это.

— Не уверены, что сможете заставить этого парня Сильвестра сыграть «Там есть маленький отель»? — спросил недоверчиво Сток.

— Не уверен, что смогу запретить ему сыграть, если он захочет.

— Вы и ваш капитализм, — сказал Сток, проницательно хмыкнув. — Как вы вообще можете работать? — Он стряхнул стружку со своего рукава — В Африке есть деревня, жители которой ловят рыбу, стоя глубоко в воде, кишащей крокодилами. Пойманную рыбу они обменивают в соседней деревне, главное ремесло которой — производство деревянных ног. Сток смеялся громко до тех пор, пока я тоже не рассмеялся. — Это и есть капитализм, — сказал Сток, похлопав меня по руке. — Недавно я слышал хорошую шутку. — Теперь он говорил очень тихо, словно боялся, что нас могут услышать. — Ульбрихт инкогнито выясняет отношение к себе, спрашивая у людей, любят ли они Ульбрихта. Один из людей, которому он задал вопрос, отвечает: «Пойдемте со мной». Он везет Ульбрихта с собой сначала на поезде, потом на автобусе, и, наконец, они оказываются в глубине Саксонских холмов неподалеку от границы с Чехословакией. Затем они долго идут пешком, пока не останавливаются в нескольких километрах от ближайшего жилья. Человек подозрительно оглядывается вокруг и шепчет Ульбрихту на ухо, что «лично меня Ульбрихт не интересует». — Сток снова затрясся от смеха. — «Меня он совершенно не интересует», — повторил Сток, тыкая себя в грудь и истерично смеясь.

— Послушайте, Сток, — сказал я.

— Алексеевич, — поправил Сток.

— Послушайте, Алексеевич, — сказал я. — Я сюда пришел не для того, чтобы выяснить правду о капитализме.

— Как знать? — заметил Сток. — Может, в конце концов и выясните.

— Какие нас ждут новые откровения? — спросил я. — Еще парочка гробовых шуток? — Сигарету я докурил в молчании.

Глаза Стока сузились. Он зло ткнул мне пальцем в грудь.

— Мы знаем, что вы человек зрелый и мудрый. Иначе бы вы не стали работать с такими бандитами, как Валкан, и такими уголовниками, как Гелен. Меня от вас тошнит, англичанин.

Я вынул пачку сигарет. Хэллам там почти ничего не оставил, но я все же предложил Стоку сигарету. Желтый свет зажженной спички мелькнул в его глазах. Он снова заговорил тихо.

— Они из вас дурака делают, англичанин, — сказал Сток. — В пьесе все роли, кроме вашей, расписаны. Вас планируют для одноразового использования.

— Опять это слово, — сказал я. — Кто-то употребил его недавно, говоря о вас.

— Я тоже герой одноразовый, англичанин, но моя игра еще не кончилась. Ваша игра заканчивается в тот миг, когда Гелен получит документы для Семицы. — Он выразительно посмотрел на меня. — Что вы думаете об организации Гелена, англичанин? Неужели вы считаете, что она существует только для того, чтобы выполнять мелкие поручения вашего правительства?

— Они многое готовы сделать, за деньги, конечно.

— За настоящие деньги, — сказал Сток. Он сел на скамейку и заговорил доверительно: — Англичанин, знаете ли вы, что такое двадцать один миллиард долларов? Это сумма, которую правительство США ежегодно тратит на вооружение. Вы знаете, англичанин, кто получает эти деньги? «Дженерал дайнамикс» получает миллиард с четвертью, и еще четыре корпорации получают по миллиарду каждая. Это настоящие деньги, согласны?

Я не ответил.