Викторианский Лондон

Подумали ли они, сдерживая зевоту: «Неужели все снова? Вряд ли это может быть так же хорошо, как волшебная Всемирная выставка Альберта!» История умалчивает. Королева просила своего премьер-министра передать устроителям, что ей очень понравилась музыка, «лучшее из всего, что Ее Величеству доводилось слышать». Был ли Альберт столь же доволен, можно усомниться; хор из 1800 певцов, поющих «Аллилуйю» мог бы заставить Генделя перевернуться в гробу. Там присутствовали все сильные мира сего. Диккенс считал, что это «самое большое жульничество, воздвигнутое на многострадальных людских плечах». Рескин, со своей стороны, полагал, что «невозможно переоценить влияние такого учреждения на умы трудящихся — в этих хрустальных стенах пробуждаются стремления, здоровье, интеллект».

* * *

Ведущей идеей нового Хрустального дворца было образование масс путем предоставления им «Иллюстрированной энциклопедии». С этой целью их ожидал исторический парк, с предысторией на нижнем этаже и путешествием во времени по десяти «Архитектурным Дворам», в каждом из которых были воссозданы в гипсе в соответствии с новейшими археологическими данными древние здания и статуи. Вдумчивый последовательный осмотр их в сочетании с соответствующим путеводителем давал посетителю возможность охватить всю историю цивилизации.

Там была реплика Львиного двора в Альгамбре и точная копия изысканного мавританского свода, напоминающего сталактитовую пещеру с резными узорчатыми сотами из 5000 отдельных фрагментов, выполненных из желатина. Помпейский и итальянский дворы поражали яркостью красок. Ассирийский дворец охраняли гигантские крылатые и бородатые фигуры. Египетский двор сиял подлинными красками храмов эпохи фараонов, от которых остались лишь крохотные выцветшие фрагменты. Колонны храма в Карнаке были сделаны намного короче подлинных, что позволяло изучить их искусно украшенные капители. Две исполинские фигуры из Абу-Симбела высотой в 51 фут были воспроизведены в раскрашенном гипсе, они возвышались под сводчатой крышей трансепта. Греческий двор был заполнен белыми гипсовыми слепками античных статуй, изъяны, нанесенные временем оригиналам, делали их для посетителей Сиднема еще интереснее. Римский двор был огорожен разноцветным мрамором. Византийский включал копию монастырской галереи восьмого века из музея в Кельне. Средневековый двор поощрял страсть викторианцев к готике. Там был также отдельный двор исторической и современной скульптуры.

Но этот пышный дизайн каким-то образом сочетался с оранжерейными растениями Пакстона, с зоологическими коллекциями, с паноптикумом и с намерением членов правления получать деньги. На множестве великолепных иллюстраций видна зелень, свисающая с любого выступа и растущие всюду пальмовые деревья. Здесь были торговые залы, где продавалось все, от шалей до пианино, от игрушек до мебели. Предприятия Бирмингема и Шеффилда располагали собственными «дворами», торговавшими их продукцией. Посетители, жаждущие просвещения, вдруг оказывались перед манекенами странных людей и коллекцией чучел животных, вплоть до гиппопотама. Над буфетными столами неясно вырисовывались «фигуры различных заморских племен, размахивающие копьями в родных джунглях».

В воспоминаниях о детстве одного из посетителей самым ярким оказалось именно посещение буфета — кто из родителей с самыми лучшими намерениями не приложит усилий, чтобы привить ребенку культуру, основанную на фастфуде?

Именно здесь я в первый раз попробовал мороженое, и оно оказалось восхитительно большим. Мороженое, выложенное чередующимися розовыми и белыми вертикальными полосками, подавали в стаканах. Бутылки содовой воды с круглым дном тоже были новинкой… Кто-то из родителей должен был решить, сколько потратить на ланч, чай или обед, а потом заплатить за все сразу в окошко, получить на все чеки и отдать их официанту, который приносил соответствующую еду.[742]

А кто из родителей не слышал отчаянной мольбы найти туалет? Поначалу мистер Дженнингс, который так старательно оборудовал туалеты в Хрустальном дворце, когда тот находился в Гайд-парке, сурово сказал: «в Сиднем идут не затем, чтобы мыть руки», но в итоге победил здравый смысл, и поставленные мистером Дженнингсом туалеты в Сиднеме приносили доход в 1000 фунтов в год.[743] В конце концов, после титанической борьбы был разрешен алкоголь. Еще одна битва разгорелась по поводу того, должен ли Хрустальный дворец быть открыт в воскресенье. Поскольку заявленной целью всего предприятия было образование масс, таким людям, как Мейхью, казалось смешным закрывать его по воскресеньям, в единственный свободный день, в который могли приходить трудящиеся. Эта битва продолжалась шесть лет. Еще один кризис был вызван скульптурными изображениями щедро одаренных природой мужчин. Всеобщее внимание переместилось с грудастых греческих рабынь Гайд-парка на мужские статуи, на которых не было даже фрагмента цепи. Собрание епископов, в том числе и архиепископ Кентерберийский, и несколько пэров написали в «Таймс» 8 мая 1854 года, меньше, чем за месяц до открытия, утверждая, что такое зрелище уничтожит «природную скромность, одну из опор Добродетели… которую сама Природа поставила на пути Греха». Очевидно, природа не подозревала о побочных эффектах гениталий. Но — что уже было серьезно, — это могло угрожать доходам Компании Хрустального дворца, потому что «десять человек из тысячи в знак протеста отказались посещать Дворец (вместе со своими семьями)». Подобное зрелище могло быть вполне хорошо для античных греков и римлян, но «мы протестуем против таких обычаев в христианской и протестантской Англии».

Епископы хотели лишь небольших исправлений классических слепков: «удаления частей, которые „в жизни“ должны быть прикрыты, хотя… также хотелось бы, чтобы был использован обычный фиговый листок» — неясно только, после «ампутации» или вызывающий возмущение орган мог быть просто прикрыт. Это вызвало небольшую панику. Несмотря на отчаянные поиски гипсовых фиговых листков, 50 статуй в день открытия оставались «неисправленными».[744] Между тем, какая реклама! (Если подумать, у епископов были основания для протеста. Женскую анатомию выше талии можно было разглядывать каждый вечер в опере и во всех общественных зданиях Уайтхолла. Мужчины могли видеть обнаженных проституток, но у женщин не было подобной возможности. Респектабельные супруги вступали супружескую связь одетыми в длинные ночные рубашки. Женщины могли не иметь понятия о том, как выглядит мужской пенис. После того, как они видели — а представшие их взорам замечательные образчики покоились на изящно вьющихся лобковых волосах, — у них могли появиться новые искушения, но впрочем, вряд ли увиденное могло ввести их в грех.

Пакстон создавал в парке водные сооружения, можно сказать, с маниакальным упорством. Пруды, бассейны, озера, резервуары и каскады, водяные храмы и фонтаны требовали гораздо больше воды, чем могла предоставить местная водная компания. Ничуть не обескураженный Пакстон вырыл колодец у подножия холма и накачивал воду в водонапорные башни, которые сконструировал на вершине. Они вышли из строя и были заменены башнями конструкции Брунеля. Водные сооружения Пакстона становились все более сложными — и более дорогими. Здесь было 11 000 фонтанов, в том числе два многоструйных, равным которых не было в мире, — они выбрасывали воду на высоту до 280 футов. В июне 1856 года Пакстон смог продемонстрировать свои достижения королеве и тысячам зрителей. Один из современников пишет:

Колеблясь между искушением посмотреть на фонтаны и на ожидаемое прибытие королевы, элегантная толпа не знала, что предпочесть. Колебаниям скоро был положен конец: порыв ветра окропил обреченные шляпки мощным душем брызг, подобным проливному дождю… Те, у кого были с собой зонты, раскрыли их, а тем, кому не посчастливилось, пришлось убегать.[745]

Затем Пакстон оставил управление дворцом, исполненный гордости, но не без беспокойства, что его расточительность в отношении воды чуть не разорила Компанию. Впоследствии чудесное зрелище, «Великая Система», включалась только четыре-пять раз в год в хорошую погоду, и за это нужно было дополнительно платить. К 1894 году от нее уже мало что осталось.

