Орден госпитальеров

Божией. А потому власть папского престола неизмеримо больше власти тронов. Король ниже папы, подчинен ему и обязан ему послушанием, ибо папа наместник самого Бога по воле Божией, и все подчинено ему»[149].

Именно Григорию VII — умному и дальновидному политику, сумевшему подчинить своей власти не только европейское духовенство, но и государей, рыцарей и весь народ, пришла мысль о необходимости готовить поход в Святую Землю.

Претензиям папы на абсолютную верховную духовную и светскую власть противостояли претензии королевской и императорской власти, носившей сакральный характер еще со времен Константина Великого. При этом римском императоре была разработана теория христианского государства. На созванном по воле Константина первом Никейском Вселенском соборе была провозглашена идея о Римской Империи как Христианской державе и об императоре как носителе не только верховной светской, но и верховной духовной власти и наместнике Бога на земле. В этой идее коренятся истоки «Священной Римской Империи германской нации». Ее владыки, императоры, как наследники и правопреемники владык христианской римской Империи, считали себя вправе требовать решающего голоса и в чисто религиозных вопросах, рассматриваемых духовенством в качестве своей безусловной прерогативы. Символически это выражалось в их елеопомазании, посвящении и возложении на них при коронации омофора как символа духовной власти. В этом своем качестве императоры совершали инвеституру имперских епископов и аббатов, вручая им перстень и посох.

Вследствие столкновения претензий пап и императоров Запада одновременно на верховную светскую и духовную власть между ними произошел конфликт всемирно-исторического значения — так называемый «спор об инвеституре». Своего пика этот конфликт достиг, когда папа Григорий VII был объявлен низложенным императором Генрихом IV, а папа на Вормском синоде в 1076 г. в свою очередь, отлучил императора от Церкви. Столкновения между папами и императорами продолжались на протяжении десятилетий, поэтому крестоносное движение, организованное по инициативе папы, первоначально не нашло большого отклика в германских землях. Император и вельможи его Империи были всецело заняты внутренними распрями. Бесконечные волнения в собственной стране не позволяли им участвовать в походах в Святую Землю.

Иначе повел себя король французский. Он охотно откликнулся на папский призыв, но не мог внести в крестоносное предприятие особо существенного вклада из-за ограниченности сил и средств, находившихся в его распоряжении. Территория тогдашних владений французских королей ограничивалась лишь центральной и северо-восточной Францией. Бургундия и Лотарингия входили в Империю, а весь Запад сегодняшней Франции — во владения королей английских.

С наибольшим воодушевлением на призывы папского Рима откликнулись различные государства, основанные норманнами в Северной Франции, Англии, Ирландии, Южной Италии и на Сицилии.

Правда, на какое-то время борьба Григория VII с Генрихом IV, появление антипапы Климента III, вызванные притязаниями папы на верховенство не только церковной, но и светской власти, отодвинули воплощение в жизнь идеи крестового похода в Святую Землю. Ситуация с римским Первосвященником год от года становилась все сложнее. На одном папском престоле начинают появлятся два, а иногда и три претендента — ставленники различных церквей и светских властей. Не признанного Католической Церковью римского первосвященника стали называть антипапой. В далекую Палестину известия об этом приходили с большим опозданием.

Известны случаи, когда из Иерусалима обращались к одному папе, но когда документы приходили в Рим, то оказывалось, что такового на месте уже нет. Подобным примером служит следующий факт, связанный с госпитальерами. Так, в 1061 г. несмотря на противодействие германского Двора, папой был избран другой кандидат, епископ Луккский Ансельм, принявший имя Александра II. Германское правительство поддержало кандидатуру епископа Кадалуса Пармского, принявшего имя Гонория II и ставшего антипапой, от которого отказались только в 1064 г.

В этой связи заслуживает внимание одна интересная подробность, приведенная И. К. Антошевским. В своей книге, посвященной ордену госпитальеров, он писал: «Жерар установил для всех братьев-монахов одинаковую черную, длинную одежду, с нашитым на ней белым восьмиконечным крестом, а также утвердил некоторые правила, одобренные папой Гонорием I»[150]. Таким образом, получается, что настоятель госпиталя св. Иоанна, обратившись к антипапе, по-видимому, хотел установить канонические связи с Римом. Отсюда выходит, что прибывший в Иерусалим Панталеоне, был, скорее всего, сторонником прогерманской партии, поддерживавшей именно этого антипапу.

Тем временем на исторической сцене Востока появилось новое молодое государство, сменившее Аббасидский халифат, По мере того, как арабская империя в XI в. пришла в окончательный упадок, «династия турок-сельджуков заполнила вакуум своей собственной империей, исламским государством, опиравшимся на традиции халифата Аббасидов и вобравшим в себя другие тюрко-мусульманские образования»[151]. Поражение и пленение в 1071 г. византийского императора Романа IV Диогена в битве при Манцикуерте, открыло туркам границу в Малую Азию. Они напали на Иерусалим, изрубили гарнизон халифа. Многие граждане были убиты. Больница св. Иоанна была разграблена, но храм Гроба Господня остался цел «из-за корыстолюбия турок. Варвары не хотели лишиться богатой дани, получаемой от западных странников»[152].

В Европе, к концу X — началу XI вв., в связи с формированием феодализма, все народы стали христианскими, и воевать между собой за новые владения стало антихристианским делом. Вот почему завоевания, связанные с христианской миссией, вынуждены были обратиться в сторону новых территорий. Основное направление виделось на востоке, в Палестине. Прежде всего потому, что эти места являлись колыбелью христианства, где находились величайшие святыни. Психология человека того времени была настолько наглядна и проста, что ни у кого не вызывало вопросов, почему внимание всех европейцев обращено на Палестину. Все только и мечтали поклониться святыням и окончить свои дни в Святой Земле. Многочисленные склепы в разрушенной кладбищенской церкви госпитальеров, сооруженной в конце XI — начале XII вв., как пишет Дж. Райли-Смит «до сих пор хранят кости этих благочестивых христиан»[153].

Изучая психологию латинской Церкви в XI–XII вв. Маркус Булл обратил внимание на отношение Церкви к насилию, которое было в то время распространенным явлением. За предшествующие почти десять столетий «Церковь унаследовала от римского права, Ветхого и Нового Заветов и ранних христианских отцов Церкви (особенно от блаженного Августина) систему понятий, в рамках которой возможно было анализировать случаи насилия и выносить оценочные суждения. Общепринятая точка зрения, восходящая к блаженному Августину и доведенная до совершенства в более поздние века, сводилась к тому, что о нравственной стороне поведения нельзя судить только по его событийному содержанию, вырванному из общего контекста; при оценке меры жестокости того или иного поступка принимали во внимание состояние духа совершившего его человека, преследуемые цели и правомочность действий лица или учреждения, по чьей воле или с чьего попущения этот поступок совершался»[154].

Данный постулат превратился в точку зрения всей Церкви и стал допускать идеологическую гибкость в суждениях. Церковь в полной мере могла принимать самое активное участие в военных действиях на разных фронтах и особенно там, где латинское христианство вступало в прямой контакт с мусульманским миром. И папы поддерживали борьбу с мусульманами, «играя только пассивную роль в этом процессе, поддерживая его морально и занимаясь вопросами церковной организации на захваченных территориях»[155]. Новый папа Виктор III (1086–1087) попытался начать военную кампанию против мусульман в Палестине, но преждевременная смерть помешала этому. События на захваченных мусульманами европейских территориях в Испании и на Сицилии, где уже два века шло ожесточенное отвоевывание у мусульман прежних христианских территорий, был у всех живым примером. Эта религиозная война сама собой подготавливала почву для освобождения Святой Земли, уже несколько столетий находившейся под властью мусульман. Нужен был лишь толчок. И он произошел.

