Чужая жизнь

ПОЧЕМУ?

— Это чудесно!… Но все-таки я никак не пойму…

— Что вам непонятно? — вскинул невидящие, далекие глаза Бocc.

— Да вот эта быстрота превращений…

— Ах, ну так это же…

— Вы великолепно нарисовали картину эволюции живых существ… Но как это целые эры могли сузиться до каких-нибудь двух с лишним десятков лет?… — Венслей так разгорячился, что не замечал безуспешных попыток Босса что-то выговорить. Во всей его фигуре был скрытый протест, хотя природная корректность не позволяла ему быть слишком резким.

— Зародыш был занесен с астероида, неизмеримо малого по сравнению с Землей, — тихо, размеренно начал Босс.

— Это вполне возможно… Но что же…

— Вы забыли одно из положений теории относительности, — вдруг поспешил Босс.

— Одно из положе… ний… Какое же? какое?… — в напряженном раздумье повторил Венслей.

— О скорости жизненных процессов…

— Ах, вот что!… Чем больше масса планеты, на которой развивается жизнь, тем медленнее происходят жизненные процессы. — Судорогой исказила догадка лицо Венслея. Мгновенно радостное, удовлетворенное сияние стерло ее. Он снова был спокоен. Он снова лениво откинулся на мягкую спинку купэ.

— Да, да… Вы видите, что все эти чудесные события в моей вилле в Гонолулу и в дебрях неведомого острова…

— …Прекрасное подтверждение этого положения!… — быстро докончил Венслей его медленную речь. Босс утвердительно качнул седыми прядями.

— Этот принцип сразу вспомнился мне, когда я извлек из недров джэксонвилльского болида живой организм. Но я тогда же понял, что развитие живых существ этого родоначальника, дробление их на разновидности и виды, в общем вся сложная и многообразная цепь эволюции будет итти медленным, истинно земным путем, если только… — Он замолчал с полуоткрытым ртом, словно подыскивая подходящие слова.

Нетерпение всползало на лицо Венслея. — Что, если только?… Продолжайте, мистер Босс! — хотел он уже сказать просяще.

— …Если только не будет убита приспособляемость ко времени, — закончил Бocc.

— Ну, это для меня непонятно… — слегка шутливо сказал Венслей. — Впервые слышу такой термин…

— Я разъясню… Вы помните мой доклад «О дифференциации приспособительных функций хромозом»?

— Очень смутно… Впрочем, вспоминаю. Это тогда, если не ошибаюсь, почти вся биологическая коллегия отнеслась весьма недружелюбно к вашей точке зрения? Но этому, вероятно, уже лет тридцать?…

— Больше, мистер Венслей, в этом году ровно тридцать семь лет… Я был прав… Приспособлением организмов всецело ведают важнейшие ядрышки клеток — хромозомы. И хромозомах есть участки, руководящие приспособлением организмов ко всем особенностям пространства, в виде термических, химических и прочих его свойств. Есть также участки, которые приспособляют организм ко времени, то есть ускоряют или замедляют все жизненные процессы в зависимости от внешних условий.

— Почему же вы тогда не подтвердили опытом эти свои взгляды? — не удержался Венслей.

— Для этого нужно было иметь существо из «чужого мира»… — А болид из Джэксонвилля попал ко мне через двенадцать лет после моего доклада на заседании биологической коллегии. Но, может быть, вы разрешите мне докончить мои пояснения?…

— О, пожалуйста!… Я страшно заинтересован…

— …Воздействуя на хромозомы космозоида особенными соединениями, я парализовал их приспособляемость ко времени. Миллионы существ, потомки комочка высохшей слизи, питались веществами Земли, дышали ее воздухом, но жизнь их текла во времени той ничтожно-малой планеты, с которой какая-то мировая катастрофа низвергнула их на Землю. Они жили чужим временем. И это чужое время с безумной скоростью уносилось вдаль, оставляя позади бесконечно-медленное, словно застывшее земное время.

— Да, так и должно быть, — пробормотал Венслей. Он почти не слышал слов Босса и только глубинами мысли улавливал многообещающую сущность. Эта чужая жизнь нашла для себя все новое, кроме времени… время осталось для нее старым…

Он устремил глубоко внимательные глаза на Босса. Тот уже снова тихим, размеренным голосом продолжал свой рассказ.

ОНИ

— Однако, конец уже был близок. Сложная цепь эволюции не могла продолжаться вечно.

Однажды, вернувшись в хижину; я почувствовал головокружение и тошноту; к ночи меня схватил сильнейший озноб. Я заболел лихорадкой, тяжелой болотной лихорадкой. Целыми днями лежал я в холодном поту, на границе жизни и смерти, и беззвучная тень Чили-Лиму делила со мною мои страдания. Старик следил за регулярным принятием хины, кормил и поил меня. Весь день просиживал он около меня, и ночью, просыпаясь, я видел в дрожащем тусклом свете фонаря его настороженное, бодрствующее лицо.