Но можно было посмотреть на «вымерших животных», стоявших в подходящих местах в парке. Один из игуанодонов достигал 34 футов в длину — в 1853 году двадцать джентльменов забрались внутрь отливки и устроили там великолепный обед. Все животные были тщательно смоделированы в соответствии с самыми последними захватывающими открытиями палеонтологии. (Отсутствие других, хорошо нам знакомых динозавров, объясняется тем, что к тому времени они еще не были обнаружены.) Вымершие животные могли показаться не слишком красивыми, но, несомненно, производили впечатление и служили просвещению.

* * *

Казалось бы, все было устроено прекрасно. В первый год, несмотря на епископов, в Хрустальном дворце побывало 1 322 000 посетителей, включая 71 000 детей. Но Пакстон исчерпал фонды своими водными сооружениями, денежные поступления от буфетов приносили одно разочарование, к тому же было много финансовых злоупотреблений. Дирекция старалась поддерживать высокие идеалы, которые вдохновили на сооружение архитектурных дворов, но страшный пожар 1866 года уничтожил колоссальные фигуры из Абу-Симбела, которые так и не были восстановлены, и большую часть северного трансепта, включая экспозицию тропических животных. Чучело гиппопотама сгорело как «большая сухая колбаса».

Постепенно характер огромного выставочного комплекса из образовательного превращался в развлекательный. «Праздник лесного братства» собирал 90 000 участников с луками и стрелами в ярко-зеленой одежде, изображавших обитателей Шервудского леса. Устраивались знаменитые садоводческие соревнования и демонстрации роз. Мальчик, который когда-то лакомился «восхитительно большим» мороженым, помнит «фотографа-художника, который заставлял вас смотреть, не мигая, около двух минут… потом вы уносили домой свой портрет на стеклянной пластинке». (Эта необходимость смотреть, не мигая, из-за большой выдержки объясняет мрачное или озабоченное выражение лиц на ранних фотографиях.) Но прекрасная память этого человека не сохранила никаких «образовательных» зрелищ.

Рассказ другого посетителя впечатляет еще менее: «первое, что обращало на себя внимание, было множество готтентотов и тому подобных [sic]». Его компания разыскала место, чтобы сесть и отдохнуть «перед органом… безобразным, незаконченным инструментом», потом отправилась смотреть модели кораблей, китайской военной джонки, катера лорда-мэра, затем шуточное представление Панча и Джуди, фокусы и «множество других вещей, про которые мне не хочется писать, у меня нет настроения» — такова участь многих путевых дневников.[746] Манби, этот необыкновенный человек, который вращался в самых фешенебельных артистических кругах, когда не ухаживал за служанками, летом 1861 года посетил Хрустальный дворец и обнаружил там «большую группу, образовавшую круг для „поцелуев в кругу“ — женщины, по большей части, были продавщицы и служанки».[747]

Известный канатоходец Блондин в то лето приковал к себе взоры около двух миллионов зрителей, прыгая, садясь, кувыркаясь, притворяясь, что падает, на канате, протянутом по длине центрального трансепта, и даже жаря омлет на плите, которую носил за спиной. (Несомненно, это была одна из Волшебных печей Сойера, такая компактная, что ею можно было пользоваться в вагоне поезда.) Мисс Лиона Дейр в трико с блестками, держась зубами за трапецию, поднималась в воздух на воздушном шаре синьора Эдуардо Спелтерини. «Огромный воздушный шар мистера Грина, „Континент“, совершивший десятки подъемов, стоял, наполненный воздухом, в северном нефе… Однажды летним вечером над Сент-Джеймским парком пролетал какой-то блестящий воздушный шар, приветствуемый дружными криками… Воздушные шары часто поднимались ввысь от Хрустального дворца или из какого-нибудь парка с аттракционами».[748]

Генри Кроксуэлл, официальный аэронавт Хрустального дворца, поднимал пассажиров на высоту 2000 футов на своем воздушном шаре, наполненном газом с сиднемского газового завода. Он брал 5 фунтов за подъем на более позднем «Гигантском воздушном шаре», имевшем 80 футов в высоту и 50 футов в диаметре. Известный ученый, с которым они вместе изучали погоду, описывает этот опыт:

На высоте одной мили мощный шум Лондона слышался отчетливо, напоминая шум моря… На высоте трех или четырех миль… Лондон и его пригороды напоминали план, местность выглядела, как карта… извивы Темзы были четко различимы. Железнодорожные поезда ползли, словно гусеницы. Корабли… казались игрушечными.[749]

Бродячий зверинец Уомбуэлла приезжал в 1864 году. В 1865-м Чарльз Брок убедил Компанию разрешить соревнования производителей фейерверков, которое он же и выиграл. После этого великолепными фейерверками, сделанными на его семейной фирме, можно было любоваться каждый четверг. Двадцать тысяч человек заплатили деньги, чтобы увидеть первый фейерверк, но, по большей части, их наблюдали из окна собственной спальни, если, конечно, дом стоял в подходящем месте.

Устроителей музыкальных выступлений не пугали акустические изъяны этого огромного пространства, заключенного в металл и стекло. Правление, вдохновленное восторгом королевской пары при хоровом пении на церемонии открытия, устраивало концерты духовной и классической музыки. (Не забывайте, тогда еще не существовало Альберт-холла.) Альберт, наверняка, наслаждался шиллеровским и мендельсоновским фестивалями 1859 и 1860 годов, проходившими на открытом воздухе с факельными шествиями. Приезжие медные духовые и военные оркестры давали регулярные концерты, а городской оркестр выступал с ежедневными концертами популярной музыки и концертами классической музыки по субботам. Генделевские фестивали в 1857, 1858 и 1859 годах и далее раз в три года, пользовались огромной популярностью. Хоры из 2500 голосов были хорошо слышны, но как можно было в таком огромном помещении услышать лучшие рулады солиста или солистки? Число певцов, возросшее до 3600 (к 1889 году было уже 4000 певцов и 4441 музыканта) не вполне решало дело.[750] Никакой рояль не мог преодолеть эти огромные расстояния, необходим был орган, и он, весом в 20 тонн, появился в 1857 году.

Хотя эти «гигантские» концерты могут сейчас казаться нелепыми, на них были впервые исполнены многие произведения, например, все симфонии Шуберта. Хрустальный дворец был центром музыкальной культуры и оставался активной частью лондонской жизни до самой своей гибели в результате пожара в 1936 году. Сейчас он почти полностью изгладился из людской памяти. Никто, кроме историков, не знает об Архитектурных дворах. Никаким эхом не отзывается чудесная «Великая Система» Пакстона. Если задать вопрос обычному прохожему, что он знает о Хрустальном дворце, он ответит, с каким счетом выиграл последний матч футбольный клуб с тем же названием — «Кристал-Палас».

