Николай Коперник

Волны германского завоевания повернули к юго-востоку и покатились в сторону чешской равнины. Но и здесь их остановило столь же организованное противодействие сильного чешского христианского государства.

Казалось бы, сама история ставила барьер колонизационным предприятиям немецкого дворянства. Однако, натолкнувшись на препону славянской государственности, немцы нисколько не ослабили своего натиска, они лишь изменили его форму. Началась длительная полоса осторожной немецкой колонизации Чехии и Польши.

Спешно убирается со сцены весь арсенал чванливых заповедей завоевателя Альбрехта Медведя и Генриха Льва. На время — но только на время — забываются такие «истины», как то, что «славяне — навоз для удобрения немецкого поля», что «немцы — народ господ, созданный для власти над рабом-славянином», что «сила всегда идет впереди права».

Немецкие владетельные князья — герцоги и маркграфы — да и сам германский император вдруг преисполняются благожелательного интереса к жизни и делам польского и чешского дворов. Они засылают в Гнезно, а затем в Краков, в Прагу лучших своих советников в помощь «возлюбленным братьям во Христе» — королям польскому и чешскому. Пуще всего стремятся они связать узами брака свои династии со славянскими. И это удается им полностью.

В славянских государствах отныне часто царствуют королевы-немки. С их появлением глубоко меняется весь придворный распорядок. Немецкий язык звучит сначала в Краковском кремле, затем становится модным языком всей польской знати. Все ширится обычай наряжаться в немецкое платье, заводить в шляхетских семьях немецкий уклад жизни. Саксонских лицедеев и музыкантов, швабских лекарей и звездочетов можно встретить теперь не только в столице, но и в немногих еще числом городах польской провинции.

Польские короли все же долго и упорно противятся домогательствам немецкой царственной родни и отказываются распахнуть широко двери для колонизации польских городов и сел. Им ясна грозящая стране потеря самобытности. Но на помощь колонизаторам приходят потрясающие бедствия середины XIII века. В 1241 году монгольские орды, прокатившись по Киевскому княжеству, затопили польские области. Татары недолго оставались в Польше, но последствия их пребывания поистине катастрофичны: от татарской резни польские земли наполовину обезлюдели. И это сильно облегчает немцам дело мирного завоевания Польши.

У польских королей выпрашиваются грамоты на заселение целых городских кварталов, больших сельских волостей переселенцами из-за Лабы, ставшей уже Эльбою. Появляются чисто немецкие сельские поселения, быстро растет число немецких купцов и ремесленников в городах. В течение ХІІI века право на полное внутреннее самоуправление предоставлено двадцати семи немецким городским поселениям. За это же время возникают сорок немецких деревень.

Бурно протекает германизация польского Шлёнзка. При дворе силезских князей, быстро и совершенно онемеченных через браки с немецкими принцессами, господствуют немецкий язык и немецкие порядки. Для немецких крестьян-колонистов создаются особые льготы, они не знают натуральных повинностей, тогда как польские хлопы ими переобременены. Что же удивительного в том, что польские деревни в Силезии хиреют, а немецкие процветают?

К 1270 году, после татарского набега и усиленной немецкой колонизации, в Силезии уже 1500 немецких деревень, а большие города все совершенно онемечены.

Очень сходно развиваются события и в Чехии.

***

«Мирное» и «тихое» немецкое проникновение в Польшу и Чехию не всегда было тихим и мирным. Спрятавший когти заэльбский хищник зорко следил за намеченной жертвой. И стоило ему только заметить слабость славянского партнера — он наносил тяжелый удар лапой. Обильной кровью приходилось расплачиваться тогда польскому и чешскому государствам. Немецких владетельных принцев всегда поднимало на военные предприятия зрелище внутренних славянских смут и междоусобий, столь частых особенно в Польше.

