Девушка Лаки

Лаки нахмурился и отступил назад.

– Серена, прекрати.

– Что я должна прекратить? – Она выгнула дугой бровь. – Прекратить думать о тебе? Выбросить тебя из головы? Притворяться, будто никогда не любила тебя? Ты этого от меня ждешь, Лаки? Делать вид, будто ты никогда не говорил мне, что любишь меня?

– Я с самого начала говорил тебе, чем все это для нас закончится.

Серена подняла руки, как будто отгораживаясь от его слов. Обида накатила на нее, словно штормовой вал, гулкими ударами отдаваясь в висках.

– Только попробуй сказать мне это снова. Честное слово, меня вырвет! Ни о чем мы с тобой не договаривались. Мне все равно, сколько мы были вместе – несколько дней или недель. Ведь то, что было между нами, не сводится к сексу. Это нечто гораздо большее. И ты сам это прекрасно знаешь!

– Я знаю одно: ничего из этого не выйдет, – ответил он, сопроводив свои слова полным ярости взглядом.

Серена в упор посмотрела на Лаки, ничуть не уступая ему в упрямстве.

– Это потому, что тебе так удобней.

Лаки резко развернулся. Было видно, что в нем клокочет злость. Он вскинул руки, как будто приготовится кого-то придушить. Эта женщина специально все осложняет! Она нарочно отказывается посмотреть правде в глаза, а правда эта говорит следующее: смирись и отойди в сторону. Но нет, ей необходимо разложить их на мелкие части, проанализировать и попытаться найти лекарство.

– Черт побери, Серена, ты ведь видела, что случилось там прошлой ночью, – натянуто произнес Лаки, уставившись куда-то в пол, как будто ему было стыдно заглянуть ей в глаза. – Неужели ты хотела бы себе такого мужа? Кто поручится, что в следующий раз я не сорвусь?

– Можешь не рассказывать. Я все видела, – мягко ответила Серена, мечтая лишь об одном: снова оказаться в его объятиях. – И я видела, как ты поборол себя. Ты спас мне жизнь. Я видела, как потом ты заботился обо мне, я присутствовала при том, я помню, как ты ласкал меня… Пойми, Лаки, то, что случилось с Уиллисом, никак не влияет на мою любовь к тебе. Более того, заставляет меня любить тебя еще сильнее.

Но Лаки упрямо тряхнул головой и принялся нервно расхаживать из угла в угол.

– Это не любовь. Это жалость. Я прекрасно понимаю, Серена, что ты видишь, когда смотришь на меня – полусумасшедшего авантюриста без гроша в кармане, который не в состоянии позаботиться о самом себе.

– Черт побери, Лаки Дюсе! – выкрикнула Серена и, подойдя к нему, схватила за пояс джинсов, не давая ему уйти. Лицо – все в царапинах и синяках – было перекошено гневом, глаза сверкали яростью. – Я была бы тебе благодарна, если бы ты перестал заниматься передергиванием моих чувств. Я не питаю к тебе никакой жалости. Это ты жалеешь сам себя. Ты гордый упрямец, тебе страшно подумать о том, что ты далек от совершенства, что у тебя, как и у всех, имеются недостатки и страхи. Да, ты подчас выводишь меня из себя, но я люблю тебя. Ты сильный, ты добрый, ты нежный, хотя и пытаешься казаться другим. А еще ты любишь меня. И даже не пытайся утверждать обратное.

Он понимал, как должен был поступить. Но не смог. Не смог посмотреть на это прекрасное, хотя и все в синяках, лицо и сказать, что не любит ее. Потому что любил, любил больше собственной жизни. Чего он не мог – так это дать ей то, что она заслуживала.

– Я не могу дать тебе ту жизнь, которой ты достойна.

– Я достойна иметь любимого мужчину.

– Я живу посреди болота, – упирался Лаки. – Я ненавижу людей. Мне везет, если я могу прожить день, не напившись. Какое будущее ждет тебя со мной? Что я могу предложить тебе, Серена?

Ее ответ был прост, но разил наповал:

– Твое сердце.

Лаки закрыл глаза, как будто ему было больно.

– Только не говори мне, что у тебя его нет. Тебе просто страшно с ним расстаться, – заявила Серена, чувствуя, как к глазам вновь подступают слезы, а в горле застрял комок. – Лаки, я прекрасно знаю, что такое страх, – прошептала она.

Он тряхнул головой и лишь сильнее стиснул зубы, отказываясь посмотреть ей в глаза.