Настоящим потрясением для всего христианского мира стала судьба крупнейшего паломничества XI в., проходившего под предводительством архиепископа Майнцского и епископов Бамбергского, Регенсбургского и Утрехтского, за которыми в Святую Землю последовало от 7000 до 12 000 пилигримов. В соответствии с традицией, пилигримы не имели при себе никакого оружия. Воспользовавшись этим, сельджуки напали на беззащитных паломников и ограбили их, а многих ранили и даже убили.

И тогда в возмущенных христианских сердцах и умах зародилась мысль о необходимости вырвать из рук неверных землю, освященную земным пребыванием Спасителя. К тому же Иерусалим был важен христианам не только как место страданий и Гроба Спасителя, но и с точки зрения их мистических представлений об Иерусалиме Небесном. Последний как бы отбрасывал на земной Иерусалим небесный отблеск Горнего Мира. Насколько эта идея привлекала сперва мирных пилигримов, а затем и крестоносцев, со всей очевидностью явствует из сохранившейся проповеди епископа Венецианского Энрико перед своими земляками, собравшимися 25 июня 1100 г. у Святого Гроба. Епископ напомнил им о чувстве безграничной благодарности, которой каждый христианин должен испытывать к Господу, который выполнил Новозаветному народу Божию обетования, данные народу Божию в Ветхом Завете: «… ибо ныне вступили мы в Святыню Господа, однако что пользы в том, чтобы войти в Иерусалим земной и в рукотворный Храм, если христиане не станут также причастниками общины Иерусалима небесного, невидимого Храма Царства Божия…»[156].

Тем временем десятилетняя борьба, привела на римский престол француза Оддона де Лажери, принявшего имя Урбана II (1088–1099), которому, наконец, удалось осуществить идею Григория VII.

Существовало, еще одно обстоятельство, имевшее немаловажное значение. Одновременно с захватом сельджуками власти над Палестиной христианская Византия подверглась нападениям воинственных племен печенегов (печенеги и турки-сельджуки — одного происхождения), которым она оказалась не в состоянии сопротивляться. Попавший в безвыходное положение Восточно-Римский Император Алексей I Комнин обратился в 1094 г. к папе Урбану II с просьбой о помощи против турок-сельджуков. Эти мотивы имели значение при призыве к первому Крестовому походу, но на самом деле крестовые походы находятся в полной связи с «тогдашним состоянием Византийской империи и что принятое ими направление может быть выяснено из рассмотрения политических условий, в каких находилась тогда Византия»[157].

Действительно, как метко подметил российский византинист академик Ф. И. Успенский, цели и результаты крестовых походов были далеки от только духовных потребностей тогдашнего христианского населения Европы. «Религиозная и национальная вражда к мусульманству, одушевлявшая первых крестоносцев и поддерживавшая их в перенесении громадных лишений и потерь, скоро уступила место другим побуждениям, которые, однако, оказались нисколько не слабее первых и продолжали увлекать на Восток новые и новые западные ополчения. Когда первоначальная цель крестоносного движения перестала быть руководящим мотивом, выдвинулись на первое место политические соображения. Не об Иерусалиме и не об освобождении Гроба Господня из рук неверных стали помышлять вожди крестоносцев, а об основании независимых княжений на Востоке, о завоевании Византии, наконец, о торговых преимуществах в областях византийских и мусульманских»[158].

* * *

27 ноября 1095 г. в овернском городе Клермоне, расположенном в южной Франции, закончился церковный собор. В поле около города собралась многотысячная толпа верующего люда. Наконец появилась процессия, сопровождающая папу Урбана II. Все затихли и из уст папы они услышали слова, которые дошли до нас благодаря трем хроникерам первого крестового похода. И хотя они сами слышали речь папы, передана она была спустя несколько лет, по памяти, и имеет значительные отличия. Это свидетельствует о внесении хроникерами личных дополнений.

Мы приводим слова папы, изложенные в хронике Фульхерия Шартского «Иерусалимская история» («Деяния франков, совершивших паломничество в Иерусалим»):

О, сыны Божьи, поелику мы <уже> обещали Господу установить у себя мир прочнее обычного и еще добросовестнее блюсти права Церкви, есть и другое Божье и ваше, дело, стоящее превыше прочих, на которое вам следует… обратить свои доблесть и отвагу. Именно необходимо, чтобы вы как можно быстрее поспешили на выручку вашим братьям, проживающим на Востоке, о чем они уже не раз вас просили. Ибо в пределы Романии вторглось и обрушилось на них… персидское племя турок… Занимая все больше и больше христианских земель, они семикратно одолевали христиан в сражениях, многих поубивали и позабирали в полон, разрушили церкви, опустошили царство Богово. И если будете долго пребывать в бездействии, верным придется пострадать еще более. И вот об этом-то деле прошу и умоляю вас, глашатаев Христовых, — и не я, а Господь, — чтобы вы увещевали со всей возможной настойчивостью людей всякого звания, как конных, так и пеших, как богатых, так и бедных, позаботиться об оказании всяческой поддержки христианам и об изгнании этого негодного народа из пределов наших <т. е. христианских> земель. Я говорю <это> присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим, — так повелевает Христос. Если кто, отправившись туда, окончит свое житие, пораженный смертью, будь то на сухом пути, или на море, или же в сражении против язычников, отныне да отпускаются ему грехи. Я обещаю это тем, кто пойдет в поход, ибо наделен такой милостью самим Господом. О, какой позор, если бы столь презренное, недостойное, отвратительное племя, служащее дьявольским силам, одолело бы народ, проникнутый верою во всемогущество Божье… О, каким срамом покроет вас сам Господь, если вы не поможете тем, кто исповедует веру христианскую, подобно нам… пусть выступят против неверных, пусть двинутся на бой, давно уже достойный того, чтобы быть начатым… Те, кто намерен отправиться в поход, пусть не медлят, но, оставив собственное достояние и собрав необходимые средства, пусть с окончанием зимы в следующую же весну горячо устремятся по стезе Господней». А в хронике Роберта Реймского приводятся и такие слова папы: «Особенно же пусть побуждает вас святой Гроб Господень… Гроб, которым ныне владеют нечестивые, и Святые Места, которые ими подло оскверняются и постыдно нечестием их мараются… Иерусалим — этот пуп земли, край плодоноснейший по сравнению с другими, земля эта — словно второй рай. Ее прославил Искупитель рода человеческого своим приходом, украсил ее своими деяниями, освятил страданием, искупил смертью, увековечил погребением. И этот-то царственный град… ныне находится в полоне у своих врагов и уничтожается народами, не ведающими Господа. Он… жаждет освобождения, он не прекращает молить о том, чтобы вы пришли ему на выручку[159].

Итак, начало было положено. Первым принял крест из рук папы епископ Адемар Монтейский, толпа кричала «Так хочет Бог!». Услышав эти слова, папа, как сообщил другой хронист Роберт Реймский, сказал:

Дражайшие братья… если бы не Господь Бог, который присутствовал в ваших помыслах, не раздался бы единодушный глас ваш, и хотя он исходил из множества уст, но источник его был единым. Пусть же клич станет для вас воинским сигналом, ибо слово это произнесено Богом… И тот, кто возымеет в душе намерение двинуться в это святое паломничество, и даст обет Богу, и принесет Ему себя в живую, святую и весьма угодную жертву, пусть носит изображение креста Господня на челе или на груди. Тот же, кто пожелает, дав обет, вернуться, пусть поместит это изображение на спине промеж лопаток…[160]

Как комментирует это событие Дж. Райли-Смит, «остается впечатление, что тогда был разыгран хорошо поставленный спектакль, где все действия актеров и реакция толпы были тщательно продуманы»[161].

Однако, анализ действий папы, проделанный академиком Ф. И. Успенским свидетельствует о том, что роль Урбана II сводилась к столь незначительным мероприятиям, которые никак нельзя назвать организацией крестового похода.