Глава 19

Образование

Школы для бедных — Куинтин Хогг — Союз школ для бедных — школы в работных домах — англиканские и диссидентские школы — система старост — практиканты — Мэттью Арнольд — педагогические институты — еврейская бесплатная школа — масонские школы — обучение ремеслу — школа лондонского Сити — публичные школы — вечерние занятия — Политехнический институт — образование девочек — Библиотека Мьюди с выдачей книг на дом — лондонская библиотека — Лондонский университет

По мнению добропорядочных граждан, образование должно было стать панацеей от лондонских бедствий. Посещение Хрустального дворца могло прибавить — или не прибавить — рабочему сведений по истории человечества, но существовали и другие способы превратить трудящихся в хорошо информированных и благонравных граждан. Самое главное было начать смолоду.

Школы для бедных — одно из наименее известных достижений викторианской эпохи. Оборванных детей, полуголых и кишащих паразитами, одевали и кормили, обучали их элементарным школьным навыкам, не говоря о трех обязательных предметах и религии, вместо того, чтобы оставить их мучиться в трущобах. Школы для бедных подвергались критике, и, действительно, нам их религиозный характер не вполне близок; но вместо того, чтобы смотреть с нашей точки зрения, следует учесть обстановку до их появления. У детей бедняков не было возможности научиться чему-нибудь, кроме как нищенствовать и совершать преступления. Никто не заботился о благополучии этих детей, кроме пугающих надзирателей работных домов. Полиция была против того, чтобы давать им образование: «мы учим воров тащить самые дорогие вещи».[751]

Некоторые из учителей были обычными людьми, делавшими все, что в их силах, с помощью подручных средств. Первым был Роберт Рейкс в Глостере, открывший в 1783 году воскресную школу с целью дать бедным детям начальное религиозное образование и выучить их читать, чтобы они могли пользоваться Библией. Джон Паундс, портсмутский сапожник, приглашал бедных детей играть со своим племянником-калекой и к 1818 году выучил читать тридцать или сорок из них. Куинтин Хогг, бывший студент Итона, четырнадцатый ребенок и седьмой сын сэра Джеймса Хогга, был отдан в обучение городскому торговцу чаем и спокойно жил дома на Карлтон-гарденс:

Первой моей попыткой было предложить двум метельщикам улиц, которых я нашел на Трафальгар-сквер, выучить их читать. В то время набережной Темзы еще не существовало, и арки Адельфи были доступны и для прилива, и для улицы. С пустой пивной бутылкой в качестве подсвечника, сальной свечой… и несколькими Библиями в качестве книг для чтения… мы некоторое время были погружены в чтение, как вдруг я заметил мерцающий свет. «Полиция», — крикнул один из мальчиков на жаргоне-перевертыше кокни, задул свечу и удрал вместе со своим приятелем.

Хогг убедил полицейских, что он не злодей, и решил добавить жаргон-перевертыш кокни к греческому и латыни, усвоенным в Итоне. Он не понаслышке узнал, как живут бедняки, переодевшись чистильщиком сапог и находя ночлег, где удавалось. В 1863 году, когда ему было восемнадцать, он снял комнату в Оф-Эли (отходящей от Вильерс-стрит; существовало несколько улиц, названных в честь предыдущего владельца этого места, Джорджа Вильерса, герцога Бекингемского, из которых Оф-Эли была самой маленькой) и устроил школу для бедных, которой руководила учительница. Он сидел у себя в уютном доме на Карлтон-гарденс, когда из школы в Оф-Эли раздались отчаянные призывы. Когда он пришел туда, то

увидел, что вся школа в волнении, газовая аппаратура выломана и используется мальчиками в качестве дубинок против полисменов, а остальные швыряют в полисменов грифельными досками… Я встревожился судьбой учительницы и двинулся в темную комнату, крикнув мальчикам, чтобы они немедленно прекратили драку и замолчали. К моему изумлению, мятеж тут же прекратился.

С этих пор он сам контролировал школу. Каждый вечер в течение двух уроков, по полтора часа каждый, он обучал одновременно два класса по тридцать мальчиков, сидя на спинке скамьи. Те, кто сидел перед ним, учились читать, другие, когда он поворачивался, учились писать или считать, и он полагал, что ученики внимают его десятиминутным религиозным проповедям в конце каждого урока. Он заручился поддержкой нескольких своих друзей по Итону и коллег по работе. За три года школа разрослась до двух классных комнат и отдельного «ночлежного дома» для бездомных детей.

Систему Хогга можно характеризовать как «практическую». Он поддерживал дисциплину итонскими методами. Собственноручно брил головы вшивых мальчиков и отмывал их с головы до ног. (Он делал больше, чем миссионеры лондонского Сити, которые прогоняли детей, если они «буквально кишели паразитами».[752]) У некоторых мальчиков совсем не было одежды. Пятеро пришли в школу, завернутые лишь в материнские шали. Тем больше их заслуга, каковы бы ни были их мотивы. Какая-то одежда и еда и не нужно оплачивать счета за газ для освещения.

Одна из сестер Хогга взялась вести класс для девочек и женщин. Девочки были такими же необузданными, как и мальчики, — они входили в комнату «колесом», иногда за ними по пятам шла полиция.[753] Леди Фредерик Кавендиш столкнулась с тем же, пытаясь обучать класс девочек в воскресной школе при церковном приходе Сент-Мартин-ин-де-Филдс. «Я была сбита с толку безразличием и болтливостью моих бледненьких девиц-кокни… шум стоял ужасный, меня не было слышно, так что начало можно назвать неудачным». Она совершила еще попытку, и ее «довели до белого каления восемь буйных оборванцев-мальчиков».[754]

Многие учителя были принявшими постриг христианами, работавшими для церковных организаций, таких как Миссия лондонского Сити (основанная в 1835-м). Самая большая школа Миссии была открыта в 1846 году и находилась на площади Кларкенуэлл-Грин. К 1850 году там была бесплатная дневная школа, которую ежедневно посещали 160 человек, вечерняя школа, в которой училось около 100 человек, школа для маленьких детей, где ежедневно присутствовали 60 детей, и воскресная школа, которую посещали около 155 человек.[755] Некоторые школы находились в опасных преступных районах, как, например, школа, в Спитлфилдсе, открытая в 1853-м, ее посещали 350 детей в возрасте от четырех до пятнадцати лет.[756] Некоторые школы превратились в довольно большие учреждения. В одной из школ Вест-Энда насчитывалось до 400 учащихся, каждый из которых ежедневно получал обед[757].

Государство не преследовало иных целей, кроме «производственного обучения», обычно портновскому ремеслу или сапожному делу для мальчиков; с этой целью выделялась небольшая субсидия для нескольких школ. Но всегда ли такое обучение было хорошо? Невозможно было в условиях школы для бедных обучить мальчика до высокого уровня мастера-портного. Если даже он выучивался настолько, что мог кое-как прожить на заработок, ему переходили дорогу лучше выученные подмастерья. Девочек учили шить и вязать, что кажется слишком узкой сферой обучения; возможно, девочек могли научить этому и дома? Нет, это было достижением школы. Невозможно представить себе жизнь на самом дне, там, откуда школа черпала пополнение. Матери этих детей не умели шить и вязать, потому что, в свое время, их никто этому не научил. Поэтому изображения детей, одетых в остатки поношенной, рваной одежды, вовсе не вольность художника. Одежду можно было бы сохранить, если вовремя зашить и заштопать, — но никто этого не делал. Бедняки не умели этого, если только им кто-нибудь не показал.[758]

Многие дети высоко ценили возможность посещать школу для бедных, не меньше, чем мы ценим выигрыш в лотерею. Одна девочка начала зарабатывать себе на жизнь с десяти лет в качестве няни для ребенка, ей платили 1 шиллинг 6 пенсов в неделю «со своим чаем», она работала по двенадцать часов в день — но дважды в неделю она уходила на час раньше и шла в школу для бедных.[759] Мальчик, который зарабатывал на жизнь тем, что продавал птичьи гнезда, говорил Мейхью: «Я хожу в школу для бедных три раза в неделю, если удается… Я хотел бы научиться читать».[760] Жизнь детей не была сплошь мрачной. Ипполит Тэн встретил пастора, «который имел обыкновение брать группы детей из школ для бедных на целый день за город. Однажды он взял с собой 2000 детей… эта прогулка обошлась примерно в 100 фунтов, собранных добровольно по подписке».[761] Бывший ученик вспоминает, что «большинство мальчиков было ворами… после того, как мы в девять вечера уходили из школы, некоторые из дурных мальчиков шли воровать… учитель был очень добр к нам. Нам устраивали чаепития, показывали волшебный фонарь, чтобы мы сидели тихо…».[762] Иногда бывали уроки пения и рисования и «истории о путешествиях».[763]

В 1844 году девятнадцать школ для бедных объединились в Союз школ для бедных, президентом которого стал лорд Шафтсбери. Это придало движению больший вес и привлекло общественность и фонды. В первый год существования Союз создал список детей, которыми собирался заниматься:

1. Дети осужденных, сосланных на каторгу.