В 1278 году чешский король Пшемысл-Оттокар II обратился с письмом к польским князьям:

«Много имеется причин, которые должны бы склонить вас к оказанию нам помощи. Ведь если, чего боже упаси, придавит нас ярмо Римской Империи, то ненасытная алчность тевтонов от этого лишь усилится и преступная длань их прострется и на вашу страну. Мы для вас и для вашей земли служим передовым оплотом. Если этот оплот — Сохрани боже! — не выдержит натиска, то вам и народу вашему грозят страшные бедствия. Неудержимая жадность к добыче не позволит немцам остановиться. Покоривши нас, они бросятся в польские пределы и наложат на вас невыносимый гнет своей тирании. Какая жалкая участь постигнет тогда все ненавистное немцам множество вашего народа! Какое тяжкое рабство пригнетет свободную ныне Польшу! Сколько кровавых ужасов придется претерпеть всему польскому народу! Воистину необходимо бодрствовать! И еще не всё мы написали. Несчастий, коих вам надо опасаться, больше, чем слов, которыми можно было бы их описать. А потому идите на помощь нам, идите!»

Письмо это писал старый, в недавнем прошлом верный друг и помощник немцев. Подобно отцу своему и деду, Пшемысл во все свое царствование опирался на немцев, всячески им покровительствовал, заселял немцами Чехию. Но лицемерный друг, император Священной Римской империи Рудольф Габсбургский, сумел ловко воспользоваться слабостью Пшемысла. Он отторг у него Австрию со Штирией и Крайной, а самую Чехию заставил Пшемысла вымаливать себе в лен, кланяясь Рудольфу земно.

Пшемысл постиг тогда всю гибельность своей дружбы с тевтонами. Для него оставалось одно лишь решение: возобновить давно забытую чешскими королями политику славянского единения, вновь сблизиться с Польшей и совместными силами ударить на агрессора.

Пшемыслу удалось заключить славянский военный союз. Польские князья из Малой и Великой Польши и из Силезии привели в Чехию много ратных людей. Под знамена короля стало около тридцати тысяч воинов. С ними Пшемысл выступил в поход на императора Рудольфа, располагавшего значительно большими силами. Летом 1278 года противники сошлись у Дюрренкрута. И здесь чешско-польское войско понесло страшное поражение, а сам Пшемысл погиб в жестокой сече.

Это был скорбный день в истории славянства. Дюрренкрут надолго ослабил силы чехов.

***

В истории Европы трудно найти движение такого постоянства и длительности, как агрессивный натиск немецкого авантюристичного дворянства на славянский восток. Агрессия эта пролегает черной лентой через несколько столетий.

Во второй мировой войне, возникшей «…как неизбежный результат развития мировых экономических и политических сил на базе современного монополистического капитализма[19], немецкие фашисты — «…партия империалистов, притом наиболее хищнических и разбойничьих империалистов среди всех империалистов мира»[20] — и их вождь, провозгласивший, что «мы должны прежде всего вытеснить и истребить славянские народы», пытались возродить эти разбойничьи традиции.

Этот поход за мировое господство окончился бесславно, а конец Гитлера может послужить поучительным примером для всех возможных последователей его идей.

История же самого Ордена крестоносцев — это история грабителей и разбоя.

Гитлер в крикливых речах часто восхвалял «подвиги» тевтонских рыцарей: «Мы начнем теперь с того, на чем они остановились».

Первое появление Орденских Братьев на берегах Балтики казалось событием скромным, мало приметным. Едва ли польские воеводы и литовские князья, поглощенные внутренними спорами, уделили ему сколько-нибудь внимания.

Польский летописец повествует, как летом 1231 года в Хелминщине, на левом берегу Вислы, показались семь тевтонских всадников. На высоком речном обрыве, в ветвях столетнего дуба, угнездили они свою сторожевую вышку, а дуб опоясали валом и рвом. Так возник на польской земле первый бастион крестоносцев. Они назвали его Фогельзангом, что по-немецки значит «пенье птицы». Отсюда, от этого дуба, взлетел тевтонский коршун и, широко распластав крылья, пустился в стремительный полет.

В 1226 году владетель окраинной Мазовии князь Конрад обратился с предложением к Герману фон Зальца, Великому магистру Тевтонского ордена крестоносцев — военно-религиозного союза рыцарей-монахов, созданного за тридцать пять лет до того. Конрад предлагал крестоносцам поселиться у него на Хелминщине и охранять пределы княжества с севера.

Дела Ордена в Палестине шли из рук вон плохо. Уже ясно было, что непрошенных «освободителей» скоро вышвырнут оттуда вон. Да к тому же и начальный пыл крестовых походов успел сильно поостыть.

Фон Зальца направил было в 1211 году своих вооруженных монахов по приглашению венгерского короля Андрея II в Венгрию. Андрею была нужна помощь против половцев, разорявших Трансильванию. Но когда Андрей увидел, что его гости не склонны довольствоваться отведенным им округом, а норовят создать в венгерских пределах большое собственное немецкое государство, он не замедлил попросить Орден убраться из Венгрии.

«Недоразумение» с Венгрией случилось за год до получения приглашения от Конрада. За предложение мазовецкого князя Великий магистр гонимого отовсюду Ордена ухватился, как утопающий за брошенный ему спасательный круг.

Хитрый фон Зальца сумел извлечь урок из печального опыта Палестины и Венгрии. Прежде чем обосноваться в Мазовии, он стал «оформлять» свои права у светского и духовного владык Европы — императора и папы. У немецкого императора Фридриха II Великий магистр получил грамоту на вечное владение предложенной ему самим Конрадом Хелминской землей да, сверх того, на все будущие завоевания в землях пруссов. Не довольствуясь этим, фон Зальца обратился к папе Григорию IX. Папа особой буллой объявил языческую Пруссию владением святого Петра и тут же передал ее Тевтонскому ордену в ленное владение.

Такова дипломатическая предистория появления тевтонских рыцарей на берегах Вислы.

Когда к передовому отряду пришло подкрепление, рыцари-монахи переправились через Вислу и напали на старое польско-литовское поселение Торунь. Часть жителей перебили, оставшихся обратили в рабство. Руками рабов был возведен первый укрепленный замок крестоносцев — Торн.

Двигаясь вниз вдоль Вислы правым ее берегом, крестоносцы добрались в 1231 году до большого прусского города Хелмно. Снова погром, резня, насильственное крещение чудом спасшихся пруссов — и на свет появился второй тевтонский замок, Кульм.

Далее крестоносцы занялись «успокоением» всей области между Торунью и Хелмно. Дело это в руках опытных мастеров пошло так успешно, что сразу освободились обширные пространства для немецких колонистов. Замки Торн и Кульм опоясали городские стены. Так на низовьях Вислы стали твердой ногой два первых орденских города.

В последующем события развивались с поистине головокружительной быстротой. Как и всегда при восточных немецких походах, за дело принялись локаторы-вербовщики. В новозавоеванную Пруссию потянулся нескончаемый поток немецких крестьян, ремесленников, купцов. Повсюду стали возводить замки, закладывать на пепелищах сожженных прусских посадов новые города. Вся страна покрылась россыпью немецких деревень.

В 1233 году крестоносцы в жестоком бою раздавили сопротивление пруссов, пытавшихся не пропустить во внутренние пределы родного края закованных в медь, не знающих пощады чужестранцев. После этой победы перед агрессором лежала беззащитной вся территория обреченного на гибель племени.

Несколькими колоннами крестоносцы теперь врубаются глубоко на восток.

Вдоль берега Балтики, в южном и западном направлении, навстречу тевтонским головорезам со знаками креста на плащах, движутся рыцари другого немецкого монашеского ордена, завоеватели с вышитыми на рукавах крестом и мечом. Это орден Меченосцев или Ливонских рыцарей. Они прибыли из-за моря, из Любека — прежнего славянского Буковца, угнездились в землях эстов и ливов, построили Ригу и Ревель. Отсюда меченосцы лавиной катятся по землям литовцев.

В угаре легких побед ливонцы пробуют двинуться от Ревеля на восток, чтобы на ходу прихватить русские пограничные области. Но в 1242 году Александр Невский встречает непрошенных гостей у порога русского дома — на льду Чудского озера — и отбивает у них надолго охоту соваться в эту сторону. «Прохвосты были окончательно отброшены от русской границы»[21].

Крестоносцам и и ливонцам больше всего играли на рука нескончаемые раздоры литовских племен. Как справедливо замечает Маркс, «если бы эти племена были единодушны, то христианско-германская скотская культура была бы вышвырнута вон»[22].

Иногда, правда — очень редко, такого единения удавалось достигнуть. И хотя тевтоны включали в свои ряды в таких случаях даже новообращенных рабов, им приходилось туго. Так, «литовский князь Миндове или Мендог в союзе с русскими и курами[23] разбивает при Дурбене войско немецких псов-рыцарей (Reitershund) и подчиненных им и обращенных в христианство ливов и пруссов, так что большая часть этой сволочи была истреблена»[24].

В 1237 году, через шесть лет после первого появления их на низовьях Вислы, отряды крестоносцев соединяются с отрядами Ливонских рыцарей у устья Немана. Ливонский орден вливается в более мощный орден Крестоносцев. Это дает начало единой немецкой военно-политической и государственной организации, разросшейся, подобно раковой опухоли, от Вислы и до Финского залива.

В последующие годы монахи-рыцари заняты «успокоением» завоеванных ими пространств. В орденском государстве карательные походы против пруссов и жмудинов следуют один за другим. Пускаются в ход испытанные приемы. Яркое описание подлых уловок поработителей мы находим у Маркса: «Восстание пруссов; по приказу папы у них отнимали их детей, чтобы воспитывать из них «христианских янычар» и сохранять, как заложников. Бедняги, по закону возмездия, совершали, конечно, «зверства»; тогда начался вой попов и слащаво-шарлатанская болтовня (Rührgesalbader) по поводу «дикого варварства»; вследствие чего толпы немецких варваров-болванов двинулись в Пруссию; многолетняя кровопролитная борьба»[25].

В шестидесятых и семидесятых годах XIII века восстания пруссов следуют одно за другим. То были трагические неуемные вспышки отчаяния. Орденская братия пользовалась этими восстаниями как предлогом к беспощадному истреблению коренных жителей — уничтожали деревню за деревней, город за городом.

Папа Климент V, и тот ужасался деяниям своих вооруженных монахов. Он писал: «Даже грудным младенцам, над которыми и язычники сжалились бы, немцы не давали пощады».

Спасшихся от гибели пруссов ставили вне закона. Орденский указ запрещал им занятие каким бы то ни было ремеслом. Земля, перешедшая в немецкие руки, не могла уже никогда быть приобретенной ни пруссом, ни славянином. Прусс, застигнутый на дороге вдали от селения, подлежал немедленной казни.

Все эти меры успешно делали злое дело. К концу XIV века в Орденской Пруссии насчитывалось уже 93 немецких города и 1 400 немецких деревень.

***

Под боком у Польши зародилось и стремительно выросло новое государство — сильное, агрессивное. Как же смотрели на это польские князья?

После первых успехов Ордена пограничные куявские и мазовецкие владетели испытали поначалу даже чувство облегчения: наконец-то покончено с набегами пруссов! Были и другие причины быть довольными: в растущих, как грибы после дождя, орденских городах находилось место и для польских выселенцев — торговцев и ремесленников. Правда, там они не получали прав горожан до тех пор, пока не онемечивались. Нередко им разрешалось селиться только вне городских стен. Но торговля в орденских городах развивалась бурно, и возможность обосноваться в Орденской Пруссии ценилась высоко.

Однако по мере того как шли годы, польско-орденские отношения все ухудшались. Ввозная и вывозная торговля всей Польши постепенно подпадала под тяжелую руку Ордена. Орденские города легли на путях польской торговли с заморскими странами. Высокие пошлины, установленные Орденом, заставляли переходить к торговле через посредников — купцов орденских городов. При этом вся выгода доставалась посредникам. А к началу XIV века вывоз хлеба и леса, ввоз иностранных металлов, тканей и пряностей играл уже первостепенную роль в хозяйственной жизни Польши.

Пока Восточное Поморье с Гданьском оставалось свободным от контроля Ордена, положение было еще терпимо. Но в 1308 году Великий магистр овладел и этим отрезком балтийского берега. Восточное Поморье стало Орденской Помереллией. Земли государства крестоносцев сомкнулись с немецкой империей, и все балтийское побережье — от Дании до Финского залива — попало в руки немцев. Тем самым Польское королевство и огромная Литва оказались отгороженными от Балтики сплошной немецкой стеной.