Добровольцы, пожелавшие отправиться в крестовый поход, стали, по инициативе папы Урбана, высказанной на Клермонском соборе, нашивать себе на одежду кресты из цветной ткани. Впервые в истории Средневековья большая группа мирян стала носить на одежде единообразный опознавательный знак. Это нововведение сохранилось по сей день, как в военной, так и в гражданской сфере. Знак Креста стал первым знаком принадлежности к единому войску и выражением решимости участников крестового похода умереть на пути к Святому Граду Иерусалиму или довести дело его освобождения от власти неверных до победного конца. С тех пор крест считался отличительным знаком христианского ополчения, воинства (militia). Использование креста в качестве военного знака отличия служило выражением новой для того времени идеи слияния Воинства Небесного с воинством земным. Отсюда было уже рукой подать до креста орденских рыцарей-монахов, которые, со знаком креста на облачении, указывавшем на главный, религиозный, смысл их служения, мечом защищали христианские святыни от неверных.

О дальнейших событиях все историки Мальтийского Ордена повествуют примерно одинаково. Они не преминули пройти мимо действий странствующего проповедника Петра Пустынника (он же Петр Амьенский), которому, якобы, было видение в храме Гроба Господня. Его призывам к освобождению Гроба Господня, прозвучавшим еще до Клермонского собора, о годичном путешествии папы с проповедью идеи борьбы с неверными и освобождения Святой Земли. Наконец в 1096 году собравшаяся армия, под предводительством папского легата епископа дю Пюи Адемара Монтейского и графа Тулузского Раймунда Сен-Жильского, и почти вся провансальская знать «приняла крест» и двинулась в неблизкий путь.

Однако сага о Петре Амьенском оказалась недостоверной, поскольку, как выяснилось, он никогда не был в Иерусалиме, а рассказ о некоем видении, попросту вымысел составителей хроник, которое кочует из одного исторического труда в другой. Да, он, как и другие лица обращались к народу с проповедью о борьбе с неверными, почему «идея крестового похода стала популярной в народных массах»[162].

Призыв таких проповедников, а затем и папы оказались необычайно успешным. Желающих участвовать в Крестовом походе оказалось так много, что возникли серьезные проблемы с транспортировкой таких громадных масс крестоносцев. Их передовой отряд, фактически не имевший над собой единого командования, был уничтожен в Малой Азии. Главное войско, ядро которого составляли отряды герцога Нижней Лотарингии Готфрида Бульонского, и его брата Балдуина, переправившись через Дунай, и собралось зимой 1096–1097 гг. близ Константинополя, где вождям крестоносцев даже пришлось принести ленную присягу Императору Византии. Но крестоносный энтузиазм гнал христиан вперед. Даже трудности пути не могли остановить их победного марша.

Первые отряды, состоявшие из бродяг, преступников, беглых крестьян и монахов двинулись весной 1096 г. Эти толпы нападали на жителей встречавшихся на их пути городов и селений, грабили, насиловали и даже убивали. Местные князья со Своими подданными встали на защиту своих земель и безжалостно уничтожали участников этого разбойного похода. К границам Византии подошло лишь около 180 тысяч крестоносцев. Увидев роскошь и богатство Константинополя, они не удержались и стали грабить и поджигать дома горожан. Алексей Комнин дал возможность огромной толпе переправиться на азиатский берег. Но к октябрю почти все самонадеянные воины были перебиты турками-сельджуками.

Летом того же года в Святую Землю через город Бари в Южной Италии устремились норманские крестоносцы и южно-французские воины Креста во главе с папским легатом, которые двинулись через Далмацию. В Константинополе, после многочисленных проволочек, византийский император принял от всех вождей крестоносцев ленную присягу и помог переправить их на противоположный берег, в Малую Азию.

Все три армии соединились под Антиохией в Сирии. И тут выяснилось, что у них нет ни единого командования, ни даже желания действовать совместно. Хотя почти все предводители христианской армии находились между собой в родственных или вассально-сеньориальных отношениях, «голос крови» и вассальная верность играли «за морем» еще меньшую роль, чем на родине. Трудности начались с того, что Балдуин, брат герцога Лотарингского, и его люди, самовольно отделившись от остальной армии, на свой страх и риск завоевали весьма удаленное от Иерусалима, как главной цели похода, графство Эдессу, более 50 лет остававшееся в руках христиан.

Вслед за Балдуином аналогичную активность проявил норманн Боэмунд, после продолжительной осады и кровопролитных боев завоевавший город Антиохию (2 июня 1098 г.) Но уже на следующий день они были окружены мусульским эмиром Кербуга с 300-тысячной турецкой армией. Наступила тяжелая трехмесячная осада, сопровождаемая голодом. Некоторые крестоносцы и знатные рыцари пытались бежать по реке Оронту, но большая часть сдавалась на милость мусульманам. В это время появляется большое количество народных сказаний и саг, явившихся, как считал Ф.И. Успенский, продуктом болезненного фантастического настроения народных масс. И только 28 июня 1098 г. крестоносцам удалось во время очередной вылазки завладеть лагерем перессорившихся между собой мусульман. Антиохия была освобождена от осады, но еще целый год между вождями крестоносцев шли споры о том, кто ею будет владеть.

Следует заметить, что эти победы крестоносцев были бы невозможны, если бы не значительная поддержка со стороны населения завоеванных ими территорий, состоявшего в основном из христиан. Новые господа стали придавать своим заморским владениям привычную западноевропейскую форму. Рыцари получили в лен новые земли и расселились по всему Ближнему Востоку, не думая о продолжении похода. Только незначительная часть руководителей похода боролась за свое влияние. Одни довольствовались сиюминутной победой, но другие были настроены на дальнейший поход к Иерусалиму.

Но остаток войска Готфрида, решившийся продолжать поход на Иерусалим, оказался столь незначительным, что возникли сомнения в возможности отвоевать Иерусалим у мусульман без новых подкреплений из Европы. К счастью для крестоносцев, в порт Яффу, только что захваченный христовым воинством, прибыла небольшая, состоявшая всего из 4 кораблей, итальянская флотилия, преследуемая отрядом египетского военного флота вплоть до самой гавани. Находившиеся на кораблях генуэзцы успели не только благополучно сойти на сушу, но и вытащить на берег свои суда и грузы. Эти спасенные от египтян корабли очень пригодились крестоносцам. Теперь в их распоряжении оказалось достаточно дерева и других материалов для постройки осадных машин, а матросы оказались весьма опытными в этом деле мастерами. С огромными трудностями, преодолевая бесчисленные опасности, крестоносцы доставили все в свой лагерь у стен Святого Города.

В соответствии с религиозным характером крестоносного предприятия, приступу предшествовала основательная богослужебная подготовка. Не подлежало никакому сомнению, что если крестоносцам и суждено взять город, они смогут сделать это лишь в силу религиозного воодушевления и безграничного упования воинов Христовых на свою победу, которую они считали правым делом. Поэтому 8 июля 1099 г. все воины Креста, босые, но в полном вооружении, взошли крестным ходом на Елеонскую гору, а затем на гору Сион. То обстоятельство, что наблюдавшие со стен за крестным ходом мусульмане на глазах у крестоносцев оскверняли кресты, еще больше распалило религиозные чувства и боевой дух крестоносцев.

Однако до самого утра 15 июля штурмующие не могли похвастать особыми успехами. Им помогло неожиданное видение. Многие увидели на вершине Елеонской горы некоего рыцаря, указывавшего штурмующим, куда направить решающий приступ. Отряду герцога Готфрида, последовавшему указанию неведомого рыцаря, удалось, подведя к указанному месту осадную башню, взойти на крепостную стену и отогнать с этого места защитников города. 15 июля 1099 года Крестоносцы ворвались в Иерусалим, тесня отступающих во все большем беспорядке мусульман, убивая их, разя направо и налево, до самого «Храма Соломонова» (а точнее — до расположенной на месте храма мечети Аль-Акса), где они учинили такую резню, что буквально ходили по щиколотки в крови. Но и в городе воины Божии стали вести себя отнюдь не по-Божески. Словно обезумев от сознания своей великой победы, завоеватели бегали по улицам Иерусалима, убивая без разбору всех подряд — мужчин, женщин и детей. Они отпраздновали свою победу ужасающей «кровавой баней». Методы ведения военных действий крестоносцами повергли мусульман сначала в изумление, а затем в ужас. До сих пор на Востоке не было принято вести войну с такой степенью беспощадности.