2. Дети осужденных, сидящих в тюрьме в Англии.

3. Дети воров, не находящиеся под опекой.

4. Дети попрошаек и бродяг.

5. Дети никчемных и пьющих родителей.

6. Пасынки и падчерицы, которые из-за пренебрежения и жестокого отношения зачастую начинают бродяжничать.

7. Дети тех, кто подходит для работного дома, но живет полукриминальной жизнью.

8. Дети достойных родителей, слишком бедных, чтобы платить за школу или одежду детей, что делает невозможным посещение обычной школы.

9. Сироты, одинокие дети и сбежавшие из дома, живущие за счет подаяния и воровства.

10. Подростки из работного дома, оставившие его и ставшие бродягами.

11. Подростки, занимающиеся уличной торговлей, помощники конюхов и чернорабочих, у которых нет другой возможности выучиться.

12. Девочки-лоточницы, работающие на жестоких и никчемных родителей.

13. Дети бедных католиков, которые не возражают, чтобы их дети читали Библию.

Список похож на какие-то конкурсные требования; но, скорее всего, на практике любого ребенка, попадавшего в школу для бедных и имевшего желание учиться, встречали радушно. К 1861 году существовало 150 дневных школ, включенных в Союз, где училось около 20 000 детей и бесплатно преподавали 2000 учителей,[764] а также 207 воскресных школ, где обучалось еще 25 000 детей. Почти в каждой школе, начиная с 1849 года, существовал «пенни-сейвинг-банк», сберкасса для мелких вкладов — еще одно нововведение.[765] К 1869 году в Союзе было 195 школ. Это был расцвет движения, которое распалось после Образовательного акта 1870 года, учреждавшего финансируемые государством пансионы. Один из современников говорит: «в Англии было бесплатное школьное обучение для всех, кто этого хотел».[766] Религиозное обучение, лежавшее в основе образования в школе для бедных, могло бы само послужить образцом единения ряда вероисповеданий; англикане и диссентеры объединились, чтобы последовать «великому стремлению в груди каждого человека, давнему желанию доброты от нашего ближнего и радости обнаружить его».[767] Немногим из этих детей доводилось часто сталкиваться с добротой.

Действительным достижением этого движения за тридцать лет было не обучение кое-как читать, не религиозные знания и не производственное обучение. Это было превращение немогущих работать юных дикарей в благонравных молодых людей с элементарными социальными навыками, самоуважением и возможностью покинуть единственный мир, который был им знаком, мир преступления и бедности.

В работных домах давали какое-то образование несчастным детям, которым не удалось ускользнуть от бидлов. «Если учитель не живет в работном доме и не получает там довольствия, попечители должны платить учителю 15 фунтов… [Учитель, живущий в работном доме] должен иметь соответствующие прилично обставленные комнаты [и] довольствие, такое же… каким снабжают надзирателя работного дома». Если инспектор обнаруживает, что в школе работного дома нет «необходимых книг и оборудования, попечители должны его предоставить».[768] Это звучит как совет, который невозможно выполнить; некоторые школы в работных домах никогда не достигали стандартов, которых требовал Мэттью Арнольд в качестве одного из инспекторов школ Ее Величества. Некоторые работные дома отдавали детей школьного возраста в Школу центрального района Лондона для бедных детей в Хануэлле, известную как «Гигантская школа» из-за своих размеров — там была 1000 приходящих учеников. Тем, у кого были «усердие, умение, навыки и добрый нрав», могли там учиться пять лет в качестве практикантов.[769]

Выше школ для бедных по финансовому и социальному уровню стояли школы, руководимые Обществом народных школ и Обществом британских и зарубежных школ. Общество народных школ было англиканским. В народных школах дети получали большую порцию религии, чем в школах для бедных, они должны были знать литургию и катехизис. Общество британских школ было диссидентским, по большей части, веслианским, и его школы учили «полезному знанию» и основам христианства.

Любопытно, что все общества одновременно стали применять «систему старост», когда учитель обучал чему-то избранных учеников («старост»), которые затем передавали ее дальше, каждый группе учеников, которые, в свою очередь… Джон Ланкастер, учредивший Общество британских школ, руководил школой в Бороу, Саутуорк, обучая 1000 детей с помощью 60–70 старост. Возможно, на бумаге это казалось осуществимым, к тому же, безусловно, было дешево, но такие «отрывочные» уроки продолжались только пятнадцать минут, и вероятность «испорченного телефона» была огромной.[770] Система старост, или «ланкастерская» система, в 1846 году была заменена соответствующим образом обученными учениками-практикантами. Ими становились самые способные из учеников класса, но иногда им было не больше восьми лет.

Начиная с 1852 года во всех начальных школах, включая школы в работных домах и частные школы, проводилась ежегодная проверка, которую осуществляли назначаемые правительством инспекторы. Народные школы, принадлежавшие англиканской церкви, инспектировались посвященным в духовный сан лицом. Все остальные школы, включая еврейские и веслианские, инспектировались мирянином, таким как Мэттью Арнольд, чьи ежегодные доклады представляют собой захватывающее чтение.[771]

Веслианцы брали с каждого ребенка от 2 до 8 пенсов в неделю, что означает, что их ученики происходили не из бедняков, а из нижнего слоя среднего класса. Арнольд часто сетовал: «Нет других детей, которым бы так потакали, которых растили бы, по большей части, без всякой дисциплины, то есть без привычки к уважению, точному повиновению и самоконтролю, как дети из нижнего слоя среднего класса». Он настаивал, чтобы «в школах декоративное рукоделие было запрещено» и заменено простым шитьем, которому родители не выучили своих дочерей. Система учеников-практикантов, которая во многом была лучше системы старост, охватывала преимущественно девочек, поскольку «сфера их использования гораздо уже, чем у мальчиков, которые могут много зарабатывать и зарабатывают с ранних лет, так что родители не разрешают им становиться учениками-практикантами из-за теперешних размеров их заработка». Арнольд сожалел о недостаточном изучении норм грамматики и синтаксиса и настаивал на том, чтобы стихи и отрывки прозы заучивались наизусть. Книги для чтения «должны пробуждать… у учеников подлинную любовь к чтению» — в отличие от ерунды, которая им дается, включая такие полезные «перлы», как «крокодил — живородящее животное» и, в качестве поэзии тошнотворное стихотворение об Англии:

Ее мужи отважны, А женщины — бесстрашны. Ради ее спасенья Я с радостью умру… (перевод Г. Шульги)

(Бедный Арнольд, ему приходилось читать эту чепуху, тянувшуюся еще три четверостишия, а ведь вместо нее дети могли бы заучивать его собственные превосходные стихи.) Он цитирует два письма, написанных детьми, одно — ребенком из публичной начальной школы — прелестное, простое и грамматически правильное, и другое, от мальчика из частной школы для детей среднего класса, весьма напыщенное: «…и время бежало быстро, поскольку мои нерешительные прощальные шаги раздавались уже за порогом того дома, благосклонность и нежность которого к своей временной утрате учили меня ценить его все больше и больше…». Арнольд подвергал критике экзаменационную систему. Ребенок мог сдать экзамен, выучив наизусть книгу и все же не выучившись читать. «Ребенок, никогда не слышавший о Париже или Эдинбурге, будет рассказывать вам о размерах Англии в длину и в ширину, пока язык не устанет. Я знаю класс, в котором могут изложить историю Англии… начиная с высадки римлян до правления короля Эгберта… но только один из них слышал о битве при Ватерлоо».

