Чудом рождённый

— Тогда послушай меня… — Старик кряхтя уселся поудобнее. — Дни и месяцы мои на этом свете приходят к концу, невеликой осталась моя доля соли. И есть такое, о чем тебе никто не расскажет, кроме меня. Уходя во второй мир, выполню свой долг…

— А где он, второй мир?

Старик невесело рассмеялся, ткнул посохом в землю.

— Вот тут.

Мальчишке показалось, что старик имеет в виду запруду, и он спросил:

— Хочешь стать мельником?

Старик засмеялся повеселее.

— Тот мир, верблюжонок, — могила. Одной ногой я стою на ее краю.

— Могила — это на кладбище?

— Вот, вот…

— Что-ж там хорошего? Там очень тихо.

— Никто не уходит туда по своей воле,

— Кто же тебя туда посылает?

— Смерть.

— Смерть?

— Смерть, верблюжонок. Наш последний попутчик.

— Если она уводит на кладбище, ни за что не пойду с ней по своей воле, — задумчиво, как взрослый, сказал Кайгысыз.

— И я по своей воле не пойду.

— Вот это верно, Нобат-ага! Живи всегда на этом свете!

— Молодец! Мудро рассудил.

— Нобат-ага, ты говорил о каком-то долге… что выполнишь его. Что это такое?

— Я должен рассказать тебе о Теч-сердаре. Твой отец был человек необыкновенный,

— Какой это — необыкновенный?

— Когда он стал юношей, наш аул кочевал возле Мерва. Ему показалось скучно там, и он один откочевал в Серахс.

— Почему?

— Кто знает… Думаю, что играли в нем какие-то неукротимые душевные силы. В Серахсе собрал он нукеров — воинов. Конь не просит платы за свою прыть… Однажды твой отец проезжал мимо мавзолея Мене-баба. В давние времена все знали, что был здесь город, но в тот год, когда твоему отцу приглянулась наша долина, никто здесь не жил.

— Как же это случилось?

— До того, как к нам пришли с севера солдаты русского царя, жизнь в нашем краю была тревожная, опасная. Если ты хотел жить вблизи от Копет-Дага, надо было покориться персидскому шаху. А туркмены готовы скорее сломать себе шеи, чем склонить их перед чужеземцами.

— Перед курдами в войлочных шапках?

— Да. И перед персидскими аламанами. Эти разбойники то и дело налетали на наши аулы, уводили в рабство и разоряли туркмен.

— За что?

— Ты, хан мой, еще многого не знаешь. Жизнь для сильных все равно, что жареная пшеница — ковурга — для зубастых.

И снова мальчишка вспомнил про толстогубого и задумался. Потом спросил:

— А сейчас чья ковурга?

— Того, кто ее жарит.

— Почему же толстогубый сын мельника ест ее один, да еще нас дразнит?

«Была бы у твоего отца мельница, ты бы ел халву», — подумал Нобат-ага, но, не желая огорчать сироту, сказал:

— Жизнь, верблюжонок, — ложка, пущенная по кругу. Сегодня сын мельника ест ковургу с кишмишом, завтра ты будешь есть плов с цыпленком…

Мальчишка даже проглотил слюну от такого пророчества, а старик продолжал свой рассказ.

— Теч-сердар, увидев, что в нашей долине земля тучная и вдоволь воды, решил тут остаться. Запомни, мальчик: тот, кто заново заселил нашу долину, был твой отец, А теперь я скажу тебе, как он заслужил звание сердара. 'Правда, толком я и сам не знаю, с чего заварилась каша. То ли с Ирана пошло дело, то ли с Афганистана… То ли где-то умер отец и поссорились, не поделили власти дза его сына, то ли в Герате началась война…

— А где он — Герат?

— В Афганистане.

— Это дальше аула Чачи?

— Подальше, мой хан, подальше.

— Так где же?

— В верховьях реки Теджен.

— Никогда о такой речке не слышал!

Издалека раздался детский голос:

— Кайгысыз!.. Хе-ав!

Мальчик рванулся было на зов, но задержался и спросил:

— Нобат-ага, ты посидишь? Не уйдешь?

— Ступай, верблюжонок, ступай! Я подожду… Кайгысыз исчез за пригорком и минут через пять, запыхавшись, вернулся к старику.

Старик и верблюжонок

Значит, в Герате началась война? Задремавший старик принял эти слова как свежую новость.

— Не может быть! — удивился он. — Кто тебе сказал?

— Ты же сам говорил!

— Ох, старость, старость, — закряхтел Нобат-ага. — Конечно, сам и сказал… Гератский хан не мог тогда справиться с врагами и позвал на помощь Теч-сердара. Тот отправился в Герат то ли с сотней, то ли с тысячью нукеров… воинов.

— С тысячей всадников?

— Никто не знает, сколько их было. Теч-сердар никогда не называл числа. Говорил: «Сколько надо, столько и было».

— Значит, отец воевал?

— Мало сказать — воевал! За три дня он разбил врагов Гератского хана. А потом целую неделю в Герате шло торжество. Только получилось, как сказано у Махтумкули: «Веселившиеся с утра, после полудня не смеялись». У хана разграбили казну. Воры оказались ловкие, никто не мог отыскать концов, и главный советник сказал хану: «Мы бессильны!» Хан рассвирепел. «Что ж, говорит, казну ограбили с помощью аллаха?» «Может тут другое, — говорит главный советник, а сам весь дрожит, — разве кто из верноподданных осмелится протянуть палец к казне вашего величества?» «Что ты хочешь сказать?» «В казну забрались чужие руки», — прошептал главный советник. «Чьи руки?» «Язык не повернется сказать!» «Приказываю!» «Вы, должно быть, знаете, что три дня назад Теч-сердар отправил на родину отряд всадников. Говорят, что несколько коней ушли под вьюками…» «Что же ты молчал?» «Мы не осмелились огорчать ваше величество. Только я готов поклясться, что насчет казны был приказ Теч-сердара». Хан сгреб красную бороду в кулак и задумался.

— Выходит, что отец мой был вором? — побледнев, спросил Кайгысыз.

— Потерпи, верблюжонок, слушай дальше. «Может, ты ошибаешься?» — сказал хан. «Клянусь кораном, это Теч-сердар! — повторил советник. — Не зря он торопится на родину». Что делать хану? Позвал он к себе Теч-сердара, а прямо его спросить: «Ты, мол, украл?» — тоже не решается.

— Почему? — упрямо добивался правды Кайгысыз.

— Боялся твоего отца. Рассердится Теч-сердар, порубит гератское войско, заберет остаток казны — только его и видели! Поэтому хан начал разговор издалека: «Почтеннейший Теч-сердар, — говорит, — для вас, верно, не тайна, что война сильно порастрясла нашу казну?» «А то как же!» — отвечает Теч-сердар. А хан своё: «Ваша, — говорит, — отвага, ваше беспримерное мужество помогли нам разбить врага. Мы вас будем помнить и благодарить всю жизнь. Но, может быть, вам в этой славной битве удалось захватить большие богатства?» «Куда вы гнете?» — спрашивает Теч-сердар. Хан дрожит, а все-таки допытывается: «Может, — говорит, — ваша добыча оказалась больше ваших желаний, и вы пожелаете сделать обратный вклад в нашу казну?» Тут Теч-сердар всё понял. «Вы считаете меня вором?» Хан замахал обеими руками: «Избави аллах!» Но Теч-сердар закричал: «Вот я и понял, наконец, мудрую поговорку: «Стараться для неверного — марать свою саблю!» Возьмите за горло своего казначея, своих чиновников, пусть развяжут языки, и не смейте обвинять в краже человека, пролившего за вас кровь!» Хан кричит: «Я вас и не обвиняю!» Но сердар тут сказал свое последнее слово. «Я могу стереть с лица земли все ваше ханство! Но я не разбойник и не грабитель! Я хотел помочь народу кончить несправедливую войну. А теперь получайте, что заслужили?» Сел на коня, крикнул: «Где ты, моя родина!» И ускакал.

Нобат-ага распалился от собственного рассказа и уже сам не мог бы отличить в нем правды от выдумки.

— Эх, ошибся отец!.. — тихо сказал мальчишка,

— А что бы ты сделал на его месте?

— Забрал всю казну.

— Это бессовестно, хан мой,

— А клеветать совестно?

— Теч-сердар был мудрым вождем, далеко видел. Он знал, что правда выплывет наружу, надо только потерпеть.

— У меня не хватило бы терпения, — сурово сказал мальчишка.

— Это плохо. А вот гератский хан, поняв, что зря оскорбил Теч-сердара, сам взялся за розыск и оказалось, что кражу совершили казначей и главный советник.

— Негодяи!

— Гератский хан повесил обоих.

— Правильно сделал!

— Потом… — сказал Нобат-ага и задумался.

Он смутно вспоминал то, что сам слышал от других, — как хан посадил на верблюдов дочерей главного советника и казначея, отправил их в подарок Теч-сердару и попросил у него прощения. Он смутно вспоминал, как стройная Баныгуль появилась в ауле, как она стала женой Теч-сердара.

Не выдержав долгого молчания, Кайгысыз спросил:

— Так что же было потом?

— Потом гератский хан навьючил на верблюдов дорогие подарки, отправил их твоему отцу. Вместе с подарками послал своего помощника, чтобы тот от ханского^ имени попросил у сердара прощения,

Кайгысыз вдруг почувствовал, что ему очень хочется есть, и невольно спросил:

— Куда же делись эти подарки?

— Не торопись, верблюжонок, дойдет речь и до них.

— А отец еще раз ездил в Герат?

— Отец, отец… — вздохнул Нобат-ага и погладил мальчика по жестким волосам, — давно он ушел из этого мира…

Кайгысыз опустил голову, поскреб землю обломанным прутиком и прошептал:

— Мне кажется, что я тоже помню, как положили отца на что-то длинное-длинное, как лестница, и унесли. А маму не помню.

— Твоя мама была красавица, отец ее очень любил, — старик заглянул в лицо Кайгысызу.

Глаза у мальчика были карие, такие же, как у матери. Теч-сердар и старшие братья Кайгысыза — все синеглазые. Нобат-ага вздохнул:

— Да, верблюжонок, как бы ни горела душа, мы не и силах ничего изменить. Жизнь — гнилой орех. Грызешь, грызешь, а раскусишь — горечь.

Хотя старик говорил грустные слова, и весь рассказ его был не таким уж веселым, мальчишка чувствовал себя необыкновенно счастливым. Никто с ним так еще не разговаривал. Никто не гладил его по голове. Нобат-ага был ему сейчас ближе, чем все шесть старших братьев, После смерти отца они разбрелись по всему Закаспийскому краю.

Много теперь было путей из аула. Совсем недавно русские солдаты, да персы чернорабочие построили железную дорогу от Красноводска до берегов мутной и бешеной Аму-Дарьи. Поначалу туркмены боялись паровозов и длинных вагонных составов, называли поезд шайтан-арбой — чертовой телегой. Вдоль железной дороги пошли в рост туркменские селения, в городах строились небольшие хлопкоочистительные заводы, маслобойни, кирпичные и кожевенные заводы, можно было пойти и на железную дорогу. Если есть хоть небольшой капитал, — заводи маленькую мастерскую, заставь работать на себя искусных ковровщиц, а то и начинай торговать: покупатели найдутся, прибавилось народу в Закаспии. И расползлись сыновья Теч-сердара из родного Мене. В ауле остался только Гельды, но он был курильщик, терьякеш, и Нобат-ага не прощал ему этого порока.

— Где правда, где справедливость? — сетовал старик. — Разве не Теч-сердар привел наш аул в долину Мене? Разве его семья бедствовала, пока он был жив? Разве не эта запруда избавляла всех его родичей от нужды? Говорю тебе, все в этой жизни кончается ничем. Пустой орех!.. Не прошло и десяти лет после смерти Теч-сердара, как все его добро пустили по ветру. И мельница перешла в чужие руки. Кто скажет, глядя на тебя, на твои лохмотья, что ты сын Теч-сердара!

Расчувствовавшись, старик обнял Кайгысыза и сам всплакнул, утешая мальчишку.

— Не плачь, верблюжонок, не плачь! Сегодня ты заброшенный сирота и никому не нужен, а завтра станешь здоровенным парнем с такими усами, что их топором не перерубишь. Сегодня пророк бьет тебя посохом, а завтра бог погладит по щеке. Ты не из тех, кто зря погибает!

Неожиданная мысль пришла в голову мальчишке под ласковой рукой старика. Говорят, что пророк никогда не является людям в своем настоящем виде. Говорят, что Хидыр принимает человеческий облик, и тот, кто увидит его, становится на всю жизнь счастливым. А что если Нобат-ага — сам пророк, сошедший на землю? Узнать его можно по лишней косточке на большом пальце. Кайгысыз тихонько погладил руку старика. Косточки не нащупал.

Между тем, Нобат-ага продолжал бормотать:

— Будь он проклят, этот подлец Гельды! Он опозорил имя своего отца! Наглотался терьячного дыма и твердит: «Я сын Теч-сердара…» Что тут скажешь! Лучше бы вместо него родился каменный пестик для ступки! Ни чести, ни совести — один терьяк! Был бы я правителем, закопал бы его в землю вниз головой, чтоб другим было неповадно. Он пустил на воздух вместе с дымом не только свою долю наследства, но и твою. Не будь этого, разве ты сидел бы тут, как красномясый, неоперившийся орлёнок?