Однако причины возвращения святых мест в действительности были, на наш взгляд, намного прозаичнее. Наиболее заинтересованными в этом с материальной точки зрения были торговые города-республики Италии, которые за большие деньги брались оснастить войско и перевезти его по морю. В ходе завоеваний они намеревались создать для себя новые торговые базы. Турецкая экспансия угрожала восточным торговым интересам Венеции, Генуи, Пизы, занимавшимся посреднической торговлей уже длительное время[163].

Иерусалим предоставили нижнелотарингскому герцогу Готфриду Бульонскому, княжество Эдесса досталось его брату Балдуину. Так, в руках одного герцогского дома оказались два самых больших владения, которые могли всегда соединить свои силы и оказывать влияние на политику других княжеств.

Однако добрый и уступчивый, а с другой стороны весьма недалекий Готфрид Бульонский, был еще и религиозно одержимым человеком, чем не преминули воспользоваться духовные лидеры Иерусалима, которые стали стеснять его действия, доведя его власть до минимума. Этим особенно воспользовались настоятели монастырей, среди которых первыми были госпитальеры. Они стали получать от Готфрида земельные угодья, замки и многочисленные привилегии.

Глава 4

Орден госпитальеров в период первых Крестовых походов

Практически все историки связывают возникновение в Палестине духовно-рыцарских орденов, с началом крестовых походов. Вопрос этот ни у кого в принципе не вызывает сомнения. Не желая быть оригинальным, автор хотел бы акцентировать внимание на тот факт, что именно во время эпохи крестовых походов произошло лишь официальное утверждение существовавших к этому времени объединений монашества и мирян в ордена.

По прошествии весьма незначительного времени в историческом сознании жителей Европы крестовые походы стали олицетворением всей средневековой эпохи, а не только событиями, происходившими в XI–XIII вв. Уже современники походов создают хроники деяний рыцарей, складываются легенды, воинственный дух рыцарей воспевают трубадуры, а их подвиги и повседневные события находят отражение в миниатюрах, рисунках. Весь Западный мир говорит об этих походах как о самом благородном, высокодуховном, преследующем великие цели мероприятии. Крестовые походы нашли своих историографов не только в период их проведения, но и после их окончания появляются мемуаристы, компиляторы. Рассказы об этих походах находим в произведениях не только европейских, но и византийских и мусульманских авторов[164].

Правда, в сочинениях гуманистов XIV–XV вв. тема крестовых походов не занимает большого места, но уже во второй половине XV в., и особенно с начала XVI в., эта тема становится все более востребованной. И как справедливо отмечалось, происходит это в связи с падением Византийской империи в 1453 г. и с наступлением все большей опасности со стороны окрепшей Турецкой Империи. Тема борьбы с «неверными» становится главным рефреном, «злобой дня» для всех европейских государств.

В том же XVI в. начинается еще одна эпоха — Реформация и Контрреформация, которая накладывает свой отпечаток на всю историческую литературу того времени. Католические авторы, заботясь о единстве Западной церкви, начинают писать о крестовых походах в апологетическом тоне, а в протестантской литературе та же тема решается в совершенно ином ключе. Так, например, в англиканских и лютеранских сочинениях не только религиозных но и светских авторов крестовые походы освещаются резко отрицательно, антипапистски, авторы прикладывали неимоверные усилия для доказательства того, что войны крестоносцев привели к ничем не оправданным человеческим жертвам и были устроены в угоду самолюбивым и отвратительным римским папам.

Итак, мы видим, что изучение истории движения крестоносцев в течение столетий претерпевало различные этапы. Историческая наука по-разному подходила к истории и причинам, по которым возникли крестовые походы, к мировоззрению ее непосредственных участников.

Историография крестовых походов настолько велика, что только библиографические указатели по этой теме представляют внушительные фолианты. Этой темой занимались, в первую очередь, западноевропейские ученые[165]. Многие имена этих ученых, ставшие классическими, известны не только специалистам, но и российским читателям: Э. Лавис и А. Рамбо, Жозеф-Франсуа Мишо, Леопольд фон Ранке, Генрих фон Зибель, Бернгард Куглер, Г. Хагенмейер, К. Кляйн.

Из русских ученых значительный вклад внесли Ф.И. Успенский, А.П. Попов, Н.А. Медников, А.Н. Савин, Д.Н. Егоров, О.А. Добиаш-Рождественская и др.[166]

В советской исторической науке изучение истории крестовых походов можно разделить на несколько этапов. В первые годы Советской власти появились работы А. А. Васильева[167]. Затем было некоторое затишье, но в 1931 г. папа Пий XI выступил с энцикликой «Quadragesimo anno», в которой призвал к «крестовому походу» против «безбожных большевиков». Вполне естественно, что советская пропагандистская машина заработала немедленно. Уже в том же году вышла небольшая книжка Г. Н. Лозовика, посвященная крестовым походам средневековья[168]. Правда, она больше предназначалась для антирелигиозной антиватикан-ской пропаганды и содержала антинаучные и весьма упрощенные суждения.

До второй мировой войны кроме весьма интересной статьи П. И. Кунте больше не появилось ничего интересного. Но в 1944–1947 гг. вышло несколько статей В. В. Стоклицкой-Терешкович[169], и, наконец, с 1948 года стали появляться работы М. А. Заборова[170], который приобрел в СССР монополию на эту тему, и ею практически никто больше не занимался. Такое положение оказалось весьма плачевным для исторической науки. Несмотря на определенную научную добросовестность, которая заставила Заборова приводить многие, но не все, реальные факты, все же его публикации пронизаны обычными для советской исторической науки идеологическими штампами, в них немало тенденциозности. Не в обиду будет сказано советским историкам, их работы писались только с позиций марксистско-ленинской методологии. Поэтому вполне естественно, что все проблемы, связанные с религиозным мировоззрением людей средневековья, их духовными порывами и подвигами во имя исполнения религиозных обетов, объявлялось мракобесием. Этим действиям и поступкам давались стандартные эпитеты и штампы, характерные для комунистической идеологии. Понятно, что отойти от этого в те времена никто не мог, но, тем не менее, при желании, тот же М. А. Заборов мог бы сделать более объективное изложение существовавшего документального материала.

Так получилось, что словосочетание «крестовый поход», «крестоносец» под пером советских историков и публицистов приобрел в XX веке только негативную окраску, которая, к сожалению, сохраняется до сих пор. Им вторят православные публицисты, в большом количестве расплодившиеся в последнее десятилетие в нашей стране, а слово «орден» вообще стало синонимом католической экспансии. И никто из этих псевдопатриотов не желает пересмотреть свои не просто ошибочные, а проникнутые все той же советской коммунистической идеологией, взгляды.

Да, было немало прекрасных публикаций и других советских историков, посвященных конкретным проблемам эпохи Крестовых походов. Эти работы появившиеся в XX веке отмечены в библиографическом указателе, помещенном в книге В. И. Матузовой и Е. Л. Назаровой, на неё мы обращаем внимание читателей[171]. Из последних работ, близко подходящих к исследуемой теме, следует отметить весьма интересный труд С. И. Лучицкой[172], а также одну небольшую, но заслуживающую вниманию книжку С. Л. Дударева и Т. Н. Лесиной, вышедшую сравнительно недавно, в 2002 году[173].

Среди современных западноевропейских ученых в первую очередь следует назвать прекрасный сборник статей британских историков, подготовленный в 1994 г. в Оксфорде, под редакцией профессора Джонатана Райли-Смита. В 1998 г. она была издана в переводе в России[174]. Это глубокое и серьезное исследование многовековой истории крестоносного движения, основанное на анализе всего предыдущего документального и историографического материала западных исследователей. Ко многим работам этого сборника нам придется не раз обращаться.