Педагогическим институтом, учрежденным Обществом британских школ в Саутуорке, Арнольд был доволен. «Отличительная черта этого заведения, как мне кажется, это дух активного внимания». Но он возвращается к своему коньку в образовании женщин: «Учительницы вынуждены тратить время в прачечной, пекарне и т. п. …в этом среднем классе девушки вырастают с достойным сожаления отсутствием знаний… по домоводству, но не тех знаний, за которыми родители посылают их в школу…». К 1861 году там была «действительно, прекрасная» прачечная. Он пришел в восторг, когда принимал ее. И «кухня для занятий, уже оборудованная, но еще не действующая». К тому времени там были два института, для учителей и для учительниц. К 1870 году у мужчин был гимнастический зал, а женщины должны были довольствоваться ритмической гимнастикой.

В 1843 году Общество народных школ открыло педагогический институт в Баттерси. Программа была устрашающей. Учителя вставали в 5 утра, работали в саду с 6 до 7 и до завтрака, который был в 8, в течение часа занимались такими предметами, как история церкви. Затем их время делилось, по полчаса, между музыкой, механикой, Священным писанием, устным счетом, химией, математической географией (?), геометрией, декламацией, алгеброй, грамматикой, каллиграфией и рисованием, с сорокапятиминутным перерывом на обед в середине дня и таким же перерывом на ужин. После часовой молитвы они ложились спать в 10. Суббота являла собой приятную перемену: две контрольные работы, каждая на полтора часа, и час «работы по хозяйству». Средний возраст студентов был двадцать два года, и они обычно обучались в течение двадцати одного месяца. Наверное, из всех двадцатидвухлетних жителей Англии они были самыми образованными.[772]

* * *

Вполне возможно читать описания викторианской жизни и не подозревать о существовании замечательных школ, учрежденных евреями и франкмасонами. Еврейская бесплатная школа, обычно известная как JFS (Бесплатная еврейская школа), открылась в 1817 году около Петтикоут-лейн в Ист-Энде.[773] Несмотря на название, она стоила ученику 1 пенс в неделю, но ребенка, который не мог принести пенни, никто не отправлял домой. К 1822 году она предлагала «религиозное, нравственное и практическое образование» 600 мальчикам и 300 девочкам. Младших детей учили писать и считать на подносах с песком, разглаженным утюгом, на которых они выводили буквы и цифры пальцами. Только овладев этими навыками, они переходили к грифельной доске.

Образование девочек велось с уклоном в домоводство. Мэттью Арнольд, который каждый год инспектировал эту школу, был высокого мнения о Мозесе Энджеле, возглавлявшем с 1842 по 1897 год. Должно быть, у них было много общего. Точка зрения Энджела состояла в том, что «любая молодая женщина только выиграет от умения штопать, мыть, чистить, полировать и готовить. Ни одну леди не посрамит, если она сумеет понять, когда подобная работа выполнена хорошо». У девочек была возможность заниматься тем, что составляло «пунктик» Арнолда, а именно, «декоративным рукоделием», но при этом их учили вязать, шить простые вещи и одежду для себя.

Энджел был удивительным человеком. Он был одаренным учеником Юниверсити-Колледж-Скул, его будущее казалось гарантированным, но в 1839 году его отца Эмманнуэла, известного как «Денежный Мозес», и сестру Эллис обвинили в заговоре с двумя другими людьми с целью украсть золото ценой в 4600 фунтов. Всех четверых судили в Олд-Бейли и признали виновными, процесс был сенсационным. Эллис была приговорена к четырем месяцам каторжных работ, а отец отправлен на четырнадцать лет в Австралию, где он умер вскоре после прибытия, в 1841 году. Примерно в то же время Энджел, которому исполнилось 22 года, был принят на работу в и одновременно стал английским редактором только что созданной газеты «Джуиш Кроникл». Вскоре он становится главой школы с жалованьем 140 фунтов в год — неплохая сумма для школьного учителя в то время.

Энджел был сторонником строгой дисциплины, заставлял учителей и учеников приходить минута в минуту, но наказание, как правило, ограничивалось выговором. Учителям дозволялось «слегка стукнуть, но не пороть». Он тщательно вел журнал, в который ежедневно записывал события из жизни школы:

В 5 часов мать Шваба из 6 класса устроила скандал из-за того, что ее сын был оставлен после уроков. Поскольку она не унималась, я приказал привратнику вывести ее из здания. Он пытался сделать это, но она набросилась на него и укусила так, что обильно пошла кровь, и употребляла скверные слова, адресованные ему и мне. В конце концов, я отпустил мальчика и велел ей больше не присылать его в эту школу. Она какое-то время продолжала ругаться и сквернословить, и к ней присоединилась ее дочь, тоже очень несдержанная.

Мозес Энджел обладал феноменально широкими знаниями и мощным педагогическим и лидерским даром. Он обучал школьников разных классов целому ряду предметов, в том числе, чтению, письму, грамматике, географии, истории Англии с самого раннего периода до настоящего времени, частично греческой и римской истории, арифметике, включая «извлечение квадратного корня», алгебре и химии, а также лично обучал практикантов идишу, латинскому, французскому языкам и литературе после целого дня преподавания. Возможно, иногда он был несколько нетерпим. В своем докладе Избранному парламентскому комитету он характеризует учителей воскресных школ как «узких, нетерпимых сектантов, неспособных постичь то вселенское милосердие и сочувствие, которыми проникнута любая подлинная религия, поскольку они умышленно слепы к любому нравственному совершенству за пределами их собственного вероисповедания». Его учеников учили иудаизму с «вселенским милосердием».

Он придавал большое значение наградам и импровизированным пикникам. Однажды в августе 1845 года он взял самых достойных мальчиков в Британский музей, затем отвел их через реку в Суррейский зоологический сад и устроил для всех пикник на краю дороги, которая в те дни не была такой грязной. Дети и их бородатый почтенный директор, сидящие на траве у дороги за совместной трапезой — наверное, это было удивительное зрелище. В 1847 году в школе училось 419 мальчиков и 276 девочек. К 1853-му число девочек возросло до 500. С 1850 года была самым большим учебным заведением в Соединенном Королевстве. К 1870-му в ней было 2400 учеников, наверное, она была самой большой школой в мире, и ее не могли игнорировать (и не игнорировали) не евреи. Она до сих пор процветает как смешанная единая средняя школа в Харроу для детей ортодоксов-иудеев, в ней учится 1500 учеников в возрасте от одиннадцати до восемнадцати лет.