Он уверенно заявлял, что вырвет меня из когтей смерти. И я знаю, — если бы не Чили-Лиму, мне не пришлось бы делиться с кем-нибудь моими переживаниями: те дни были бы для меня последними. Медленно, капля за каплей, возвращались ко мне утраченные силы.

С нежным добродушием следил Чили-Лиму за моими недолгими прогулками на поляне, перед хижиной. Он безжалостно пресекал слишком большое усердствование с моей стороны, и, замечая усталость в моем взгляде, заставлял ложиться в постель. Он знал причину моего нетерпения.

— Они подождут, — говорил он успокаивающе: — Не надо… Будет здоровье — все будет…

И я безмолвно подчинялся его вразумительному доброму приказу. Старик был прав: надо было крепиться, сдерживать жгучее нетерпение. Сильное возбуждение могло стать роковым. По ночам мне грезились темные, жуткие дебри джунглей, и не раз я в ужасе, весь обливаясь потом, вскакивал с постели. Мне чудились крепкие холодные кольца, хлопанье черных крыльев и пронзительный хохот. Но пробуждение всегда успокаивало мои взвинченные нервы. В мягком, бледном свете фонаря я видел знакомую участливую фигуру конака. Смуглое лицо приближалось ко мне и тихий, успокаивающий голос говорил: — Не надо так кричать… все хорошо… все благополучно. Спи, спи, кахуна-хаоле…

И я засыпал под эту тихую, умиротворяющую речь. Но однажды, проснувшись, я с отчаянием и жутью увидел какую-то перемену в привычной обстановке. Фонарь скупо разливал бледный свет, и его тусклое пламя слегка вздрагивало. Но Чили-Лиму не было. Дверь была раскрыта настежь. В нее заглядывали тусклые очертания деревьев и клок неба, усеянный звездами. Непонятные протяжные звуки — словно жалобные вопли — врывались в тишину хижины.

Я торопливо оделся и, чувствуя головокружение, вышел наружу. Стены хижины, стройные пальмы, звезды и вода лагуны все качалось в моих затуманенных глазах. Меня знобило, и я слышал мелкую дробь, выбиваемую моими же челюстями. Шагах в тридцати от хижины я увидел Чили-Лиму. Он стоял, повернувшись ко мне спиной, и пристально вглядывался в противоположный берег лагуны. Там, в белесой полосе лунного света, копошились маленькие фигурки. Это они издавали протяжные, вибрирующие звуки, пробудившие меня. Я бросился к Чили-Лиму.

— Кто там… кто это на берегу?! — хрипло, срывающимся голосом закричал я.

— Это они… — Он застыл, не зная, что сказать… — Они вышли из джунглей. Вот уже третий раз Чили-Лиму видит их…

Мистически-благоговейное, слегка затуманенное страхом сияние струилось из его широко открытых глаз и, как луч свечи в солнечном свете, таяло в безбрежном море лунного света.

— Идем, кахуна-хаоле…

Его рука уже протянулась, чтобы помочь мне возвратиться в хижину. Но я оттолкнул его. Смутная догадка кольнула меня. Я бегом бросился вдоль берега. Все запрыгало у меня в глазах. Луна кривлялась и то исчезала в волнах лагуны, то взлетала вверх. Фосфорические точки внутри лагуны мотались, сгибаясь и вдруг исчезая. Рядом со мною, словно тень, несся безмолвный Чили-Лиму.

Они увидели нас и испуганно, с пронзительными криками засуетились, разбегаясь по берегу в разные стороны. Их мокрые тела заискрились, засверкали падающими каплями в лучах луны. Через две-три минуты во мраке джунглей растаяли их тонкие, протяжные голоса. Как будто жадная пасть поджидала их и сейчас же захлопнулась за ними. Но что то темнело, шевелясь на светлой прибрежной полосе. И тихие стоны доносились до нас.

— Он лежит там, — задыхаясь бормотал Чили-Лиму.

В несколько прыжков мы очутились возле него. Он лежал, извиваясь и скуля, у наших ног. Маленькое розовое тельце, слегка поросшее волосами, было жалко и беспомощно. Это был человек-карлик, но не из нашего, из чужого мира. Маленькие ножки, перепончатые, с острыми когтями вместо пальцев, короткое туловище и длинная шея с большой головой. Вместо рук у него болтались два длинных и гибких щупальца. В одном из них он держал тростниковую жердь, размахивая ею. Он боялся нас и защищался, как мог.

Это был человек-карлик из чужого мира…

Его лица я никогда не забуду. Оно всегда стоит перед моими глазами, озаренное желтым, немигающим светом. Узкий, длинный подбородок, как у гнома; гладкие, словно приплюснутые с боков щеки; большие, близко сидящие друг возле друга глаза. В этих глубоко запавших, воспаленно сверкающих глазах, блестели слезы. Длинный и тонкий, сильно заостренный к концу нос, наподобие клюва, заслонял узкое ярко-красное отверстие рта. Высокий лоб постепенно переходил в широкий совершенно голый череп, непомерно расширенный кверху. Его нельзя было назвать уродом, но вся его фигура могла внушить неподдельный ужас, если бы жалкое туловище лилипута не вызывало яркой мысли о тщедушии и слабости.