Однако тема нашего исследования — не Крестове походы как таковые, а история всего одной структуры, появившейся задолго до начала Крестовых походов, но именно в этот период оформившейся как духовнорыцарский орден — орден госпитальеров. В зарубежной историографии этому первоначальному периоду существования ордена посвящено немало работ. Но вот ни в российской, ни в советской, ни в современной отечественной исторической науке до сих пор нет ни одного исследования, рассказывающего об ордене госпитальеров. А ведь его история насчитывает свыше девяти веков. Орден вырос из небольшой группы лиц в сильное государство, нанесшее сокрушительное поражение морской мощи Османской империи, он пережил многие государства, которые исчезли с карты, но дошел, хоть и в несколько измененном виде, до XXI века.

Говорить об ордене госпитальеров и не касаться событий крестовых походов невозможно. Все оказалось тесно переплетенным в истории. Но прежде, чем мы начнем повествование о первом крестовом походе, о взятии Иерусалима, следует сделать одно общее замечание, оно относится к самому названию «крестовый поход».

Дело в том, что его современникам оно было совершенно неведомо. Как справедливо отметил переводчик книги «История крестовых походов» Е. Дорман, война за Гроб Господень обозначалась современниками и непосредственными участниками тех событий совершенно другими терминами. Те войны называли: «странствованием», «походом», «путем в Святую Землю», «заморским странствованием», «походом по стезе Господней» и т. д. Словосочетание «крестовый поход» впервые появляется во Франции, когда придворный историк короля Людовика XIV иезуит Луи Мэмбур (1610–1686), опубликовал в 1675 г. свой труд «История крестовых походов»[175].

Итак, орден госпитальеров св. Иоанна Иерусалимского ведет свое начало от странноприимного дома, построенного на территории монастыря Ла Латин (св. Марии Латинской, «La Latina»), посвященного св. Иоанну Крестителю, который располагался недалеко от храма Гроба Господня. Мы не знаем имен настоятелей этого монастыря и тех, кто руководил госпиталем при нем ни в VII, ни в VIII, ни в IX, ни даже в X веках. История сохранила только имя человека, который руководил братством страннопри-имников во второй половине XI века, его звали Герард[176] де Торн.

Его считают первым главой Ордена госпитальеров, и о нем мало что известно. Все сведения, приводимые историками, носят легендарный характер. Он был причислен Католической церковью к лику блаженных и особо почитается Мальтийским Орденом как собственный святой наряду с одиннадцатью другими канонизированными членами Ордена. Герарду составлено небольшое житие, написана молитва[177].

Известно, что живя в Иерусалиме под властью мусульман, глава братства госпитальеров находился в весьма затруднительном положении. Главная задача, с которой Герарду удалось-таки справиться, заключалась в сохранении монастыря и своего госпиталя. Но ему приходилось еще постоянно восстанавливать работоспособную часть своего братства, а это было совсем не просто. Существовало немало препятствий со стороны мусульманских городских властей по вовлечению в ряды братства госпитальеров новых послушников, которые давали бы клятву «бедных братьев госпиталя святого Иоанна»: «служить рабами и слугами своим господам и повелителям, каковыми являются все слабые и больные». Они не могли исполнять во всей полноте свой обет, поскольку, с одной стороны, вмешательство мусульманских правителей, устанавливало немало запретов христианам, с другой, невозможно было христианам-паломникам, не проживавшим в городе, оставаться в Иерусалиме даже на ночь.

Тем временем, по призыву папы Урбана II в разных местах Европы собралось многотысячное войско, которое двинулось сушей и морем в Иерусалим. Это был вовсе не поход завоевателей, как пытались представить его советские историки. Для подавляющего большинства участников это было паломничество к святым местам Палестины, и в этом заключалась главная притягательная сила, которая влекла тысячи путешественников. Как пишет Маркус Булл, религиозная жизнь средневековья может показаться странной, а порой и просто непонятной нашим современным наблюдателям, в этой связи автор обращает внимание, «что многое из того, что сегодня считается католическим, на самом деле является продуктом контрреформации». И далее автор выделяет несколько аспектов, проливающих свет на притягательность идеи крестовых походов.

Одной из основополагающих черт религиозного чувства населения средневековья было острое понятие греха, результатом которого считалось неотвратимое возмездие за него. Как в средневековье, так и в настоящее время искренне верующие люди осознают, что практически все проявления бытия как отдельного человека, так и общества не бывает свободным от греховности. И только те, чья жизнь намеренно проходила в строго регулируемых и социально нетипических условиях, те лица, котюрые дали обет безбрачия, духовные лица, отшельники, монахи и монахини, ведшие аскетический образ жизни, могли надеяться избежать бесчисленных соблазнов и греховных падений повседневной жизни. «Миряне уважали монашеские общины и оказывали им всяческую помощь, потому что считалось, что нравственная чистота поддерживалась внешним поведением»[178].

Таким образом, можно с уверенность сказать, что все участники предстоящего похода были одержимы идеей не только поклониться святым местам, но и совершить что-то, что освободило бы от личного греха. Пусть это будет маленькое пожертвование монастырю, или посвящение себя монашескому подвигу, но именно там, на Святой Земле. Все это понималось как естественное бытие. Психологически все, кто, не задумываясь, принял участие в походе к святым местам Палестины, были к этому готовы.

Вот почему с началом крестовых походов (1096–1291 гг.) значение братства госпитальеров особенно возрастает. В нем, во-первых, появилась необходимость. Община госпитальеров была самой известной на Святой Земле. Братство уже давно оказывало реальную помощь больным и раненым паломникам, которые стали прибывать в большом количестве. А они требовали не только лечения и ухода, но и погребения по христианскому обряду. Тем более что многие из пилигримов отправлялись в Палестину с желанием именно там окончить свои дни, быть погребенным в земле, по которой ступала нога Спасителя и апостолов. Ну и, конечно, члены братства являлись образцом христианского служения в борьбе с грехом. Вот почему любая помощь, оказанная братьям-госпитальерам, зачитывалась, как в это свято верили, в снятии хоть какой-то части грехов каждого конкретного лица.

Как мы уже писали, в момент приближения войск крестоносцев к Иерусалиму настоятелем (ректором) странноприимного дома был некий Герард. Все современные хронисты Крестовых походов в голос утверждают, что Герард был родом из Италии, то ли из города Амальфи, то ли из Скала. Историк Ордена Святого Иоанна Иерусалимского, Делавиль, даже утверждал, что еще в 1705 г. на главной площади города Скала стоял памятник Герарду с надписью на пьедестале, в котором он именовался основателем Ордена госпитальеров[179].

Когда отряды вооруженных пилигримов подошли в 1099 году к стенам Иерусалима и окружили его, они не думали, что осада затянется на длительный срок. К этому участники похода не были готовы. Дело дошло до того, что в их рядах начался голод. Сохранилась легенда о подвигах главы госпитальеров, блаженного Герарда, который находился среди врагов в осажденном Иерусалиме. Прознав о голоде среди осаждавших франков, он стал бросать со стен не камни, как это повелевали мусульмане, а хлеба. Узнав об этом поступке, Герарда схватили и доставили к мусульманскому правителю Иерусалима. Герарда ожидала неминуемая казнь, но вдруг на глазах у халифа хлеб в руках Герарда превратился в камень такой же величины[180]. Он был помилован. Скорее всего, эта легенда возникла позже, она стала необходимой, когда собирался материал для канонизации Герарда. Но другой факт, связанный с взятием Иерусалима, оказался записан несколькими средневековыми хронистами.

Перед решающим штурмом по требованию одного священника из Прованса, которому якобы во сне явился епископ Адемар и дал распоряжение совершить вокруг укрепленного города крестный ход. Все войско пилигримов босиком, но хорошо вооруженное, предприняло эту большую и длительную процессию 8 июля. Из Гефсиманского сада через долину Иоасафову крестоносцы обошли город до самого Сиона, под градом неприятельских стрел[181].