Если ваш отец был франкмасоном, переживающим тяжелые времена, а вам как раз исполнилось восемь лет, вы могли обратиться к франкмасонам за помощью в оплате школьного обучения.[774] Масонская благотворительная школа для девочек была основана в 1788 году. Начиная с 1850-го она находилась в Уандсворте, который тогда был «открытой местностью, обильно снабжавшейся водой… куда легко было попасть по железной дороге [неподалеку от железнодорожной станции Клапам] или по шоссе». Школьная форма состояла из длинного синего саржевого платья зимой и летом — вероятно, оно линяло, — белого фартука и чепца с оборками, соломенного капора и плаща для тех редких случаев, когда девочка покидала школьное помещение. У каждой девочки было по четыре смены одежды и ботинки с патенами (железные платформы под ботинки, чтобы предохранить их от изнашивания, и чтобы не давать длинной юбке волочиться по грязи). Когда девочки вырастали, их платья передавались младшим, и каждая девочка должна была как следует чинить свое платье.

Родительские визиты не приветствовались. Каникул не существовало до 1853 года, когда девочкам вдруг предоставили шестинедельные каникулы, распределенные на зиму и лето, что иногда бывало довольно затруднительно для нищих родителей, — как в теперешних долгих школьных каникулах для родителей есть и положительные, и отрицательные стороны. У школы был небольшой доход от «простого шитья» — изготовления рубашек и женских сорочек от 2 шиллингов 3 пенсов до 3 шиллингов — но в 1856 году власти сочли, что это сбивает цену белошвейкам, которые зарабатывали себе на жизнь шитьем, и эти работы прекратились. Еда была для того времени очень хорошей — каждый день на обед давали мясо и овощи, — но кроме этого девочки получали на завтрак только хлеб с маслом и чай.

Они ходили в церковь два раза по воскресеньям, в Страстную пятницу, на Рождество и в годовщину основания школы и должны были знать катехизис и ежедневную краткую молитву в обедню: не такое уж бремя по тем временам. Наряду с «обязанностями по дому» девочек учили чтению, письму, арифметике, шитью, а с 1858 года еще и французскому, рисованию и музыке (игре на пианино), что было востребованными навыками для работы гувернантки. Нормы обучения были высоки: в 1868 году школа послала шесть кандидаток в Кембридж, в школу при колледже, и все они прошли экзамены.

Королевское масонское учебное заведение для мальчиков было основано на десять лет позже, чем школа для девочек. Сначала мальчиков отдавали в школы поблизости от дома, но в 1857 году для них была построена школа в Вуд-Грин. К 1865 году в ней учились 100 мальчиков, преподавали всего два учителя. Там изучали греческий, латинский, французский, немецкий, математику, историю и географию. Занятия начинались в 6 утра, один часовой урок проводился до завтрака — два куска хлеба, слепленные между собой кусочком масла, и разбавленное молоко или какао, затем занятия до обеда в 12.30. После обеда было время «отдыха» — школа увлекалась крикетом — до чая в 4.30, такого же, как завтрак, затем свободное время до 6 вечера, когда мальчики готовились к урокам на следующий день. В постель ложились в 8.30. Директор был ярым сторонником порки.

* * *

Система профессиональной подготовки продолжала действовать. «Практиканты» были официально обязаны находиться в ученичестве в течение пяти лет. В 1858 году у «Компании перевозчиков людей и грузов по Темзе» было 2140 учеников.[775] Если они отрабатывали свое время и становились полноправными членами корпорации, им были обеспечены средства к существованию. Те, кто в переписи именовались «торговцами», часто тоже были учениками. Удивительно, сколько сохранилось от официального Двустороннего договора об ученичестве, относящегося к шестнадцатому веку, в договорах девятнадцатого века.[776]

[В течение шести- или семилетнего срока] ученик должен верно служить своим Мастерам, с радостью выполняя их законные приказания… в означенный период он не должен заключать брачного контракта, не должен играть в карты или в кости… не должен посещать таверны или театры, не должен незаконно отсутствовать днем или ночью у своих означенных мастеров… [его отец] обязан обеспечить… чтобы означенный сын в течение означенного периода был умыт, одет, получал надлежащее медицинское обслуживание и все остальное, а также… [Мастеров], берущих на себя обязательство обучать означенного ученика искусству драпировщика… и что означенного ученика достаточно кормят, поят и предоставляют ему жилье…[777]

Иными словами, отец должен платить за его содержание, а сын ничего не зарабатывает в течение шести лет: заметное бремя для семьи.

Портные, которые шили дешевую одежду, брали учеников из работных домов и из домов для бедных ради вознаграждения в 5 фунтов за каждого мальчика. «Нам не платили денег — только стол, жилье и одежда. Из семи [связанных договором в тот же период, что и рассказчик] только один отработал весь срок».[778] Число учеников, которых мог взять мастер, не ограничивалось. У одного мастера, столяра-краснодеревщика, было одиннадцать учеников. Это был полезный для мастера источник дешевой рабочей силы. Наверное, немногие выдерживали весь срок до конца. Но ученик мастера, состоявшего в Объединенном обществе инженеров, специалиста в новых областях гражданской инженерии и постройки железных дорог, получал ценные, пользующиеся спросом навыки, потребность в которых не уменьшалась, скорее всего, был на правильном пути.[779]

* * *

Школа лондонского Сити была основана на Милк-стрит, в сердце Сити, в 1835 году. Сначала в ней учились сыновья свободных граждан и домовладельцев Сити, но скоро она расширилась, поскольку в нее смогли войти сыновья профессионального, торгового или промышленного люда, которые могли представить рекомендацию олдермена Сити или членов муниципального совета Сити. Они могли быть англиканами или диссидентами, католиками или иудеями, никаких религиозных барьеров не было. Учебная программа включала классические языки, но также и изучение Шекспира — что необыкновенно для того времени, современные языки, пение, счетоводство, химию «и другие отрасли экспериментальной философии» и как факультативные предметы иврит, физику и логику — все это за годовую плату всего 12 фунтов. К 1861 году там было 640 мальчиков.[780] Школы, созданные на фонды средневековых Ливрейных компаний, таких как Гильдии торговцев шелком и бархатом и Гильдии портных, были меньше: 70 и 260 мальчиков соответственно. При недавно основанных Юниверсити-колледже и Кингз-колледже были свои школы, привлекавшие учеников из профессиональных и деловых кругов. Школа при Кингз-колледже в начале 1850-х годов насчитывала 600 учеников.[781]

Старинные лондонские школы Сент-Полз, Чартерхауз и Вестминстер следовали своему обычному образу жизни, их не затрагивали современные преобразования. Директор Вестминстерской школы утверждал, что половина его учеников шестого класса может читать Ксенофонта с листа. (Может быть, именно это побудило королеву Викторию, которая отнюдь не была филологом-классиком, предупредить Гладстона о том, что образование портит здоровье высшего общества.[782]) Директор школы докладывал Парламентской комиссии, инспектирующей публичные школы в 1868 году:

Целью учителя должно быть проведение такого обучения, которое может наилучшим образом дисциплинировать способности [мальчиков] для задач, которые им предстоят, какими бы они ни были, и для этой цели ни одна система не кажется мне столь эффективной, как та, что берет за основу грамматическое и логическое изучение языка и литературы древней Греции и Рима, к чему должен быть добавлен изрядный объем знаний по истории, географии и современным языкам.

Остается только надеяться, что в «литературе древней Греции» учителя пропускали восхваления Платоном однополой любви. «Современные языки» ограничивались французским. «Несколько мальчиков, учивших французский в детстве или собравшихся поехать путешествовать за границу, поддерживали и совершенствовали свои знания. Остальные пренебрегали этим предметом… необходимо, чтобы учитель был французом по рождению… ему наверняка покажется трудной задачей обучение английских мальчиков».

Можно только от души пожалеть бедного француза.