– Да, – продолжала Серена и заглянула ему в глаза. В ее собственных читалась мольба. – Я знаю, что это такое. Знаю, как страх способен захватить человека в плен, сделать своим рабом. А еще я знаю, что могу помочь тебе его побороть, и не потому, что я дипломированный психолог, а как женщина, которая тебя любит.

– Мне нужно идти, – пробормотал Лаки, глядя куда-то в сторону. В эти минуты лицо его было похоже на каменную маску.

На плечи Серены тяжким грузом давило отчаяние. Этот упрямец не поддается ни на какие уговоры и, похоже, намерен вновь замкнуться в себе, отгородиться от нее стеной, запереть душу на все замки, как он это делал не раз в последние несколько дней, и любые уловки с ее стороны были бессильны сломить эту стену. Любовь – это все, что у нее оставалось. Лишь любовь способна стать тем ключиком, с помощью которого она сможет снять с него оковы прошлого.

– Ты ничего не добьешься тем, что будешь прятаться от окружающего мира, – сказала Серена с грустью в голосе. – Ты хороший человек, сильный, талантливый. Ты способен дать многое и мне, и другим людям, если только прекратишь бегать от самого себя.

– Отпусти меня, Серена, – негромко отозвался он. – Так будет лучше тебе самой.

Она отступила от него и гордо вскинула подбородок, как будто это могло помочь ей побороть слезы.

– Ты думаешь, что делаешь это ради меня? Какое, однако, благородство с твоей стороны. Только в него почему-то верится с трудом. Да и мне оно не нужно. Я хочу быть вместе с тобой. Вместе мы могли бы добиться гораздо большего, нежели ты готов мне дать. Как только ты примиришься с этим, тотчас скажи мне. Я буду ждать.

Лаки резко посмотрел в ее сторону.

– А разве ты не собираешься назад в Чарльстон?

– Нет.

Еще мгновение назад у Серены не было ответа на этот вопрос, и вот теперь он у нее есть – единственное и окончательное решение, потому что ничто другое ее не устраивало.

– На какое-то время мне, конечно, придется вернуться туда, чтобы уладить некоторые дела. Но только и всего. Мой дом – Шансон-дю-Терр. Здесь мои корни. Я не могу бросить его на произвол судьбы. Думаю, мне пора принять себя той, кто я такая, а не той, кем я пытаюсь казаться в Чарльстоне. Сколько можно трусить?.. Ты помог мне понять, где мое место, кто я на самом деле.

Сказав эти слова, она выразительно посмотрела на него и зашагала к двери.

В дверном проеме показалась голова помощника шерифа.

– Эй, Лаки, лодка уже ждет. Ты готов?

Серена остановилась на минуту в надежде услышать, что он скажет в ответ, как будто тем самым он ответил бы и на ее вопрос. Но Лаки медлил.

– Да, – произнес он наконец каким-то убитым голосом. – Думаю, нам пора.

Глава 20

– Серена, это ты? – раздался из глубин кабинета трубный глас Гиффорда.

Серена, с чемоданом в руке, остановилась рядом с открытой дверью.

– Да, Гифф, это я, – устало отозвалась она.

– Эй, мисс Рена! – обратился к ней дед, сидя в кожаном кресле, и даже поднял в приветственном жесте чашку кофе. – Я рад, что ты вернулась.

– Спасибо, дедушка.

Ей так хотелось сказать, что она рада своему возращению в родной дом, но в данный момент ею владела одна лишь усталость. Боже, с каким удовольствием она свернулась бы калачиком на восточном ковре между двумя псами и проспала бы целую неделю, а то и две-три. Оба пса подняли головы и вопросительно посмотрели на нее. Один даже негромко тявкнул, после чего лениво перевернулся на бок, как будто лай отнял у него последние силы.

Гиффорд отложил документы и вышел из-за стола ей навстречу. Вид у него был здоровый, бодрый и, как обычно, задиристый. На щеках играл легкий румянец. В глазах светились ум и проницательность. Седые волосы были всклокочены – старик явно не раз за утро причесывал их пятерней.

– Где тебя носило, черт побери? – потребовал он ответ. – Ты должна была вернуться два часа назад. Одиль ждала тебя к ужину и до самой последней минуты не накрывала на стол.

– Извини, дедушка. Мой рейс опоздал.

– А что, в Чарльстоне нет телефонов? – парировал Гиффорд со свойственным ему сарказмом и неодобрительно посмотрел на внучку. Затем, взяв у нее из рук чемоданы, зашагал с ними по коридору.

Серене осталось лишь, собрав последние силы, пуститься за ним следом. Деду уже почти восемьдесят, но по части энергии он даст ей фору на сто очков вперед. Просто поразительно!

Гиффорд остановился у дверей ее комнаты и поставил чемоданы на пол.

– Я уже было испугался, что своим ворчанием отбил у тебя всякое желание возвращаться сюда, – проворчал он, распрямляя спину, и посмотрел ей в глаза. Его собственные светились любовью и теплотой. Дед словно просил у нее прощения.

– Нет, – улыбнулась Серена. – Ничего ты не отбивал, старый ворчун. Да и я не из пугливых.

– Что верно, то верно, – согласился Гиффорд и гордо расправил плечи. – Еще бы, ведь ты носишь фамилию Шеридан! Иначе и быть не может.

Он вновь окинул ее пристальным взглядом и отрешенно вздохнул. Затем поднял старые, морщинистые руки и положил ей на плечи.

– Я рад, что ты вернулась, Серена. Знаю, это я втянул тебя в эту авантюру, но ведь тебе никто не мешал сказать «нет». И все же ты этого не сделала. Я рад.

Серена обхватила деда за талию и прижала к себе. То, что они пережили, коренным образом изменило их отношения, причем не в лучшую сторону; однако, когда все вновь вернулось на круги своя, самое главное в них осталось неизменным.

– Я люблю тебя, дед, – прошептала она, отстраняясь от него.

Гиффорд покраснел и уставился себе под ноги, как будто устыдившись столь откровенным признанием.

– Собираешься охотиться за этим великаном-каджуном? – ни с того ни с сего спросил он.

Этот неожиданный вопрос застал Серену врасплох – у нее не было даже мгновения на то, чтобы придумать правдоподобную отговорку. Вместо ответа она лишь покачала головой и перевела взгляд на пол, опасаясь посмотреть деду в глаза. Тот, с его проницательностью, сразу все поймет.

– В чем дело? Или ты считаешь, что он тебе не пара, потому что не носит дорогих костюмов, шелковых галстуков и не читает «Уолл-стрит джорнэл»?

Реплика деда вернула Серене боевой дух. Она гордо вскинула подбородок и сердито посмотрела на Гиффорда, однако мгновенно поняла: он в очередной раз подначивает ее, как то за ним водится.

– Неправда, и ты сам это прекрасно знаешь, – спокойно ответила она.

– Да, ему несладко пришлось. Но Лаки хороший парень, – ворчливо заметил Гиффорд.

– Я знаю. Может, в один прекрасный день он и сам это поймет. Я не могу заставить его в это поверить.

– Ты его любишь?

– Да.

Гиффорд нахмурился, и его кустистые брови сошлись на переносице.

– То есть он тебе нравится, но вести на него охоту ты не намерена.

– Дед, речь идет о человеческих отношениях, а не об охоте, – сухо возразила Серена. – Я же не могу явиться на болота, вооруженная ружьем, и силой заставить его переехать ко мне. Не в моей власти и не в моих силах притащить его сюда, в этот дом. И вообще, как можно заставить человека полюбить тебя? На Лаки давит груз прошлого. Есть вещи, с которыми он должен разобраться сам. А когда он разберется – при условии, что это произойдет, – может, тогда он поймет, что нам хорошо вместе.

– Что ж, хотелось бы надеяться, – смягчился Гиффорд и задумчиво потер подбородок. – Лично мне было бы неприятно думать, что это я подтолкнул тебя в его объятия, чтобы ты потом страдала. Хотя, если честно, я не прочь обзавестись правнуками.

– Гиффорд! – возмущенно воскликнула Серена и слегка зарделась.

Впрочем, старик даже бровью не повел. В его глазах не было и капли раскаяния.

– Смотрю, ты вся извелась. Стала тощая, как последний щенок в помете, – заметил он, окидывая ее глазами с ног до головы. – Надо сказать Одили, чтобы она тебя как следует подкормила.

Серена лишь покачала головой:

– Не надо ее попусту беспокоить. Я поужинала в самолете.

В ответ на ее реплику Гиффорд презрительно фыркнул и направился по коридору в сторону кухни.

– Тоже мне, в самолете… Ту дрянь, какой там потчуют, я не скормил бы даже собственным псам.

Серена проводила его взглядом. Одной из причин, вынудивших ее вернуться домой, была ее убежденность в том, что после всего случившегося Гиффорд нуждается в ее присутствии. К счастью, похоже, она заблуждалась. Старик в состоянии прекрасно позаботиться о самом себе. А чтобы не испортить с ним отношения, ей самой придется жить в постоянном напряжении.

Серена занесла чемоданы в комнату. Здесь она сбросила с ног туфли, сняла слегка помявшийся дорожный костюм, надела домашний халат и решила разобрать вещи, прежде чем ее свалит усталость.

Делала она это медленно и как-то совсем механически. Впрочем, в последнее время все ее движения были механическими. Она жила как будто на автопилоте. Без всякого энтузиазма занималась ежедневными вещами. Умом, тем более умом дипломированного психолога, она понимала: рано или поздно эта летаргия пройдет. А пока ей остается лишь пережить это время, день за днем действуя подобно автомату. Разумеется, ничего хорошего в этом нет, но это лучше, чем ничего. В более философские моменты Серена размышляла о том, добавит ли собственный опыт ей эмпатии в общении с пациентами – при условии, что те у нее будут.

Она вернулась в Чарльстон, чтобы завершить все незавершенные дела, перенаправить пациентов другим психотерапевтам, продать квартиру и попрощаться с друзьями. Все это ей удалось без особых хлопот. Завтра она поедет в Лафайетт и начнет присматривать себе офис. По идее, ей полагалось с радостью и уверенностью смотреть в будущее, но – увы. Вместо них ею владело оцепенение, притуплявшее все ее чувства.

Слишком многое произошло в ее жизни за столь короткое время. Неудивительно, что она, не выдержав столь колоссальной эмоциональной нагрузки, как будто впала в спячку. Это не что иное, как защитный механизм. Казалось, нервы ее оголены и любое прикосновение к ним вызывает нестерпимую боль. Способность чувствовать возвращалась к ней лишь поздно вечером, когда она, усталая и одинокая, лежала не сомкнув глаз и пыталась отогнать от себя тяжкие мысли. Вот тогда они вновь обрушивались на нее высоковольтным зарядом душевной боли, которая, отступив, оставляла после себя лишь пустоту.

С момента кульминации событий в Шансон-дю-Терр прошел месяц. Впрочем, еще предстояли судебные слушания. Предполагалось, что показания должны дать Мейсон, Уиллис, Перре и Перри Дэвис, который, по сути дела, выступал в качестве посредника между Мейсоном и обоими головорезами. А вот Лен Берк отделался лишь легким испугом. К сожалению, не нашлось веских доказательств его причастности к преступлению. Алчность – не повод для судебных обвинений. Шелби во всем созналась сама и, как участница заговора, получила условный срок. Взяв с собой детей, она переехала к родителям Мейсона в Лафайетт. Кстати, тем удалось собрать для сына сумму залога, и теперь они были заняты тем, что пытались найти для него самого лучшего адвоката, какого только можно купить за деньги. Город полнился слухами о том, какие тайные сделки проворачиваются для того, чтобы замять скандал, однако никаких официальных заявлений пока сделано не было.

Серена поймала себя на том, что все это ей, в сущности, неинтересно. Ее было все равно, какое преступники получат наказание, какая будет назначена сумма ущерба. Потому что никакие деньги не способны вернуть утраченное доверие, компенсировать разочарование в людях. Ей хотелось лишь одного – поскорее забыть эту историю и жить дальше.

Гиффорд вновь поселился в Шансон-дю-Терр как полновластный хозяин поместья, как будто ничего не случилось. А если и случилось, то давно перешло в область туманных воспоминаний. Он уже планировал строительство нового сарая для сельскохозяйственной техники, не говоря уже о более мелких ежедневных делах. С Джеймсом Арно они уже начали подумывать о том, а не сделать ли лангустов новым источником дохода, помимо сахарного тростника.

Как то бывает, жизнь постепенно вернулась в обычное русло. Раны со временем затянулись, оставляя после себя почти невидимые глазу шрамы – по крайней мере, заметные лишь тем, кто сам все пережил.

Серена положила в комод последнюю стопку белья и задвинула ящик, а когда подняла глаза, то встретилась взглядом с собственным отражением в любимом зеркале. Что самое поразительное, внешне она ничуть не изменилась – на нее смотрело то же лицо, что и до всей этой истории. Даже царапины и синяки, оставленные той ужасной ночью на болотах, и те зажили и исчезли навсегда. Ей же почему-то казалось, что недавние события должны были оставить на ее лице неизгладимый след, который был бы виден всему миру. Но нет, если она и носила какие-то шрамы, то только шрамы душевные.

Лаки тогда уехал вместе с помощником шерифа, и с тех пор они не виделись. Он так и не вернулся к ней. Серену это задело за живое. Ей казалось, что сердце ее разбито, причем навеки. Она даже подумывала о том, а не отправиться ли ей на болота, чтобы первой напомнить ему о себе, однако в конце концов отказалась от этой затеи. С одной стороны, ей не хотелось его терять. С другой – она отлично понимала, что навязывать ему себя не стоит. Пусть он сам примет решение. Разве может она принудить его любить себя? Принудить мечтать о совместном будущем? Он сам должен понять, что без нее его жизнь пуста. Понять, что прятаться от мира – бесполезно, это не ответ на вопросы, которые ставит перед людьми жизнь.

Впрочем, вскоре она поняла, что никаких решений он принимать не намерен.

Возможно, она в нем ошиблась. Возможно, он вообще никогда ее не любил. Возможно, их близость была лишь мимолетной страстью, подогретой обстоятельствами, в которых они оба оказались. Возможно, она была единственной, к кому он испытывал нечто большее, нежели обыкновенную похоть. Возможно, она была единственной, кто ощущал эту душевную пустоту.

Выдвинув ящик комода, Серена вытащила выцветшую рабочую рубашку и тотчас отругала себя. Вот это уже ни к чему. Нормальные люди так не поступают. Более того, разве это поможет ей залечить душевные раны? Внутренний голос подсказывал ей, что торопиться не стоит – время, лучший лекарь, сделает свое дело. И никакой из известных ей методов психотерапии не способен изменить тот факт, что она по-прежнему любит Лаки Дюсе и что ей больно его потерять. Никакие сеансы, никакие консультации не способны изменить тот факт, что ей не хватает его, особенно по вечерам, когда она валится с ног от усталости; и как было бы здорово, если бы она могла положить голову ему на плечо! И поэтому руки ее сами тянулись к комоду, чтобы извлечь оттуда старую рабочую рубашку. Серена была бессильна их остановить, когда они подносили мягкую ткань к щеке и она вдыхала ее запах.

Не проходило и часа, чтобы она не думала о Лаки. Ей постоянно не давал покоя вопрос: интересно, а что он сейчас делает? По-прежнему гоняется за браконьерами? Все ли с ним в порядке? Она не могла выбросить его из головы и постоянно рисовала мысленные картины. Вот он работает шестом в своей пироге, которая неспешно плывет по протокам болот. А может, сидит у себя в студии и в задумчивости смотрит на холст? Она просто не могла не думать о нем. Ей постоянно хотелось знать, что он делает в эти минуты и, самое главное, скучает ли он по ней.

Лаки поступил так, как считал единственно правильным, если не сказать благородным. То есть оставил ее. Что тем более смешно, если учесть, с каким упорством он старался доказать ей, что ничего хорошего собой не представляет. Иногда ее это злило, стоило ей задуматься о нем. Кто он такой? Кто вообще давал ему право решать, что хорошо для нее, а что плохо? Но чаще наполняло душу болью и тоской – ведь Лаки считал себя недостойным ее любви. Иногда же она говорила себе, что, может, он действительно знает, как лучше, и она должна постараться забыть о нем и жить дальше так, как жила раньше. Увы, ей не хватало мужества сказать себе такие слова, особенно по ночам, когда она лежала в постели, не в силах сомкнуть глаз.

Прижав к себе старую синюю рубашку, Серена закрыла глаза и вздохнула. Боль тотчас же проникла за защитный барьер, который она возвела вокруг себя. Через открытую балконную дверь в комнату проникали ароматы и звуки ночи, а вместе с ними и воспоминания о тех мгновениях, когда в этой самой комнате они с Лаки предавались любви.

Никакой другой мужчина не заставлял ее чувствовать то, что она чувствовала с ним. Никто другой, кроме него, не смог пробить защитный панцирь, чтобы извлечь из-за него настоящую женщину. Нет, это просто не укладывается в голове! По идее, Лаки – отнюдь не тот, в кого она могла влюбиться. Как вообще ей мог вскружить голову этот дикарь? Как так получилось, что она сходит по нему с ума? Такого просто не может быть. Увы, как она ни старалась, она не могла найти ясный и логический ответ на собственный вопрос. И все же все было именно так. Никакой другой мужчина не мог сделать то, что легко удавалось Лаки, – заставить трепетать каждую клеточку ее существа, наполнить ею сердце страстью и желанием. Более, того, Серена подозревала – а может, даже была в этом уверена, – что никогда и не сможет.