15 июля 1099 года осажденный Иерусалим пал, и войска под предводительством Готфрида Бульонского и Танкреда Отвильского с одной стороны и Роберта Нормандского и Роберта Фландрского с другой, вошли в город. Вскоре Готфрид отправил папе Пасхалию II подробное письмо, в котором рассказывалось о взятии Иерусалима:

Господину нашему Пасхалю, папе римскому; всем епископам и всему христианскому народу от архиепископа Пизанского, от герцога Готфрида, ныне высшей милостью защитника Гроба Святого, от принца Раймонда и от всей армии Господней, находящейся в земле Израиля, привет.

… и после того, как исстрадались войска во время осады, особенно от нехватки воды, созван был совет; и решили епископы и принцы, и повелели: пусть все <осаждавшие> обойдут стены этого города босыми, чтобы пробудить милость Того, кто вошел по кротости своей в город сей для спасения нашего. И после того, как смирились мы, отвратил Господь от нас гнев свой, и на восьмой день смирения нашего предал в наши руки город и врагов своих… И если вы спросите, что стало с врагами, которые были там, знайте, что в храме Соломона и на подходе к нему[182] скакали кони наших воинов по колено в крови сарацинов[183].

С завоеванием Иерусалима оказалась достигнутой главная цель Крестового похода — возвращение верующим величайших святынь христианского мира. Однако война на этом не закончилась, крестоносцам пришлось продолжать борьбу теперь уже с египтянами, у которых они отвоевали Палестину. Кроме того, завоеванные земли нуждались в налаженной системе управления. Уже 17 июля князья крестоносцев собрались на совещание, чтобы принять решение о государственном строе своей ближневосточной державы и избрать кого-либо из своей среды правителем Иерусалимского государства. Мнения разделились. Одни выступали за теократию, за своего рода церковное государство во главе с патриархом (которого еще предстояло избрать). Другие предпочитали видеть во главе нового государства короля. В конце концов, было решено избрать и патриарха, и короля. Это решение, стимулировавшее внутренние распри, наряду со многими другими факторами, позднее сыграло роковую роль в судьбе Иерусалимского королевства.

Первым латинским патриархом Иерусалимским стал капеллан герцога Роберта Нормандского Арнульф, а королем Иерусалимским был избран 22 июля герцог Готфрид Нижне-Лотарингский, больше известный под именем Готфрида Бульонского. Герцог Готфрид, как писали хронисты, «преисполненный истинного крестоносного духа, отказался от предложенной чести; потом он заявил о согласии принять на себя власть, но просил избавить его от необходимости титуловаться королем, ибо он, по его собственным словам, не желал носить королевский венец там, где Христос носил венец терновый». Он избрал для себя титул «Охранителя Святого Гроба». Его правление длилось недолго, ибо он умер уже 18 июля 1100 г. За неполный год правления он успел, однако, заложить основы для развития своего королевства и присоединить другие территории. К моменту его смерти в состав его державы, кроме Иерусалима, входили Хеврон, Вифлеем, Рамлу, Лидду, Наблус, Тивериаду и Назарет. Главные порты страны — Акра, Кесария и Аскалон изъявили готовность к уплате дани.

О простоте, смирении, благочестии и вере Годфрида Бульонского, как и о его отваге в бою, сохранилось немало свидетельств в лотарингском эпосе, где его подвиги воспеты в большом цикле героических песен. Внешне отказавшись от титула короля, он полностью подчинился патриарху, постоянно посещал святые места и храмы, где подолгу молился. Известно, что в первые же дни своего правления, Годфрид посетил госпитальеров и подарил им для содержания госпиталя деревню Сальсола под Иерусалимом, а также местечко Монтбуар со всеми принадлежащими ему землями, которые составляли часть его доходов в Брабанте. Это были первые владения госпитальеров в Европе. Весьма примечательно, что, узнав о таком даре, многие европейские князья и богатые сеньоры, отправлявшиеся в поход на Восток, старались не отставать, а порой и превзойти друг друга своими дарами госпитальерам. В короткое время странноприимница при храме св. Иоанна Крестителя «увидела себя обогащенною землями и доходами, как в Палестине, так и в Европе»[184]. Тогда же четыре рыцаря из его свиты добровольно остались у Герарда, приняв вскоре монашеские обеты. Это были Раймонд де Пюи и Дюдон Компе из Дюфине, Гасть (Касти), происхождение которого осталось не известным и Конон Монтегю из провинции Овернь. А.Ф. Лабзин и А. Вахрушев пишут, что кроме них остались «и многие другие»[185]. Так братство госпиталя святого Иоанна стало пополняться новыми членами, готовыми принимать монашеский сан, давать обеты, вести строгую затворническую жизнь.

Факт передачи госпитальерам в 1099 г. Годфридом Бульонским деревни Сальсола И. А. Настенко и Ю. В. Яшнев, считают той датой, когда произошло фактическое отделение странноприимницы св. Иоанна от бенедиктинского ордена и «чуть позднее братство отказалось от устава св. Бенедикта и приняло устав св. Августина, как более полно удовлетворяющий задачам и образу жизни братства»[186].

Мы никак не можем согласиться с подобным мнением по той причине, что нельзя говорить о том, что происходило даже в конце XI в. перекидывая от них мостик к событиям, случившимся спустя полтора века.

В утверждении И. А. Настенко и Ю. В. Яшнев речь идет о так называемом монастырском уставе Блаженного Августина.

Св. (у православных — Блаженный) Августин (Sanctus Aurelius Augustinus) (354–430), считается величайшим из отцов древней Церкви христианского Запада. Он был крупнейшим христианским теологом и церковным деятелем, является главным представителем западной патристики. Он был родоначальником христианской философии истории. Св. Августин прославился своим знаменитым сочинением «О Граде Божием», в котором «земному граду» — государству — противопоставлял мистически понимаемый «Божий Град» — церковь. Он развил учение о благодати и предопределении. Августин вел подобный монашескому образ жизни сначала со своими друзьями, а потом, уже будучи епископом города Гиппон (Северная Африка), с клириками, и в своих сочинениях «De opere monachorum», которое впоследствии часто называли «Regula Sancti Augustini» и «De moribus clericorum», письмах и речах касался монашеской жизни. Из этих его сочинений, а частью и из других, приписываемых ему, создались три известных под его именем, но ему не принадлежащих устава. Наибольшее значение имел так называемый третий устав, воспринятый в 1216 году Домиником и многими небольшими общинами итальянских отшельников, возникшими в XII–XIII вв.

Все монашеские ордены приобрели независимый статус только на IV Латеранском (1215) и II Лионском соборах. На них были сформулированы основные положения, касающиеся деятельности этих организаций. Они были напрямую подчинены папе Римскому и все подразделения этих организаций были освобождены от власти епископов. В то время как орден госпитальеров получил такой статус значительно раньше других в 1113 г.

Римские папы Иннокентий IV (1243–1254) и особенно Александр IV (1254–1261) старались объединить эти разрозненные братства и наряду с двумя главными нищенствующими орденами францисканцев и доминиканцев, создать третий, более связанный с Римом и более ему покорный.

Все редакции уставов были объединены папой Иннокентием IV и под общим именем «Августинского ордена» (Ordo fratrum eremitarum S. Augustini) 17 января 1244 года были утверждены под названием «Правил святого Августина». Окончательное утверждение августинский устав получил при папе Григории XIII (1572–1585)[187].

Таким образом, госпитальеры св. Иоанна времен блаженного Герарда никак не могли принять устав св. Августина, поскольку он к тому времени еще не был оформлен. Другое дело, что Герарду, вероятнее всего пришлось составить некое подобие устава своего братства, но официально такой документ был зафиксирован в период правления его преемника Раймонда де Пюи.