* * *

Для взрослых работающих людей, не реализовавших свои интеллектуальные возможности, существовали бесчисленные вечерние занятия и образовательные учреждения, например, Лондонский институт механики, основанный в 1823 году Френсисом Плейсом и доктором Джорджем Беркбеком в Сити (впоследствии Беркбек-Колледж), где предлагались курсы научных предметов, латыни и стенографии и учились 1000 человек (к 1850 году было 650 учебных заведений, где изучали механику), а также Рабочий колледж, основанный в 1854 году на Ред-Лайон-сквер, где программа была во многом такой же. Вызывает удивление, почему в программу включена латынь. Она кажется совершенно бесполезным предметом для проработавшего долгий день человека. Возможно, здесь было желание сравняться с «вышестоящими». Манби, этот необычный человек, оставивший дневники, человек, жизнь которого проходила в двух мирах — работающих женщин и лондонских артистических кругах, преподавал латынь в Рабочем колледже.[783] Его возлюбленная — и, в конце концов, жена — Ханна Калвик, учила французский в открывшемся на Куин-сквер Колледже для работающих женщин: для учительниц, продавщиц и даже служанок.

В 1838 году на Риджент-стрит открылся Политехнический институт «для людей, владеющих основами прикладных наук». Сначала это было довольно смешанный набор практических экспериментов, в цокольном этаже был даже глубокий пруд, чтобы погружаться туда в водолазном колоколе. Человек, посетивший институт в 1859 году, «прослушал лекцию по химии, исполнение комических песен, наблюдал погружение в водолазном колоколе и посмотрел несколько „туманных картин“».[784] К 1861 году под руководством того же Куинтина Хогга, который в юности занимался школами для бедных, институт давал пристанище Столичным вечерним классам (впоследствии Колледж лондонского Сити), где 900 человек обучались различным предметам, от современных иностранных языков до стенографии и счетоводства. (Теперь это Университет Вестминстера.)

Если не было денег на посещение лекций, в Лондоне можно было найти много способов заняться самообразованием. Натаниел Готорн, посещая Британский музей в третий раз («человек буквально подавлен, когда видит так много за один раз»), замечает: «во всех залах я видел людей „из низов“, некоторые из них, казалось, рассматривают экспонаты с пониманием и с неподдельным интересом. Бедный человек в Лондоне обладает возможностями развиваться… Я видел здесь много детей, в том числе оборванцев».[785]

Обучение девочек выходило за рамки исключительно домашней сферы. Куинз-Колледж на Харли-стрит был основан Благотворительным обществом гувернанток в 1848 году для девочек старше 12 лет, чтобы дать будущим гувернанткам официально признанное образование и статус. Здесь не учили «декоративному рукоделию». Среди обучавшихся была замечательная пара, мисс Басс, которая впоследствии стала директрисой Челтнемского женского колледжа, и мисс Бил, ставшая в 1850 году директрисой Коллегиальной школы Северного Лондона, где «можно было получить передовое образование и за очень умеренную плату приобрести необходимые благовоспитанной девице достоинства». Программа школы включала латынь и естественные науки.

В 1848 году на Бедфорд-сквер был открыт Ледиз-Колледж, «современное учебное заведение, востребованное и, можно надеяться, успешное».[786] Но в 1867-м в одном из бесчисленных рапортов Избранного комитета все еще высказывалось сожаление:

общий недостаток образования девочек… отсутствие полноты знаний… отсутствие системы; небрежность и явная поверхностность, невнимание к начаткам знаний; избыток времени для выполнения заданий… образованная мать даже более важна для семьи, чем образованный отец… [в среднем классе] большая часть трудов по обеспечению средств существования возложена на мужа… женой, приученной к другой жизни, в которой есть лишь мягкость и доброжелательность.[787]

* * *

Законы о публичных библиотеках 1850 и 1855 годов разрешали приходским советам строить и оборудовать библиотеки, но эта возможность редко воплощалась в жизнь. В то же время, частные платные библиотеки процветали. Огромный успех имела библиотека Мьюди с выдачей книг на дом. Она открылась в 1840 году на Кинг-стрит, в Блумсбери, для абонентов, плативших 1 гинею в год. Средние классы встретили ее появление с энтузиазмом. К 1852 году она переехала на Нью-Оксфорд-стрит, имея 25 000 абонентов. К 1861 году ей пришлось перебраться в новое здание на той же Нью-Оксфорд-стрит, чтобы разместить свои 800 000 книг. Почти половину выдаваемых книг составляла художественная литература, 28 % — историческая и биографическая литература и 13 % — книги о путешествиях и приключениях.

В 1841 году на Пэлл-Мэлл открылась Лондонская библиотека, которая спустя четыре года переехала в свое теперешнее здание на Сент-Джеймс-сквер. Инициатором ее создания был Томас Карлейль, которому надоело дожидаться книг, которые он хотел прочесть, в Британском музее. Ее цели были сформулированы следующим образом: «широкий выбор хороших книг по всем отраслям знания. Книги легких литературных жанров и новые книги должны быть непременно включены, иначе библиотека не будет полной; но книги не должны покупаться только потому, что они новые, к тому же в отношении легкой литературы необходимы ограничения, потому что большой ее запас существует в обычных абонементных библиотеках» — таких, как библиотека Мьюди. Лондонская библиотека остается прекрасным примером всего лучшего, что было в викторианской учености. Самым главным ее достоинством было то, что абонент мог взять сразу столько книг, сколько — в разумных пределах — ему было нужно, и мирно читать их дома. Время на чтение отмерялось щедро, после чего читателю посылали запрос в тоне мягкой укоризны или чуть более настойчивую просьбу вернуть книгу, нужную другому читателю. Входная дверь в библиотеку даже в наше бдительное время кажется воплощением викторианской надежности в красном дереве.

Лондонский университет возник в 1828 году как Юниверсити-колледж, для диссидентов, не допускавшихся в старинные университеты Оксфорда и Кембриджа. Кингз-Колледж открылся годом позже как ответ англиканской церкви. В 1836 году оба колледжа объединились в Лондонский университет для «всех классов и вероисповеданий», кроме, разумеется, женщин, которым не разрешалось сдавать экзамены на степень бакалавра до 1878 года. Сфера образования распространилась от исключительно Оксфорда и Кембриджа на весь Лондон, где можно было получить прекрасное медицинское образование в клиниках. Кроме того, узаконенное обучение вели «Судебные Инны», а получить профессию можно было в специальных училищах.

* * *

Успех викторианского стремления к образованию виден в цифрах проводившихся каждые десять лет переписей. В 1845 году 33 % мужчин и 49 % женщин были неграмотны. К 1871 году эти цифры снизились до 19 и 26 процентов: несомненно, выдающееся достижение.[788]

Глава 20

Женщины

Работа для неимущих — для трудящихся — массовый пошив одежды — женщины-клерки — индивидуальный пошив одежды — в трущобах Вест-Энда — Флора Тристан о пороках аристократии — пристрастие викторианцев к порнографии — реформаторы — средний класс — гувернантки — альтернатива безбрачию — замужество для женщин — из рабочего класса — из среднего класса — секс — контрацепция — развод — два громких процесса — были ли они счастливы?

Для женщины неимущей всегда находилась работа. Речь идет не о домашней работе, производимой в убогом жилище, где помимо ее семьи, возможно, ютились еще несколько. Она стремилась выбраться из дому и, по возможности честным путем, заработать хоть пенни. Одна женщина мыла посуду в дорогом ресторане на Лестер-сквер с полудня и до 10 вечера, находясь в «низком, неотделанном подвальном помещении, где дурно пахло… без окон, освещаемом ярким газовым рожком… Рядом с одной стороны находилась кладовая с висящими там тушами, с другой — общий мужской туалет».[789] В пабах, отелях, ресторанах работали посудомойками множество женщин.

Всегда можно было найти сдельную работу, вроде склеивания спичечных коробков или натяжки ткани на зонтики, но за это платили ничтожно мало. Сдельщицы выполняли на дому завершающие операции по изготовлению цилиндров — обтяжку шелком и скрепление. Склады близ Биллинсгейта отпускали мешковину девушкам, и те «несли на головах тяжелые тюки» в Бермондси, где они жили, чтобы изготовить мешки.[790] Среди подметальщиков женщин было мало. Четырнадцатилетняя девочка подметала участок от памятника королю Карлу на Чаринг-Кросс и до Спринг-гарденз. «Она ловко орудовала метлой под колесами движущихся экипажей и повозок… и всегда была готова помочь перейти улицу нерешительной леди или слабонервному джентльмену. Сделав книксен, она вежливо говорила: „Позвольте, я вам помогу“ и протягивала руку, опираясь на свою порядком истрепавшуюся метлу».[791]

Некоторые девочки побойчее даже отваживались конкурировать с мальчишками и продавали на улицах газеты, «бегая за омнибусами».[792] Девушки, живущие в Кларкенуэлле, занимались изготовлением искусственных цветов для больших магазинов в Сити и Вест-Энде. Они медленно отравляли свой организм мышьяком, который использовался для придания листьям красивого зеленого цвета.[793] Тогда была мода на цветы, как бы покрытые инеем, который изготавливали из толченого тонкого стекла. При рассеивании порошок прилипал к ткани, а его частицы поднимались в воздух и разрушали легкие девушек. «Те, что послабее, умирали от скоротечной чахотки».[794]

В швейном производстве, где изготавливали дешевое готовое платье и униформу, работали тысячи женщин: согласно переписи 1849 года, свыше «11 000 женщин моложе 20 лет». На одном только армейском складе обмундирования в Пимлико трудились свыше 700 женщин. Одна из работниц рассказывала Мейхью, что за шесть рабочих дней она зарабатывает почти 6 шиллингов, но из них 2 шиллинга 6 пенсов еженедельно расходуется на уголь, чтобы разогревать утюги для глажки. Сорочки оплачивали из расчета 6 шиллингов за дюжину, но швея могла изготовить за день только одну сорочку, к тому же приходилось платить за нитки и пуговицы, а зимой и за свечи, так что чистый заработок редко составлял более 2 шиллингов в неделю. Брюки оплачивались лучше, 10 шиллингов за дюжину, но поскольку необходимые швейные принадлежности закупали за свой счет, в неделю удавалось заработать только 4 шиллинга 5 пенсов и изготовить восемь штук.[795] Мейхью рассказывал о собрании женщин, работниц швейного производства, в 1849 году. На встречу собралась тысяча швей, там же оказался лорд Шафтсбери, (без приглашения), который высказал мнение, «что единственным выходом является эмиграция».[796]

Изобретение в 1856 году швейной машинки намного улучшало условия труда швей, если они овладевали новой техникой. Во втором отчетном докладе Комиссии по вопросам детского трудоустройства в 1864 году говорилось:

Швейная машинка… теперь выполняет работу, которая некогда считалась трудной и низкооплачиваемой; за долгий рабочий день взрослой женщине удавалось заработать лишь 4–6 шиллингов в неделю, как в наиболее бедных отраслях… Заработная плата тех, кто пересел за швейную машину, в среднем составляет 14–16 шиллингов в неделю… Появление швейных машин вызвало необходимость привлечения в отрасль подростков и девушек, которые обычно начинают работать с 14 лет.

Помимо этого, принятое постановление «узаконило» для них полный рабочий день.[797] Что же ожидало пожилых женщин, которые до той поры с трудом зарабатывали на жизнь шитьем?

Для продвижения по социальной лестнице имелось множество вакансий буфетчиц и официанток. Если женщине удавалось хорошо выглядеть, она могла получить место контролера в Лондонской генеральной компании омнибусов и ездить круг за кругом по столичным маршрутам, чтобы проверять, не жульничает ли кто-нибудь из кондукторов.[798] Если женщина рассчитывала получить место кормилицы — разумеется, при условии, что у нее было молоко, а свой ребенок либо умер, либо отдан на воспитание, и она готова выкормить ребенка другой женщины, ей нужно было иметь респектабельный вид, а главное, располагать к себе и быть полной. Санитарки и сиделки требовались в лечебницы работных домов и в общественные больницы. В 1860 году Флоренс Найтингейл открыла школу-интернат для медицинских сестер.

Общество содействия трудоустройству женщин призывало их становиться клерками, телеграфистками, продавщицами и сиделками, но «устройство английского общества таково, что количество приличных мест работы для женщин среднего и низшего классов очень невелико».[799] В Сити находилось 4–5 торговых домов, которые принимали женщин на должности клерков, но, разумеется, выплачивали им меньшее жалованье, чем мужчинам, выполнявшим ту же работу: мужчины получали 1 фунт в неделю, а старший клерк-женщина — 30 шиллингов. В типографии Виктории на Фаррингдон-стрит вместе с мужчинами работали 14–15 наборщиц.[800] В 1850 году электротелеграфная компания приняла в штат шесть женщин-операторов, и начинание оказалось столь успешным, что к 1870 году в лондонских отделениях компании работали уже 200 женщин.[801]

Если девушки жили в одном из общежитий Ассоциации молодых христианок, считалось, что им повезло. Первое такое общежитие было создано в 1855 году для медсестер Флоренс Найтингейл, отправлявшихся на Крымскую войну. К 1863 году имелись уже четыре подобных общежития, предоставлявших «проживание в домашней обстановке на христианских принципах и за умеренную плату [10 шиллингов 6 пенсов в неделю за полный пансион, библиотеку с абонементом и другие удобства] для девушек приехавших в Лондон на заработки из сельской местности».[802]

Было подсчитано, что в 1851–1871 годах количество рабочих мест для женщин возросло на 33 процента, за те же два десятилетия мужская занятость увеличилась на 67 процентов.[803] Однако это было только начало.

Магазины все более нуждались в персонале, а представители среднего класса находили все больше способов тратить деньги. Сначала продавцы, как правило, проживали в комнатах над магазином, но по мере того, как развивалась торговля и повышалась репутация модных лавок, продавцы стали жить в расположенных поблизости общежитиях, куда легко можно было дойти пешком. Однажды воскресным вечером Манби познакомился в Гайд-парке с продавщицей из магазина тканей. Там работали восемь продавцов: четверо мужчин и четыре женщины. За исключением одного мужчины все жили там же. В их распоряжении была комната в полуподвальном этаже рядом с кухней и небольшая гостиная в верхней части дома. «Порой, только спустишься пообедать, тут же звякает входной колокольчик, и приходится отправляться к покупателю, не успев отведать ни кусочка». Рабочий день продолжался с 8 утра до 9 вечера. «Я стояла за кассой; у нас была еще одна, и там работал мужчина… По воскресеньям мы обедали вместе с хозяином; мы шли в церковь и в обеденное время должны были находиться дома, если только заранее не отпросились, но воскресные вечера с 6.30 до 11 были в нашем распоряжении». Ей платили 20 фунтов в год, с перспективой увеличения жалованья в следующем году, а потому ее замечание нисколько не удивляет: «Это очень хорошее место… В рабочее время мы должны быть хорошо одетыми, но хозяин не хочет, чтобы мы выглядели слишком уж нарядными». В течение двух-трех лет она числилась ученицей, так что в общей сложности проработала в магазине шесть лет.[804]