На путях к морю, ведущих из польских и литовских областей, так же как из русских торговых республик Пскова и Новгорода, прочно обосновался-тевтонский хищник. Он занялся теперь доходным делом — выжиманием хозяйственных соков из славянского и литовского «хинтерланда»[26]. «Старшие сыновья немецкого дворянства владели своими родовыми поместьями, младшие братья обогащались в славянских странах, а совместно дворянство это господствует от Эльбы до Новгорода и от Балтийского моря до Польши и Силезии»[27].

К концу XIV века орденское государство успело расширить свои границы уже за счет самой Польши, не выходившей из состояния внутренней анархии. Ряд войн, несчастных для польского оружия, отдал в руки Ордена Добжынскую и Михаловскую земли и часть Куявии.

Так острие тевтонской военной агрессии стало постепенно поворачиваться в сторону самой Польши.

Грозное положение создалось и для Литвы, успевшей потерять в непрестанных «малых войнах» с Орденом лучшие свои области у Немана.

Орден Крестоносцев вырастал в государство, пожалуй, более сильное и значительно более богатое, нежели Польша или Великое Княжество Литовское.

Казалось, недалеко уже до повторения трагических событий, разыгравшихся два века назад между Лабой и Одрой.

Теперь цели Ордена простирались очень далеко. Великому магистру из его столицы — прусского Мальборга (Маркенбурга) — виделся уже близкий конец Литвы, растерявшейся от непрестанных поражений, обескровленной. А там, предвкушал он, пробьет последний час и для Польши, этой «славянской слякоти, в которой так обидно долго увязали ноги немецкого воина». Тогда, но только тогда можно будет выйти к тучным степям Приднепровья и обратить, наконец, немецкое оружие и против далекой Московии… Орден воздвигнет на востоке новую германскую империю, просторнее и богаче старой…

Радужные перспективы рисовались главарям Ордена. Но им не суждено было воплотиться в действительность. История истребления балтийско-полабских племен и пруссов не повторилась.

На этот раз помешала Польша.

Порознь Польша и Литва были слабее немецкого насильника. Вместе они могли рассчитывать одолеть его. И вот эти две страны объединились перед лицом общего беспощадного врага: С того дня, как брак литовского князя Ягайлы с наследницей польского престола Ядвигой соединил Литовское княжество с Польским королевством в тесной унии, и для заправил Ордена и для владетелей Польши стало ясно, что близится схватка, которой суждено будет надолго вперед определить судьбы славянства.

Летом 1410 года южные границы орденских владений перешла огромная польско-литовская рать. Ягайло вел тридцать тысяч польских рыцарей и обученных воинскому делу «хлопов» из Великой и Малой Польши и из Мазовии, а также десятки хоругвей[28] Червонной Руси — украинцев Львова, Перемышля, Галича.

Еще более внушительные силы стали под знамена великого князя Литовского Витовта, двоюродного брата Ягайлы. Здесь были литвины из всех углов обширного княжества — из земель Виленской, Трежской и Ковенской — и закаленные в ратном деле русские, белорусские и украинские полки, пришедшие на зов Витовта из-под Полоцка, Смоленска, Новгорода, Брянска, Старо дуба, Киева, Луцка, Владимира, Витебска, Пинска, Новогрудка, Кременца.

Не упустивший ни одной возможности пополнить свои ряды, Ягайло навербовал в Чехии, Моравии, Силезии около десяти тысяч наемных солдат. А Витовт призвал на помощь легкую татарскую кавалерию из — союзной Литве далекой Золотой Орды.

Никогда еще не видали ни в Польше, ни в Литве такой военной мощи. Славянский восток и славянский запад выставили в грозную годину лучших своих бойцов, чтобы померяться силами с вековечным врагом.

А Великий магистр Ульрих фон Юнгинген вел навстречу Ягайле несметное число рыцарей всех стран запада — Германии, Франции, Англии и Швейцарии. Лихорадочно готовясь к решающей схватке, фон Юнгинген не поскупился уплатить императору Сигизмунду сорок тысяч золотых дукатов за то, чтобы тот немедленно вторгся с венгерской кавалерией в Польшу через южные ее границы. Немало денег потратил он и на вербовку наемников. До дна вычерпал Великий магистр золото из орденской казны, призвал в войско всех своих крестоносцев до единого, ибо знал он, что ставка в этой войне — самое существование Ордена.

Историки по-разному оценивают силы обеих армий. Некоторые определяли польско-литовскую рать в 130 тысяч бойцов, а тевтонскую — в 80 тысяч. Это, надо думать, преувеличенные цифры.

Две армии, как две лавины, столкнулись у орденской деревни Грюнвальд 15 июля 1410 года. Перевес в долгой боевой страде — от восхода до заката солнца — склонялся не раз то в одну, то в другую сторону. К вечеру немцы уверовали в близкую свою победу и даже затянули благодарственный гимн.

Но тут сразу все переменилось. Вождь славянско-литовского войска Витовт вывел из леса запасные хоругви. А через полчаса на истомленных боем немцев обрушилась литовско-татарская конница, взявшая неприятеля в железное кольцо.

Память об этом побоище сохранилась у немцев надолго — на сотни лет. Из «непобедимых» тевтонских рядов мало кому удалось спастись бегством. Половина была перебита, остальные попали в плен. На бранном поле валялось тело Великого магистра и рядом с ним лежал маршал Ордена. Монахи-рыцари пали почти все. Уйти удалось лишь пятнадцати!

Если бы Ягайло и Витовт, не мешкая, ринулись в глубь орденских владений, вся страна оказалась бы в их руках. Но победители оставались на Грюнвальдском поле три долгих дня — так в средние века подобало отмечать свое военное торжество. В сторону Мальборга выступили только на четвертый день.

На пути к орденской столице польско-литовское войско встречали бурмистры городов и сел, коменданты крепостей с ключами на бархатных подушках. Население изъявляло полную покорность, а порой и непритворную радость. Не только поляки, но и немецкие купцы и ремесленники готовы были принять новых хозяев: все они жили от торговли с Польшей и Литвой.

Отворили ворота Торунь, Хелмно, Свече, Гнев, Тчево, Новая Бродница, Эльблонг и Гданьск. Но когда Ягайло подошел к мощным бастионам Мальборга, его встретило ожесточенное сопротивление— крестоносцы успели организовать защиту. Шестьдесят пять дней прошло в тщетных усилиях сломить отчаянное упорство запершихся в крепости. Мальборг не сдавался.

В это время Ягайло получил известие, что венгры вторглись в Польшу и грабят уже окрестности Кракова.

Скрепя сердце приходилось снимать осаду и заключать хотя бы худой мир.

Мир 1411 года с новым Великим магистром, фон Плауэном, мог бы внушить мысль, что грюнвальдская победа одержана была впустую — так смехотворны были условия его. Польша получала обратно Добжынскую землю, Литва — Жмудь, да еще Орден обязался уплатить Ягайле сто тысяч коп[29] пражских грошей. И это все!

Заносчивый фон Плауэн воспрянул было духом. В письме своем к германскому императору он размечтался уже о времени, когда «старый обычай польский и злость польская будут уничтожены и искоренены так основательно, чтобы никогда более и не ожили».

Но тевтонское фанфаронство неспособно оказалось изменить главного. На Грюнвальдском поле Орден получил смертельную рану. Польско-литовский удар перешиб ему хребет.

Ягайло смотрел на мир 1411 года, как на вынужденное короткое перемирие. Добить Орден — заветная цель Ягайлы. Уже в 1414 году он снова берется за оружие, а в 1422 году выступает в третий поход на крестоносцев. На этот раз ему на помощь приходят даже московские и тверские полки.

Эти «малые войны» не приносят полякам решающей победы, по они вконец расшатывают то, что осталось еще живого в государственном организме Ордена.

После смерти Ягайлы в 1434 году крестоносцы перевели дух. Их положение плачевно. Орденская казна пуста. Совсем померкла в Западной Европе и даже в немецких землях былая слава монахов-рыцарей.

Но опаснее всего для главарей Ордена положение в их собственных городах и селах. Население перестало бояться свирепых репрессий. Громко проявляло оно свое недовольство незаконными поборами, бессудными казнями, распутной жизнью монахов-рыцарей. Купцы не переставали жаловаться: из-за несчастных войн с Польшей совсем упала торговля. Ремесленники не хотели более платить высоких налогов. А поляки-дворяне в Хелминщине явно тянули в сторону Польши. Брожение среди подданных угрожающе возросло, когда во главе недовольных стали два тайных союза — Прусский Союз, остро враждебный правящим Орденским Братьям, и Союз Ящерицы, требовавший присоединения Пруссии к Польше.

Сын Ягайлы польский король Казимир принимает посланцев обоих союзов. Ему предлагают включить все орденские земли в Польское королевство. Ставят одно только условие — сохранить за прусскими городами их торговые вольности и льготы. Казимир долго колеблется, но в конце концов обещает всеми силами поддержать борьбу за вольность Пруссии.

В феврале 1454 года над краем забушевала буря. Вооруженные отряды захватили Торунский замок. На его башне запылал костер первой победы. Скоро со всех сторон загорелись ответные огни.

Повстанцы в короткий срок завладели пятьюдесятью шестью городами и замками. Наемники Великого магистра удерживали еще Мальборг, Штум и Хойницы. Затем сдался Штум и пала столица Ордена. Но крестоносцы сумели крепко зацепиться за Хойницы. И под стенами этого города они нанесли тяжкое поражение польским войскам.

Так началась Тринадцатилетняя война Польши с Орденом. Она стоила прусскому населению безмерных страданий и жертв. В ней погибло около трехсот тысяч людей. Но Казимир сумел довести дело до конца.

В 1466 году вконец истощенный Орден взмолился о мире. Казимир потребовал Великого магистра к себе в ставку в Торунь. И Орден вкупе с папским легатом разыграли комедию, за которую впоследствии дорого заплатили и Польша и Пруссия. Великий магистр Людвиг фон Эрлихсгаузен явился в Торунь в одежде нищего и с притворными рыданиями припал к стопам Казимира. Тут папский легат и прелаты начали наперебой чуть ли не требовать от польского короля выказать себя добрым «сыном церкви, явить христианское милосердие к побежденному.

Казимир одержал над Орденом полную победу. Он мог занять все орденские земли и навсегда изгнать крестоносцев из Пруссии. Но король-победитель не сумел устоять против давления церкви и совершил огромную политическую ошибку — он присоединил к Польше только Западную Пруссию, а восточную ее часть согласился оставить в лен Ордену,

***

Бессмертный преобразователь человеческих представлений о вселенной, гениальный славянин Николай Коперник родился в Пруссии через семь лет после окончания Тринадцатилетней прусской войны. Всю жизнь прожил он под знаком борьбы славянства с тевтонским натиском. Больше того — ему довелось вооружить мечом свою непривычную к ратному делу руку и внести свою долю отваги в эту героическую борьбу.

Чтобы увидеть образ Коперника, великого сына Польши, в верном свете, необходимо ясно представить себе исторический фон, на котором протекла его жизнь и жизнь его предков.

***

Закаляясь в горниле непрестанных войн, средневековая Польша постепенно становилась большим, сильным государством.

В прошлое уходили времена родовой демократии, когда пахотные земли обрабатывали вольные крестьяне-кмети, а дела княжества решали народные веча. В стране все большую силу забирали военные сподвижники князя, предводители его отрядов — воеводы, бароны.

Стремясь удержать на своей службе ближайших соратников, рассчитывая щедростью обуздать их своеволие и вероломство, князь — верховный воевода — одаривал баронов и воевод землями. Существенно важна была дли него и верная помощь высшего духовенства — представителей могущества римского папы, испытанных дипломатов и единственных тогда грамотеев. Преданность епископов и прелатов князь покупал тем же средством — жаловал им богатые земли.

Так в стране вырастала земельная аристократия. Уже к началу XII века почти все земли Польши, как коренные, так и присоединенные к ней силою меча, были поделены между феодалами светскими и духовными.

Вотчины владетельных баронов, земли монастырей и епископств не уступали подчас в размерах владениям самого князя. В своих уделах феодальные магнаты чинили суд и расправу над хлопами и посадскими, набирали из тяглого люда собственное войско, содержали при своем дворе служилых дворян-рыцарей, заключали меж собою военные союзы.

Все хозяйственные потребности самого феодала и его челяди удовлетворялись производством внутри вотчины, представлявшей собою замкнутое натуральное хозяйство.