Тем временем в Иерусалиме, после его освобождения крестоносцами, быстро стали возникать и другие монастыри, строиться или восстанавливаться разрушенные, храмы, появились представители других монашеских братств. Готфрид Бульонский весьма способствовал привлечению европейского духовенства, которое должно было не только пополнить ряды местных монашеских братств, но и оживить монашескую жизнь в Святой Земле. Так, в монастыре в Иоасафовой долине он разместил монахов-бенедектинцев. Представители этого же братства уже жили в мужском монастыре св. Марии Латинской, принадлежавшем госпитальерам, но получили еще один монастырь, располагавшийся на горе Фавор. Бенендектинцы обосновались и в женских монастырях св. Магдалины и св. Анны. Конгрегация премонстратов населили монастыри св. Самуила на горе Радости и св. Аввакума в Рамлэ. В монастыре Палмареа оказались представители клюнийского братства.

Аббат Эккехард писал о том, как быстро после взятия Иерусалима уже в 1110–1115 гг. в этой земле «чудесным образом выросли церковные строения, епископства, монастыри, городские стены и замки, в портах, рынках и сельской местности забурлила жизнь»[188]. Комментируя это свидетельство, Ж. Ришар обращает особое внимание в своем труде на положение латинских священнослужителей, особенно обогатившихся в результате завоевания Святой Земли:

«Особым могуществом в Иерусалимском королевстве пользовалось духовенство. Имущество церкви было велико, ибо в дар от короля и франкских сеньоров ей доставались владения, ранее принадлежавшие греческому клиру. Однако королевская власть все же установила ограничения для этих дарений. В «Книге короля» запрещалось дарить церкви замок и, если продавался фьеф[189], то ни церковь, ни религиозный орден не могли их купить… не допускалось также, чтобы держания горожан были отданы церкви. Но от Филиппа Новарского мы знаем, что на деле все обстояло гораздо менее строго, чем на словах»[190].

В 1104 году король Иерусалима Балдуин I, наследовавший Годфриду Бульонскому еще раз признал и подтвердил привилегии братства Иерусалимского странноприимного госпиталя. А в 1110 году он утверждает госпиталь св. Иоанна во владении дарованным тому ранее имуществом и дарует ему новые владения. С это целью была составлена специальная грамота:

Во имя Святой, Нераздельной и Неслиянной Троицы! Да будет ведомо всякому человеку, что я, Балдуин, Божией Милостью король Иерусалимский, настоящим даю письменное одобрение и подтверждение всем дарениям и доброхотным даяниям, полученным Иерусалимским странноприимным домом[191], со дня его основания и до сего дня, будь то деревни или крестьяне, дома, земельные угодья или иные земные блага, дабы с сегодняшнего дня никто, ни мужчина, ни женщина, не осмелился бы нарушить права Иерусалимского странноприимного дома и убогих во Христе на владение сими владениями и лишить их таковых владений. Прежде всего, я одобряю и подтверждаю дарение, сделанное странноприимному дому герцогом Готфридом[192], моим братом, а именно, деревню под названием Гессилия, и две хлебопекарные печи во граде Иерусалиме. Засим я подтверждаю мои собственные дарения, а именно, две деревни, Вефафафу и Монтану, равно как и земельные угодья и дома в различных частях града Иерусалима, и, кроме того, сад священника Анфреда и богатого крестьянина в Наблусе, наряду с домами и мельницей, расположенными в означенном городе, доброй хлебопекарной печью во граде Иоппии, и, наконец, домами и земельными угодьями в различных местах в Иоппии и Акконе. Кроме того, вышеозначенному странноприимному дому были сделаны следующие дарения, которые я также одобряю и подтверждаю, а именно, деревня Суссия, полученная в дар от Баффумета[193]; другая деревня, под названием Вефамида, полученная в дар от вице-графа[194] Гранерия; деревня Казале Мелиус в Аскалонской области, полученная в дар от Гуго де Пузата; деревня близ мельницы в области Азолус, полученная в дар от Ансельма из Башни Давидовой[195]; другая деревня в области Кесарийской, полученная в дар Евстафием, наряду с землями близ Кагона, принесенными в дар таковым же; и несколько крестьян, принесенные в дар с его[196] согласия находящимися у него на жаловании рыцарями; деревня под названием Дир Верхам в земле Соеф, принесенная в дар Петром де Цензом; и другая деревня, под названием Кафар Мазре, принесенная в дар Арнульфом Лофе-ренком[197]; также несколько крестьян и земельных участков, принесенные в дар Гуго и Гервасием Фаварийскими; три крестьянина, принесенные в дар епископом града Назарета; один крестьянин, принесенный в дар Виллеромом де Теншем; также крестьянин, принесенный в дар Паганусом[198] Ваккой; и еще один, принесенный в дар Дрогоном; и еще один, принесенный в дар Домиником и Гильбертом де Салинасами; и еще один, принесенный в дар Паганусом из Хайфы, наряду с земельными угодьями и домами в Хайфе и в Капернауме; и другой крестьянин, принесенный в дар Романом де Подионом; и другой крестьянин, принесенный в дар Балдуином из Рамы, наряду с земельными угодьями и домами во граде Раме; и, наконец, земельные угодья и дома во граде Святого Георгия, принесенные в дар епископом Рамским. Все эти вышеописанные дарения я одобряю и утверждаю странноприимный дом во владении ими.

И, наконец, я повторяю: дабы всемогущий Бог смилостивился надо мной и над душами моих отца и брата, всей моей родни и всех усопших верующих, я одобряю, насколько могу, все, что Иерусалимский странноприимный дом, что он приобрел до сего дня и чем он ныне владеет, и утверждаю его в его правах владения всем этим. Я желаю, чтобы эти владения всегда использовались для поддержания существования и удовлетворения потребностей убогих.

Если же кто-либо попытается завладеть этим имуществом или умалить его, того пусть преследует Бог своими казнями, пока он не отвратится от своих замыслов и не покается в них.

Совершено сие, в качестве грамоты одобрения и подтверждения, 26 октября в лето 1110 со дня Воплощения Господа нашего. При этом в качестве свидетелей присутствовали: Гуго де Пузат, Евстафий Гранерий, вице-граф Иерусалимский; Ансельм из Башни Давидовой; Вальтер Баффумет; Гвидо де Миллен; Готмарн и многие иные благородные и добропорядочные мужи, видевшие и слышавшие все это[199].

Кроме дарений, Иерусалимский король имел право контроля за выбором епископов, начиная с самого патриарха, кандидатуру которого представляли каноники храма Гроба Господня. По распоряжению короля прелаты и монашеские ордена поставляли в королевские войска отряды из сержантов. Так патриарх и орден храма Гроба Господня присылали по 500 бойцов, архиепископы Тира, Назарета и Цезареи по 150, по 100 воинов представляли епископы Тивериады и Севастии, а Вифлиема и Лидды по 200. Госпитальеры 50 воинов. Всего в королевстве насчитывалось пять архиепископств и восемь епископств, так, что общее число представленных от них воинов было внушительным.

«Таким образом, духовенство занимало свою нишу в феодальной системе, однако положение некоторых епископов в ней было особым: как во Франции, церковные земли зависели напрямую от короля, — пишет Ж. Ришар, — ив какой-то степени составляли продолжение королевского домена даже внутри бароний. Некоторые из этих земель были настоящими сеньориями, например, Назарет (этим городом, как и в случае с Вифлиемом, владел местный прелат), который был обязан поставлять на королевскую службу шесть рыцарей, находился под управлением архиепископского маршала». В 1259 г. эта синьория была уступлена своим архиепископом ордену госпитальеров, и им управлял уже бальи ордена. Эта синьория включала в себя в XIII в. 19 поместий[200].

Некоторые из них, как Лидда и Назарет, имели собственные «двор, монету и суд». Но все же, кроме своих сеньорских обязанностей, церковное и орденское духовенство занималось богослужением, евангелизацией, а на первом месте все-таки стояла помощь паломникам. Как утверждал Иоанн Вюрцбургский, в 1165 г. только одни госпитальеры в Иерусалиме кормили в день 2000 бедняков[201], епископы и аббаты соперничали в благочестивом рвении, наперебой основывая все новые гостеприимные дома. Однако на госпитальеров ложилась еще одна обязанность — сопровождать паломников, точнее обеспечивать им военную охрану при переходе из одного места в другое. Ведь и египтяне, и турки устраивали постоянные набеги, занимаясь настоящим разбоем.