Мы стояли от него в нескольких шагах, а он размахивал палкой и издавал жалобные, бессильные вопли. Нам понятна была причина его беспомощности. Он сломал ногу, провалившись в глубокую каменистую выбоину. Поврежденная конечность безжизненно волочилась за его маленьким извивающимся телом.

Мы без труда прекратили все его попытки к защите, обезоружив его, и перенесли его в хижину. Чили-Лиму занялся перевязкой его ноги, а я следил за ним, измученный напряжением, с туманом перед глазами. Он лежал тихо, бросая на меня печальный, мрачный взгляд. Слезинки одна за другой струились по его бледному лицу. Он старился на моих глазах, — может быть, отчаяние и боль ускоряли его кончину, — розовая кожа лица желтела и блекла, морщины росли, как тонкая сеть паутины, у искусного и быстрого паука. Лик смерти, туманный и гнетущий, глядел из глубины безнадежного взора.

Лихорадка с удвоенным упорством затрясла меня в эту ночь. Красные кольца ползли у меня перед глазами, и временами мне казалось, что я бреду по Бродвэю и его огни бьют мне в глаза. То я видел сосредоточенное лицо Чили-Лиму, склоненное надо мной, то вдруг маленькая головка с печальными глазами и заостренным носом выплывала из какого то густого мрака, в котором я беспомощно барахтался. Меня пугала неподвижность и мертвенность взгляда чужих, незнакомых глаз. Жалобные, протяжные вопли врывались в мое сознание. Рыдал ли это Чили-Лиму над моим большим телом, или же пришелец в мучительной агонии прощался с чужим миром — не знаю. Всю ночь метался я в диком, кошмарном бреду. И только под утро наступило улучшение. Озноб прошел, сознание просветлело, тихое радостное бормотание Чили-Лиму нежной, охлаждающей струей окутывало меня. Я заснул.

Истомленный болезнью я проснулся слишком поздно. Солнце светило ярко. Было тихо. Ночь кошмаров осталась где-то позади. Сонное жужжание ползло в щели хижины.

Я осторожно приподнялся и сейчас же отшатнулся. Мгновение воскресило все прошлое. Он, наверное, здесь? Он смотрит на меня, и слезы блестят в печальных глазах… Где же он?

Я шарил глазами и не находил того, кого искал. Кроме меня и Чили-Лиму в хижине не было никого — живого или мертвого. Может быть все это было выдумкой, нелепым кошмаром отравленного болезнью мозга?

— Где же он? — тихо, нерешительно спросил я.

— Он?.. Он умер… Его нет… — сказал Чили-Лиму, но вдруг, словно опомнившись, он быстро добавил: — Вот он…

И Чили-Лиму указал пальцем на пол, где белели два-три пятна известковой пыли.

КОНЕЦ

Через две недели мы бродили в лесу. Кругом была тишина. Ни малейших признаков жизни… Сырая, темная джунгля насупилась и молчала. Мы бродили целый день и не услышали ни одного звука, не заметили ни одного живого существа. В лучах багрового заката я заглянул в воды лагуны. Холодом и спокойствием пахнуло на меня. Все умерло… Все осталось позади…

Молча сидел я, наклонившись над застывшей, безжизненной толщей. Вместе с неподвижной тишиною ночи холодная, давящая тоска вползла в сердце. Солнце быстро тонуло в волнах океана. Вот испуганно скользнул последний луч светила… И мы остались в тишине и тьме могилы, — громадной могилы, затерянной в океане.

Рождение таило в себе неизбежную смерть.

Неумолимое время стерло все следы чужой жизни на земле.

НЕВЕДОМОЕ

… А поезд мчался вперед, и черным драконом гналась за ним тьма ночи. Бегущая сталь колес задыхалась в бесконечной, скованной песне.

Люди молчали. Лица их были напряжены и, как будто, печальны. Общие мысли объединили их сознание. По какой то затерянной, таинственной дороге уходил их взор в ту бездонную тьму, где затерялись недавние события. Неведомое коснулось их одним краем. Где то на путях к Неизвестности вспыхнули загадочные и туманные блики. Из складок Времени выползало перед ними Будущее. Но серая безликая и бессловесная пустота уже одолевала их.

Венслей вздохнул, нервно задвигался из угла в угол. Босс окунул седую голову в темноту окна. Мрак, только мрак, и в бесконечной дали тонут, теряются, светящиеся точки. И вдруг… Сияющая полоса прорезала небо.

— Метеор упал… — беззвучно зашевелились губы Босса.

---

Журнал "Мир приключений", № 2, 1929 г.

Иллюстрации Н. Ушина