В 1104–1106 гг. игумен Даниил совершил свое знаменитое путешествие из Руси в Святую Землю. В составленном им описании своего паломничества он не раз указывает на небезопасность передвижений. Так, от города Яффы, стоящего недалеко от Иерусалима, простиралась пустынная местность, где имелся хороший источник воды, у которого путники часто останавливались для отдыха, но рядом находился город Асколон, «а оттуда выходят сарацины и избивают странников на тех путях. Так что очень боязно от места того входить в горы. От святого Георгия до Иерусалима двадцать больших верст, но все в горах каменных»[202]. Интересно и еще одно место из «Хождения», в котором игумен Даниил рассказывает, как ему и семи его спутникам удалось безопасно посетить Галилею, благодаря тому, что «остановился на обед князь Балдвина (Балдуин. — Авт.) с воинами своими». Путешественники пристали к армии и смогли походить «без страха и без боязни по всем тем святым местам»[203]. Так же удачно под охраной шедшего в Акру отряда крестоносцев он от Каны Галлелейской дошел до Акры, а через четыре дня с таким же отрядом отправились в Иерусалим.

Игумен Даниил ничего не сообщил о госпитальерах, но то, что он мог видел Герарда, не подлежит сомнению. Рассказывая «о свете небесном: как сходит ко Гробу Господню» (речь идет о схождении «благодатного огня» в храме Воскресения Господня в Иерусалиме), игумен пишет, что, придя в храм, он попросил разрешение у короля Балдуина поставить на Гробе Господне лампаду «от всей Русской земли». Получив разрешение, он купил большую стеклянную лампаду и поставил ее на Гроб Господень в ногах, в головах стояла лампада от православного монастыря св. Саввы и еще одного греческого монастыря. «И благодатию Божиею те три лампады загорелись», а пять лампад, повешенных сверху от каждого из латинских монастырей, «а тех ни одна не загорелась»[204]. Но прежде чем все это произошло, король Балдуин со свитой, «латинскими попами и наместником греческого монастыря» пришли в храм, где внутри и с наружи находилось «великое множество народа», который специально собрался, чтобы увидеть это чудо. Естественно, что главы всех иерусалимских духовно-рыцарских орденов тоже находились в храме. Но для Даниила это были латиняне, которые совершали богослужение иначе, чем греки, и они его мало интересовали.

Говоря о деятельности госпитальеров, необходимо отметить, что Герард умело распоряжался полученной собственностью. Все это оказалось для него «твердым капиталом, который обращал он на помощь бедным и страждущим. До сих пор Герард имел только вид обыкновенного надзирателя, и общество, в коем он начальствовал, уподоблялось всякому другому добровольному дружественному союзу». Естественно, что так продолжаться долго не могло. Но надо было решить главный вопрос: как и на каких условиях всем собравшимся объединиться. Герард решил, что необходим общий совет. Он собрал всех братьев и сестер, которые находились в разных гостиницах и госпиталях Иерусалима и других мест, и предложил им «посвятить себя навсегда служению больным и странным, отречься от мира и дать сему союзу их пристойный вид и надлежащую прочность». Тогда же он предложил выделить всех членов своего братства особой одеждой. Предложение было принято всеми собравшимися, тем более что все эти лица уже давно несли, по сути, монашеское послушание.

Вот только с этого времени «благочестивое общество получило вид ордена, который под названием Ордена святого Иоанна долгое время продолжался в Иерусалиме»[205] — писали А.Ф. Лабзин и А. Вахрушев, по всей видимости, пользуясь сведениями из книги аббата Верто. С этого времени отличительной одеждой госпитальеров стала черная длинная рубаха, на левой стороне ее верхней части, «у сердца», был нашит из белого холста восьмиконечный амальфийский крест. Этот крест много позже стали называть «мальтийским».

Обряд облачения в орденские одежды был обставлен очень торжественно. К сожалению, не сохранилось указание на дату этого события, поэтому нет возможности указать имя латинского патриарха Иерусалима, совершавшего это посвящение. Хотя известно, что все происходило в храме Гроба Господня, братство которого находилось под покровительством духовного главы Иерусалима. Ясно, что произойти это могло до сентября 1120 г., т. е. до кончины Герарда. Попытаемся наметить хоть приблизительные кандидатуры того, кто «сам возложил сию одежду на братьев и сестер орденских, и принял от них при Гробе Господнем три духовные обета»[206].

Ситуация с патриархом в Иерусалиме в то время была довольно не простая. Известно, что греческий патриарх Симеон бежал на Кипр еще перед взятием Иерусалима, крестоносцы назначили своего человека Арнульфа де Роола, но его выборы папой Пасхалием II были признаны незаконными. Прибывший с низложением 21 декабря 1099 г. папский легат Даимберт Пизанский, приказал избрать себя патриархом. Он принял клятву верности от Защитника Гроба Господня и князя Антиохийского — Готфрида Бульонского. Однако непомерные амбиции Даимберта, алчность, требование передать ему не только Иерусалим, но и Яффу, вмешательство в династические споры, вызвало к нему враждебность всего духовенства. Это привело к тому, что уже в сентябре 1102 г. собор в Иерусалиме низложил его. Новым патриархом был избран Эвремар (1102–1108), но и эти выборы были признаны папой недействительными. Прибывший папский легат Гибелин де Сабран тот час занял патриарший престол в том же 1102 г., на котором пробыл до своей смерти в 1112 г. Арнульф де Роол вновь занимает место патриарха, до своей смерти в 1118 г. Его преемником стал Гормонд де Пикиньи (1118–1128)[207].

Думается, что патриархом, принявшим обеты у госпитальеров, мог быть Даимберт, поскольку он ввел практику принимать именно в храме Гроба Господня клятвы от короля и его приближенных. Тогда дата превращения братства в монашеский орден находится между декабрем 1099 г. и сентябрем 1102 г. Но, обращаем внимание, что это только предположение. Вопрос этот нуждается в дополнительном исследовании.

Как бы то ни было, но члены ордена госпитальеров, после принесения надлежащих обетов, стали с этого времени как бы полноправными членами общины. В Палестине и Сирии они занимались своими прямыми обязанностями, Герард же стал обустраивать свой, узаконенный в Иерусалиме орден, в Европе. Вскоре госпитальеры открывают новые гостиницы: «сент-Жильская в Провансе, Севильская в Андалузии, Тарентская в Италии, Мессинская в Сицилии»[208].

Несмотря на то, что орден госпитальеров возник в среде духовенства, отношения между ними и другими духовно-рыцарскими орденами не очень-то сложились.

Дело в том, что Иерусалимский патриарх, например, требовал не только подчинения себе по духовной линии, но, видя как успешно богатеют госпитальеры, а за ними и тамплиеры, он не мог упустить такой искусительный и столь вожделенный источник доходов. Но и госпитальеры не хотели ничего отдавать, кому бы то ни было.

Вот почему нежелание подчиниться местному патриарху вылилось у них в желание подчиняться непосредственно папе. Каким образом это они сделали, неизвестно. Можно лишь предположить, что госпитальерам пришлось отправить к папе своих гонцов, которые доказали, что орден уже давно перерос рамки своего региона, что он является интернациональной структурой и ведет большую благотворительную деятельность. Возможно, что в защиту ордена выступали и высокопоставленные ходатаи, которых было немало.

Как бы то ни было, но 15 февраля 1113 году папа Пасхалий II подписал буллу, которой освобождал госпитальеров от местной властной опеки как духовенства, так и короля. Он подтвердил статус возглавляемого Герардом странноприимного братства как самостоятельного учреждения, обладающего правом свободно избирать своего предстоятеля и освобожденного от уплаты церковной десятины. Своей буллой папа также утвердил братство во владении имуществом и владениями, принадлежащими ему в Азии и Европе, и подчинил орден себе: