Викторианский Лондон

Имеются некоторые заинтересованные лица, как, например, Альберт Блоггс, единственный сын бирмингемского фабриканта, который буквально купается в золоте, хотя и обладает просторечным выговором. Альберт вынашивает честолюбивые замыслы стать армейским офицером. Он вполне интеллигентный молодой человек, привыкший много трудиться и увлеченно изучающий военную историю и тактику. Его отец отнюдь не дурак, он осознает все трудности и делает солидные пожертвования на благотворительность, предвыборные мероприятия и приюты, основанные магнатами графства. Он умудряется обзавестись солидным досье рекомендательных писем в отношении Альберта и готов выложить любую необходимую денежную сумму.

Между тем, молодой капитан Б. из пехотного полка рассматривает возможность «перехода» в гвардейские драгуны в свете освобождающейся вакансии, связанной с выходом в отставку лорда А. Его родословное древо восходит к Плантагенетам, но в денежном отношении имеются некоторые затруднения. Он готов продать свое офицерское звание за 1800 фунтов плюс неизвестную «сверхустановленную» сумму, но требуется еще довольно солидная доплата. Он ставит в известность своего командира и полкового агента о том, что он, так сказать, выходит на рынок, и начинает часто наведываться на Чарльз-стрит, чтобы разузнать, во что выльется «сверхустановленная» цена за его звание и сколько намерен выручить лорд А. за свое. После того, как в семье собраны необходимые средства и получен заем от агентства на Чарльз-стрит, которое готово вложиться в это дело под разумные проценты, сумма увеличивается, и он обращается к командиру полка гвардейских драгун, с которым его семья знакома много лет. Капитан Б. — бестолков, ленив, не проявляет интереса к военным делам, но хорошо осведомлен о высоком социальном статусе гвардейцев и их щедрых отпускных, тогда как ему, пехотному капитану, приходится трудиться шесть месяцев в году. Разумеется, у командира полка гвардейских драгун нет никаких возражений против его кандидатуры.

Еще одно преимущество службы в гвардейском полку заключалось в том, что гвардейцы обычно размещались в Лондоне, поскольку их первейшая обязанность состояла в охране монаршей персоны, а монарх в те времена уже не выводил свою армию на поле битвы. Некоторые полки десятилетиями не участвовали ни в каких боевых действиях. Второй лейб-гвардейский кавалерийский полк не был задействован почти 70 лет после битвы при Ватерлоо. Если полк направлялся куда-нибудь для несения гарнизонной службы, к примеру, в Канаду, Вест-Индию или Австралию, у офицера была превосходная возможность избежать столь тягостного удела, продав или обменяв звание с переводом в войсковую часть, расквартированную в Англии. Если же отправка за границу была связана с боевыми действиями, например, с Крымской войной, офицер, предпринявший подобные шаги, мог быть подвергнут остракизму.

Крымская война, о которой подробно писали такие журналисты, как У. Г. Рассел из «Таймс», вызывала в обществе негодование по поводу «некомпетентности, бездействия, аристократического высокомерия, должностной нерадивости, протекционизма, установившейся рутины и бестолковости» в среде армейского командования.[313] Имелось много противников реформирования системы покупки офицерских званий, в числе которых была и королева, однако же в 1871 году лорд Кардуэлл, бывший тогда военным министром, добился ее отмены ценой в 6 150 000 фунтов.[314]

В качестве альтернативы военной службе существовала правительственная служба в палате общин или палате лордов парламента, либо в дипломатическом корпусе. Государственная служба постепенно переходила к выдвижению на должности согласно достоинствам кандидатов, хотя многие отдавали предпочтение спокойной жизни в своих поместьях; вместе с тем практиковалось выдвижение на выгодные места родственников, когда обладавшие определенными способностями отпрыски знатных семейств жаждали как-то проявить себя.

* * *

Понятие «сезон» подразумевало временной промежуток от Пасхи до августа, когда парламент прекращал свою деятельность, и все желающие могли отбыть в родовые имения, заняться охотой или развлечениями «с пятницы до понедельника» (тогда это еще не называлось «уикендом»). В Девоншир-Хаусе на Пиккадилли имелся прекрасный зал, где проходили «пышные балы, на которые собиралось все светское общество».[315] На одном из больших светских приемов леди Кавендиш повстречала «иностранку с припудренными волосами. Это выглядело очаровательно!»[316] Несколько дальше находился Бат-Хаус. В 1850 году чета Карлейль побывала здесь на балу, «собравшем от пяти до семи сотен представителей аристократических семейств», среди них, разумеется, был и завсегдатай любых светских сборищ герцог Веллингтон. Спустя тринадцать лет они снова оказались здесь на балу. Джейн вспоминала впоследствии, как она рада была увидеть «всех герцогинь в сверкающих бриллиантах, всех юных красавиц этого сезона, всех известных политиков… Все помещения были украшены искусственными розами, так что создавалась атмосфера арабских сказок».[317] Дальше на запад по Пиккадилли находился Кембридж-Хаус, дом лорда и леди Пальмерстон.[318] В то время леди Пальмерстон была одной из самых известных политических персон. Стаффорд-Хаус, расположенный близ Сент-Джеймсского дворца (теперь Ланкастер-Хаус, используется для правительственных официальных приемов), был лондонским домом герцога и герцогини Сазерленд; до кончины мужа в 1861 году она занимала видное положение при дворе, ведая гардеробом королевы. Норфолк-Хаус на Сент-Джеймсской площади по своим размерам вполне подходил для проведения банкетов и балов, на одном из которых в 1849 году присутствовали королева и принц Альберт. В Гровенор-Хаусе на улице Парк-Лейн, доме второго маркиза Вестминстера (отца первого герцога), находилась великолепная картинная галерея, а количество золотой столовой посуды значительно превосходило то, которое могла себе позволить королевская чета.

При дворе королевы Виктории не устраивалось таких пышных балов, какие давали некоторые из ее подданных. Королева проводила детские балы, о которых много говорили, поскольку проходили они с большим размахом: дети королевы и их юные гости предавались шумным играм и беготне. При жизни Альберта королева четыре раза в год устраивала официальные приемы, на которых ей представляли юных дочерей из аристократических семейств. В 1859 году в восемнадцатилетнем возрасте королеве была представлена Люси Литтлтон (в замужестве леди Фредерик Кавендиш). После этого она стала получать приглашения на королевские балы.

Какое великолепное зрелище [ее первый королевский бал]: сверкающие мундиры, дворцовые залы, присутствие королевской четы. Мы делали реверансы, и я ужасно боялась и скользкого пола, и момента, когда я окажусь в двух шагах от королевы, чтобы быть ей представленной. Но все прошло как нельзя лучше; мы приседали очень низко, а остальные лишь кланялись или ограничивались кивком головы… Принц Уэльский и принцесса Алиса [его сестра] вальсировали с восхитительной грацией и достоинством… медленно, так непохоже на быстрое кружение в тесных объятиях, что видишь в других местах.[319]

Бедняжку Люси Литтлтон воспитывали в строгих правилах, ей не разрешали танцевать вальс.

Принц Альберт не пользовался благоволением родовитой английской аристократии. Прежде всего, он был иностранец, и его генеалогическое древо не выглядело столь впечатляющим, как у множества особ с двумя, а то и тремя титулами. «Принца воспринимали как чуждого человека, почти все англичане его поколения испытывали к нему неприязнь. Будучи истинным германцем, он не пользовался популярностью… На публике он выглядел смешным, поскольку королева в нем души не чаяла, хотя нередко демонстрировала недовольство и требовательность».[320] Она не одобрила придворных, приехавших вместе с ним из Германии и составлявших его свиту. Несмотря на попытки протеста со стороны Альберта, им пришлось вернуться на родину.

Дорогая Виктория, подумайте о моем положении; я оставил родной дом, с которым у меня связано столько воспоминаний, всех своих близких друзей, и приехал в страну, где для меня все новое и чужое — люди, язык, обычаи, образ жизни, положение. Кроме вас, у меня нет ни одного человека, которому я мог бы доверять. Почему считается непозволительным, чтобы два-три человека, которые должны заниматься моими личными делами, были бы теми, к кому я питаю полное доверие?[321]

Это ему не было позволено, более того, его личным секретарем назначили Джорджа Ансона, молодого человека из семейства лидера вигов, виконта Мелборна; существовала опасность — и это Альберт отчетливо понимал, — что он тоже принадлежит к партии вигов. По прошествии времени Альберт очень привязался к Ансону, но в 1849 году тот скоропостижно умер. Единственным близким существом, напоминавшим ему о любимом Розенау, была воспитанная им собака — красивая борзая по кличке Эон. Она носила серебряный ошейник, сделанный на заказ в Париже, на котором было выгравировано: «Принц Альберт Саксен-Кобург-Готский». В 1842 году Ландсир нарисовал Эона в этом ошейнике. Но собака умерла.[322]

Несомненный успех Всемирной выставки — «реализация неоднократно осмеянного замысла принца Альберта» — несколько прибавил ему популярности в определенных кругах, но даже три года спустя его появление [в статичной хронике новостей, показанной в одном из театров] было встречено шиканьем и свистом. Бытовало мнение, что он не должен давать советов королеве в государственных делах; широкие слои населения оставались в неведении, скольким они обязаны этому человеку, на которого Виктория всегда могла положиться. «Будучи истинным германцем в своих действиях и мыслях, он вызывал раздражение у английского народа, даже у тех, кому следовало бы лучше знать действительное положение вещей».[323] К счастью, он мог стрелять оленей в Шотландии и охотиться в Англии. В 1843 году в письме своему дядюшке Леопольду Виктория вынуждена была признать: «Альберт так смело и уверенно держится в седле, что это стало сенсацией, о которой раструбили газеты по всей стране; вряд ли бы ему расточали столько похвал, если бы он совершил героический поступок!»[324] Возможно, его положение улучшилось бы, стань он масоном, как большинство мужчин при дворе. Тогда бы его более благожелательно приняли в аристократических кругах, однако он не выказывал ни малейшего к этому интереса.[325]

Возможно, ситуацию улучшило бы, если бы он смог избавиться от немецкого акцента. Тогда бы это не раздражало людей, к которым он обращался. Придворные уже привыкли к легкому акценту Виктории — ее мать была немкой, равно как и гувернантка Лецхен, к которой она сохранила привязанность и после замужества. Он не владел ни литературным произношением, ни разговорным; но, вообще-то, не так уж много людей имело шанс пообщаться с принцем. Но когда это случалось, их ожидало разочарование. Речь Альберта в момент его триумфа — на открытии Всемирной выставки — была продолжительной и заканчивалась незабываемыми словами:

Мы от всей души надеемся, что это событие, направленное на поддержку всех отраслей промышленности разных стран и укрепление договоренностей о мире и дружбе между всеми народами, будет способствовать, с Божьего благословения, благоденствию подданных Вашего Величества и останется в памяти на долгие годы среди самых знаменательных свершений Вашего мирного и счастливого правления.[326]

Но это было лишь эпизодом. Из-за ксенофобии британцев бедный Альберт так и не смог обрести положение в обществе, несмотря на все усилия жены. Парламент отверг просьбу Виктории о присвоении ему титула принца-консорта, и в конце концов она сама пожаловала ему этот титул королевской грамотой 1857 года. Данный документ, устанавливавший первенствующее положение Альберта среди прочих иностранных эрцгерцогов, ясно свидетельствовал о позиции, занятой парламентом.

Принцу можно было только посочувствовать. Он всегда знал, что ему суждено жениться на Виктории, предвидя, что именно таким окажется ее окончательное решение. А когда она, пережив несколько увлечений, остановила свой выбор на нем и страстно в него влюбилась, у него не было пути к отступлению. До той поры он вел жизнь образованного молодого европейского аристократа, который много путешествовал, интересовался литературой и наукой. В британской конституции его функции определены не были. Он сопровождал королеву во время официальных церемоний, носил форму, которая подчеркивала его стать, а дома безупречно выполнял свои супружеские обязанности. Он рекомендовал энциклопедическое образование для своего старшего сына, чтобы тот мог служить примером будущего наследника престола. Необъяснимо, но в детстве принц Эдуард был неуправляемым ребенком, а в юности прослыл распутником. Первенец Альберта — принцесса Виктория — была гораздо ближе ему по духу, чем Эдуард и даже жена. Он обожал Вики и очень тосковал, когда в 1858 году, в семнадцатилетнем возрасте, она вышла замуж за наследника германского императорского престола.[327]

Даже в финансовом плане Альберт, будучи супругом царствующей королевы, не мог соперничать с некоторыми ее родовитыми подданными. Годовой доход примерно дюжины из них превышал 100 000 фунтов.[328] О герцоге Бедфорде говорили, что его «сбережения» составляют 100 000 фунтов в год[329] и что он рассчитывает их удвоить. Лорд Джордж Кавендиш в 1815 году купил Берлингтон-Хаус на улице Пиккадилли за 70 000 фунтов, но, сочтя, что дом ему не нужен, 40 лет спустя продал его правительству за цену вдвое превышающую ту, во что он ему обошелся. Годовой доход лорда Дерби в 1865 году составлял 150 000 фунтов.[330] Только от земельного владения Гровенор в Лондоне 1-й герцог Вестминстер получал более 250 000 фунтов.[331] Парламент неохотно предоставил Альберту годовое содержание в 30 000 футов. Когда он уже был смертельно болен, поговаривали, что у него нет желания жить. Быть может, он устал от такой жизни. Но более вероятно, что, как предполагают современные медики, он умер от рака кишечника или желудка.[332]

Виктории очень не нравилось вести разговор с теми, кто был умнее ее. Такое легко могло случиться, однако придворные предпочитали придерживать язык и в ответ на ее надоедливые замечания отделываться расплывчатыми ответами. На многочисленных портретах она выглядит гораздо лучше, чем в жизни, ведь она отнюдь не была красавицей, несмотря на все ухищрения герра Винтергальтера. Фотографии ее не приукрашивали, на них запечатлена невысокая плотная женщина, с годами становившаяся все полнее, с немного выпученными голубыми глазами, с зубами, которые порой выдавались над нижней губой и срезанным подбородком. С годами рот недовольно скривился, щеки обвисли. Но люди охотно раскупали ее фотографии.

Оставив в стороне немногочисленных представителей знати, входивших в очень узкий круг приближенных, и простой народ, наблюдавший, как королева проезжает в карете, следует заметить, что никто даже не задавался мыслью о том, какова реальная жизнь царствующей особы, а потому не имело никакого значения, что Виктория не столь очаровательна, как, например, Лили Лангри. У королевы был дурной вкус в одежде, она явно превосходила меру, украшая себя бриллиантами. У нее были определенные способности к музыке и рисованию, и она любила эти занятия, а вот к чтению ее совсем не тянуло. Она тяжело пережила кончину Альберта в 1861 году. Она питала беспричинную ненависть к старшему сыну, необоснованно обвиняя его в смерти отца. «Поведение королевы в этом отношении вряд ли можно считать нормальным… ее странности нельзя объяснить случившимся несчастьем, однако, если так будет продолжаться и дальше, она может оказаться в самом плачевном положении».[333] После 1861 года окружение королевы вообще старалось не противоречить ей ни в чем, чтобы не дать болезни развиться, что, как тогда считали, произошло с Георгом III. Она на много лет почти полностью отошла от публичной жизни, что вызвало в народе ропот недовольства. Почему англичане должны оплачивать содержание королевы, а она так редко показывается на людях? Разочарованы были и юные аристократки, первый выход которых в лондонский высший свет проходил совсем не так как прежде; их представляли теперь принцу Уэльскому и его красивой, но, к несчастью, глуховатой и вечно опаздывающей супруге, на которой он женился в 1863 году.

Более того, церемонию открытия сессии Парламента, символически олицетворявшего основу британской конституции, Виктория считала слишком утомительной и отказывалась в ней участвовать. В 1864 году в «Сатердей ревью» появилась статья, содержавшая резкие выпады, где говорилось о необходимости отстранения Виктории от трона; именно эта статья (как предполагали) вызвала публикацию в «Таймс» заявления королевы о том, что она будет и впредь делегировать на официальные церемонии других лиц, но что при этом она не преминет участвовать в делах, направленных на благо народа, преданность которого она всегда высоко ценила.[334] Однако убедительные льстивые доводы Дизраэли и то обстоятельство, что королева рассчитывала получить от парламента оплату приданого своей дочери Елены, в 1866 году сподвигли Викторию впервые после смерти мужа открыть парламентскую сессию.

Мало-помалу, когда ей того хотелось, она возвращалась к публичной жизни, но лондонцы видели королеву редко. Обычно она проводила время в Осборне, Виндзоре или замке Балморал и лишь изредка на несколько дней приезжала в Букингемский дворец. Когда в 1872 году королева посетила собор Св. Павла, чтобы возблагодарить Бога за выздоровление сына от брюшного тифа, ее поразила теплота, с какой ее встретили толпы лондонцев.

Глава 11

Домашняя прислуга

Прислуга за все — Ханна Калвик — уборка — другая домашняя работа — Рождество Ханны — Джейн Карлейль и клопы — стирка — одежда служанок — мужская прислуга — Уильям Тейлер — бюро найма — жалованье — письменные рекомендации — искусственные глаза — сбережения

Викторианский средний и высший классы не могли бы жить так, как жили, не будь у них слуг. Согласно переписи населения 1841 года, численность находившихся в услужении превышала 168 000 человек. В 1862 году журнал «Эдинборо ревью» назвал цифру в «миллион и более», причем 400 000 из них находились на самой низкой ступени «прислуги за все» и составляли самую многочисленную категорию наемных рабочих.

Ступени, ведущие в дом, были символом статуса. Их полагалось содержать в чистоте даже в беднейших домах. Если кто-то не мог себе позволить даже «прислугу за все», можно было нанять «субботнюю служанку», чтобы та отскребла лестницу в субботу.[335] Бедные семьи платили «служанкам за все» очень мало, но те хотя бы имели крышу над головой, еду и обучались основам своей профессии. Если девушка попадала в семью из работного дома, что случалось очень часто, она практически не умела ничего. «Девушки, выросшие в работных домах… не могут научиться в этих заведениях никаким домашним обязанностям… торговцы жалуются, что девушки из работного дома ничего не умеют и абсолютно беспомощны».[336] В 1861 году миссис Битон писала, что «простые служанки, или „служанки за все“, единственные из людей этого звания достойны сострадания: их жизнь одинока и в некоторых домах работа никогда не кончается».[337] Маленькая девочка из Бетнал-Грина в Ист-Энде в десять лет начала зарабатывать себе на жизнь, присматривая за грудным ребенком владельца лавки по двенадцать часов в день за шиллинг 6 пенсов в неделю. В тринадцать лет она поступила на службу в Хампстед. «Я была очень счастлива, но спать мне приходилось в подвале на кухне, кишевшей черными тараканами, и я чувствовала себя ужасно». На этот раз ей платили 3 шиллинга в неделю — она смотрела за четырьмя детьми и грудным ребенком и делала все домашнюю работу. «Часто я так уставала… что засыпала прямо на лестнице, не добравшись до кровати».[338]

На послужной список Ханны Калвик повлияла ее самозабвенная страсть к любовнику, представителю среднего класса Джеймсу Манби, который говорил, на какую работу ей наняться, чтобы ему было удобно. К счастью для нас, она хотела и могла выполнять желания Манби и к тому же вела дневник. В 1847 году ей исполнилось четырнадцать, и она получала шесть фунтов в год (немногим больше двух шиллингов в неделю) за то, что присматривала за восемью детьми. Она должна была «начистить всем башмаки, прибраться в огромных детских, длинном коридоре и на лестнице, приготовить еду им и нам [другим слугам]… натаскать воды для купанья и разжечь огонь, уложить всех детей в постель и на следующий день умыться и одеться к восьми часам утра».[339] В 1856 году, когда ей исполнилось 23 года, она была «служанкой за все» в Лондоне. «Я чистила ножи и башмаки, мыла лестницу и все такое и довольствовалась 16 фунтами в год».

Поработав некоторое время на морском курорте в Маргейте, куда Манби мог добраться пароходом из Лондона, она вернулась в Лондон и остановилась в доме для прислуги недалеко от Стрэнда, где узнала о следующем месте работы. «Каждое утро мне приходилось разжигать пять каминов, прибирать в столовой, кабинете, холлах и на лестнице, в комнате горничной и везде на первом этаже…». Разжечь камин означало убрать вчерашнюю золу и угли, вычистить края камина, отполировать каминную решетку маслянистым графитом (при этом очень трудно не измазаться с ног до головы, а резиновых перчаток тогда не было), положить в камин бумагу, дрова и уголь, чтобы потом его разжечь. Миссис Битон советовала применять для полировки графитом особые щетки, но Ханна предпочитала втирать графит голыми руками. Она была сверхдобросовестной, или это еще один фетиш Манби?

Затем Ханна поступила на службу в столовую близ Темпла, где жил Манби. «Каждый субботний вечер мне можно было уходить, но приходить ко мне никто не мог… Я чувствовала, что опускаюсь на самое дно… Я получала 16 фунтов в год… деньги на пиво и вдобавок чай… чистила башмаки и ножи… Я крепко спала на кухне, на старой кровати с соломенным матрасом» вместе с еще одной служанкой. Спать вместе на одной кровати было для слуг обычным делом. Опись мебели в «женской спальне» в доме, который снимал Чарльз Диккенс, включает «большую крашеную французскую кровать» для обеих служанок.[340] «Деньги на пиво и вдобавок чай» означает, что вместо пива, которое в то время часто предпочитали плохой воде, Ханна получала деньги, вдобавок ей выдавали определенное количество чая.

В то время нержавеющая сталь еще не появилась, и ножи приходилось чистить ежедневно. После каждого употребления их лезвия темнели, и их натирали до блеска наждаком: скучная и грязная работа. В некоторых домах имелись «машинки для чистки ножей» — коробочки, в которых лезвия полировались механически с помощью вращающейся щетки; но они не получили широкого распространения. Ханна ничего не говорит о чистке серебра, еще одно нескончаемое занятие; викторианский средний класс приобретал все больше серебряных и посеребренных предметов, и все они должны были сверкать, хотя на воздухе серебро тускнеет.

Мебель, мрамор, каминные решетки, дымоходы, ковры, шторы, пуховые перины, окна, медь, серебро — этот список можно продолжать до бесконечности, все это нужно было регулярно чистить, и каждую вещь — особым образом. Единственное, что здесь было общим — это тяжкий труд. Существовали патентованные средства для чистки и полировки, но, судя по журнальным советам, считалось, что каждая женщина знает, как их приготовить самой. «Поскольку современная мебель, как правило, бывает полированной, ее необходимо часто натирать старой шелковой тряпкой». А как насчет старомодной, неполированной мебели? Ее полировали, энергично натирая пчелиным воском. Мраморная облицовка камина со временем темнела от дыма. Приготовьте пасту из мыла, глины, воловьей желчи (которая, как и бычья желчь, похоже, была тайной составляющей всех викторианских чистящих средств), нанесите на предмет и оставьте на день или два, потом «сотрите ее мягкой тряпкой».

После того как закон 1842 года запретил принуждать лиц, не достигших 21 года (но позже они слишком вырастут), забираться в дымоход, чтобы его почистить, и даже просто разрешать им это делать, чистка дымоходов превратилась в непростое занятие. Ханна Калвик расправлялась с дымоходом так; раздевалась донага и чистила сама, но были и другие способы: выстрелить в дымоход снизу из дробовика или использовать один из новомодных «механизмов» — набор щеток с длинными рукоятками, которые насаживались друг на друга. В закопченном лондонском воздухе окна быстро становились грязными. «В больших городах для мытья окон принято вызывать стекольщика».[341] «Чтобы подмести пол, с ковром или без ковра, надо щедро разбросать по нему мокрую чайную заварку»[342] — предварительно выпросив ее у повара, в чьем распоряжении она находилась. Следующий способ чистки можно применить, если у вас в доме есть линолеум, современный вариант «напольной ткани». «Вымыв напольную ткань, как обычно, влажной фланелью, смочите ее молоком и хорошо протрите сухой тряпкой, пока не появится красивый блеск» — и, возможно, запах прокисшего молока.

Вот что записала Ханна 23 декабря 1863 года:

Я встала рано и развела огонь на кухне, чтобы потом зажарить индейку и восемь куропаток, завтра Рождественский сочельник, ожидают сорок человек. Будут ставить какой-то спектакль, поэтому сегодня вечером они придут, чтобы все закончить. Хозяйка заказала горячий ужин на пятнадцать человек — я очень занята и беспокоюсь о завтраке — как звонят колокола — нелегко думать об этом и выполнять работу — я почистила две пары обуви и ножи — вымыла посуду после завтрака — помыла коридор и вытряхнула дверной коврик — приготовила обед — убрала посуду со стола — посильнее развела огонь, чтобы как следует зажарить птицу — поливала ее жиром, пока мне не стало дурно от запаха и жара — в пять пришел официант — я приготовила кофе — дала его официанту, когда он пришел за ним около семи — пришел Фред Крук и мне помог — я была рада компании — мы приготовили ужин к без четверти десять, и ходили вверх и вниз по лестнице, чтобы взглянуть на спектакль — мы постелили клеенку — поужинали — все убрали — в двенадцать я отнесла наверх пудинг и ветчину — разожгла камин — и еще один — потом в постель — снова спустилась в четыре утра, христославы [исполнители рождественских песнопений] разбудили меня как раз вовремя — надо было помешать угли в камине…

* * *

Джейн Карлейль постоянно мучилась со слугами, возможно, потому что немногие из них соответствовали ее высоким шотландским стандартам.[343] Когда она вернулась из поездки в Шотландию, ей пришлось сражаться с клопами, сначала в постели служанки, а потом — о, ужас! — в своей собственной. Кровать была полностью разобрана на части.

Я вылила двадцать ведер воды на кухонный пол, чтобы утопить тех, кто попытается спастись; мы перебили всех, кого сумели обнаружить, и погрузили части кровати, одну за другой, в чан с водой, вынесли в сад и оставили мокнуть на два дня, затем я покрыла все стыки ртутной мазью [чтобы уничтожить клопов] и выстирала шторы… отвратительное занятие!

Большинство хозяек, наверняка, поручили бы это отвратительное занятие слугам. Когда шерстяной матрас с кровати служанки побила моль, «всю шерсть выстирали, прокипятили и расчесали, и я наняла женщину, чтобы вновь сделать из нее матрас». Лучшие матрасы набивались пером, которое полагалось чистить раз в три года. Джейн воспользовалась жарким летним днем: «в одной из спален все перья из перины и подушек проветривались на полу», прежде чем ими вновь набили свежевыстиранные и навощенные чехлы из тика.

Миссис Битон и ее предшественник Томас Уэбстер, у которого, как я подозреваю, она многое почерпнула,[344] подробно описывают, что и как должна делать каждая служанка. Если у вас не было их книг, можно было узнать об этом в ежемесячном журнале. Просмотрев множество викторианских книг по домоводству, я поразилась невероятному количеству способов чистки различных вещей при помощи специальных щеток и ингредиентов, о которых я никогда не слышала (бычья желчь), и не представляла, где их приобрести и как использовать. Польза от подобных книг, не всегда очевидная, состояла в следующем: когда у хозяйки дома становилось больше денег, больше серебра и больше слуг, чем она привыкла, она могла уверенно распоряжаться ими, просто выучив, «как чистить черный шелк» (вы, конечно, догадались: бычьей желчью), как будто у нее всегда имелась камеристка.[345]

Что касается стирки, то здесь наблюдается разительный контраст между викторианской эпохой и нашей.[346] «Семейную стирку следует устраивать как можно реже». Так, семья, состоящая из мужа, жены и одного ребенка и живущая «в элегантном восьмикомнатном пригородном доме с небольшим садом», могла устраивать стирку раз в пять или семь недель, хотя раз в две недели было бы лучше.[347] Процесс начинался в пятницу, когда цветное и «нательное белье, а также другие деликатные вещи» готовили к кипячению, происходившему в субботу, причем служанке в этот день приходилось вставать в три утра, чтобы развести огонь под бойлером. В воскресенье она отдыхала и ходила в церковь, а в понедельник могла развесить бельевые веревки в саду — непростое занятие, если учесть количество белья — и довести стирку до конца. Во вторник она крахмалила рубашки и нижние юбки, а также тщательно расправляла и складывала столовое белье и простыни, чтобы в среду утром отнести его катать, а после принести домой и приступить к глажению. В четверг белье доглаживалось, проверялось и раскладывалось по местам.

Летом в среднем стирали двадцать четыре дневных рубашки и шесть ночных, «брюки, жилеты и т. д.». (Накрахмаленные нижние юбки, а также кальсоны с панталонами автор, не упомянул, вероятно, из скромности. А детские пеленки? Не говоря уже о такой важной вещи, как гигиенические прокладки). Было «не принято стирать шелковые платья», но если вы все-таки решались это сделать, рекомендовалось распороть платье на куски, каждый потереть фланелью, смоченной в мыльном растворе, и протереть губкой. «Некоторые под конец протирают шелк джином, но виски или винный спирт предпочтительнее».[348] Не исключено, что старушка в омнибусе, от которой разит джином, пыталась привести в порядок старое шелковое платье, а сама не выпила ни капли.

Пока шла стирка, ежедневную уборку и готовку никто не отменял. Труд служанки можно было облегчить, купив простейшую стиральную машину, предшественницу современной. Это нехитрое устройство представляло собой котел с длинной деревянной мешалкой с четырьмя или шестью короткими косыми палками на конце. Вы опускали конец мешалки в воду и вращали длинную рукоятку по краю котла, белье крутилось в мыльной воде и терлось о рифленые стенки. Сдавать все белье в прачечную стоило 25–30 фунтов в год. Так что дешевле было держать двух служанок, чтобы избавить хозяйку от волнений по поводу того, появится ли в «мокрый понедельник» обед на столе, как обычно. А что бывало в мокрую погоду?

Со стиркой была связана еще одна проблема.

В пригородных домах, арендуемых за 40–50 фунтов в год, в основном живут люди, у которых всего одна служанка, и стирка большей частью происходит дома… в подобных случаях белье сушат в саду, и в этом никто не видит ничего особенного, поскольку так же поступают и соседи. Но если аренда составляет 70–80 фунтов в год, вывешивать белье в саду недопустимо… семью сочтут неотесанной и вульгарной и станут ее сторониться.[349]

Единственным выходом будет переезд. И если вы не знаете, сколько платит за аренду дома ваш хозяин — или муж, то прежде чем развесить выстиранное белье, внимательно посмотрите по сторонам.

Служанкам не выдавали рабочую одежду, так как формы у них не было. Хорошее хлопчатобумажное платье стоило всего восемь пенсов, а рабочее — шесть. Скрести ступеньки перед входом, что было постоянной обязанностью викторианских служанок, в длинной юбке было не легче, а в кринолине — на котором многие настаивали — не менее унизительно. В 1865 году леди Кавендиш «наконец-то уговорила своих служанок работать без кринолина!»[350] От служанок требовалось одно: опрятность, хотя, как заметил Уэбстер в 1844 году, «в последние годы низкая цена на многие предметы одежды привела к тому, что служанки начали эффектно одеваться… Служанка с хорошим вкусом никогда не появится на людях в папильотках».[351]

* * *

Уильям Тайлер, ливрейный лакей богатой вдовы, жившей на Грейт-Кумберленд-стрит, тоже вел дневник.[352] Решив улучшить свое образование, он вел дневник в течение 1837 года. Он начинается, как очень многие дневники:

Сегодня в субботу все шло, как обычно. Я встал в 7:30, почистил одежду мальчиков [внуки его хозяйки гостили у нее на каникулах], ножи и лампы, накрыл завтрак в салоне, разжег огонь у себя в буфетной, убрал завтрак, помыл посуду, оделся, пошел в церковь, вернулся, накрыл ланч в салоне, пообедал сам, посидел [sic] у камина и почитал [sic, Уильям, это никуда не годится] «Пенни Мэгазин» [развивающий журнал] и открывал двери, когда кто-то приходил. В четыре часа я выпил чаю, отнес лампы и свечи в гостиную, закрыл ставни, отнес бокалы, ножи, тарелки и т. д. в столовую, расстелил скатерть, подал обед в шесть часов, прислуживал за обедом, в семь убрал посуду, помыл ее, убрал десерт, приготовил чай, принес его наверх в 8:30, вымыл посуду, поужинал в девять, в 10:30 снес вниз лампы и свечи и в 11 лег спать. Все эти обязанности я должен выполнять каждый день.

В отличие от Ханны Калвик, он мог в свободное время принимать друзей. Однажды он «увидел, что меня ждет портной, я заплатил ему и выпил вместе с ним несколько бокалов вина» — вероятно, из подвалов своей госпожи. Неясно, понимал ли он, что работа у него непыльная. «Почти все слуги сами покупают себе чай и сахар», но он нигде не говорит, так ли обстояло дело с ним. Он катался как сыр в масле. «Сегодня у нас на обед кусок говяжьего филе, жареная картошка с брокколи и сливовый пирог…». В семье его хозяйки ланч подавался в час. «В это время мы обедали на кухне. Они обычно ели то же, что и мы» — заметьте очередность. Однажды кто-то из семьи его хозяйки пошел в театр Друри-Лейн и «старая леди пригласила меня пойти вместе с ними» — возможно, правильнее было бы сказать, что ей хотелось, чтобы он был рядом, когда публика начнет расходиться, и помог им добраться до дому.

Его жизнь не всегда была идиллией. «В Лондоне мужчины-слуги должны спать в подвале, там часто бывает сыро». Он ничего не пишет о клопах. В доме было еще три служанки — вероятно, повариха, горничная и камеристка, — но во время «эпидемии инфлюэнцы», когда все слуги заболели, он проявил готовность «ухаживать за больными». На Рождество он получил от зятя хозяйки соверен, «но это только то, что он обязан был дать, ведь они часто здесь обедают». Рождественский ужин слуг состоял из ростбифа, сливового пудинга, индейки и бутылки бренди, чтобы приготовить пунш. К концу года — возможно, впав в мрачность от бренди, — он печально заявляет, что «жизнь лакея похожа на жизнь птицы в клетке». Но в этой клетке он, по меньшей мере, находился в безопасности. «Удивительно видеть слуг, потерявших место и бродящих по улицам… слуг так много, что господа выбирают только высоких, представительных молодых людей с хорошей осанкой и наилучшим характером».

На Ипполита Тэна произвели большое впечатление

лакеи в богатых домах. Безупречно завязанные белые галстуки, красные или канареечно-желтые бриджи, великолепные рост и фигура, огромные икры… в богатых домах лакеи хорошо подобраны: они, как пара лошадей в упряжке, должны быть одинакового роста… иметь полные икры, [стройные] лодыжки, благородную осанку, импозантную внешность — все это может стоить 20 лишних фунтов в год.[353]

Возможно, внешние данные Уильяма Тайлера приближались к этим вершинам красоты. Но, как предупреждала миссис Битон,

когда леди из высшего общества выбирает лакея, руководствуясь лишь его ростом, фигурой и формой его икр, не стоит удивляться, что она получает слугу, который не имеет привязанности к семье и считает, что стоя на запятках и поздно отходя ко сну, он полностью оправдывает жалованье, которое получает, еду, которую ест, и чаевые, которые ему дают.

Уильям Тайлер, ухаживавший за больными, был неплохим слугой.

* * *

Обычно Ханна находила себе работу через газеты, с помощью местных лавочников или в бюро по найму, например, в Сохо-базар, где брали 2 шиллинга 6 пенсов за подбор простого слуги и 5 шиллингов за повара и старшую прислугу. «Утром, в определенный час все вместе молятся… и человек, который всем там заправляет, говорит с нами о религии и раздает брошюры, потом мы поднимаемся наверх и сидим в комнате, куда приходят леди и смотрят на нас». Ханна ждала там вместе с другими женщинами, «потом начали приходить леди… одна леди поговорила со мной и пригласила пойти вместе с ней… в другую комнату, где сидели леди и нанимали вас или задавали вам вопросы. Я стояла перед ней и отвечала на ее вопросы».

Бюро принадлежало Лондонскому обществу по поощрению верных слуг, оно располагалось в Хаттон-Гардене — не слишком удобно для будущих хозяев, живших в Вест-Энде, — не брало платы, но требовало доказательств того, что служанка проработала на одном месте не менее двух лет или ищет работу впервые.[354] «Таймс» всегда помещала объявления о поиске слуг для высшего и среднего классов, а «Крисчен уорлд» — для среднего и низшего. Слуг нанимали на год, но каждая из сторон могла расторгнуть договор, уведомив другую за месяц. Это объясняет, почему величина жалованья определялась в годовом исчислении, а не в недельном, как можно было бы ожидать.[355]

Такие журналы, как «Журнал по домоводству», постоянно помещали статьи с советами относительно слуг. В идеальном мире издателя хозяевам и слугам полагалось заключить письменный договор, подписанный обеими сторонами; желательно, чтобы каждый раз при получении жалованья слуги давали письменную расписку. Журнал полагал, что причина постоянного недовольства хозяев кроется в них самих. В контрактах почти никогда не оговаривалось, как слугам следует одеваться, и если хозяйке не нравилось, что ее горничная носит шелковые платья, надо было сказать об этом с самого начала. Что до «посетителей», то «родственникам не возбраняется время от времени ее посещать». Вообразите орды «кузенов», которым не возбраняются подобные визиты.

Миссис Битон строго выговаривает будущим хозяевам; «Нанимая служанку, они ясно не очерчивают круг ее обязанностей… Любая работа, которую должна выполнить служанка, должна быть ясно изложена хозяйкой и понята служанкой». (В те дни, когда предложение превышало спрос, это требование, бесспорно, было легче выполнить, чем сегодня.[356]) Миссис Битон дает полезные советы относительно того, сколько слуг должно быть в доме с тем или иным доходом.

Около 1000 фунтов в год — повар, верхняя горничная, няня, нижняя горничная и слуга-мужчина.

Около 750 фунтов в год — повар, горничная, няня и мальчик на посылках.

Около 300 фунтов в год — служанка за все и няня.

Около 200 или 150 фунтов в год — служанка за все (и время от времени приходящая служанка).

Жалованье слуги зависело от того, кто платил за ливрею — он сам или его хозяева. Если хозяева, то жалованье лакея составляло 20–40 фунтов в год. Похоже, Уильям Тайлер сам обеспечивал себя ливреей — отсюда и счет портному, — так что при жалованье в 40 гиней (42 фунта стерлингов) ему не слишком переплачивали. К тому же, его хозяйке приходилось платить ежегодный налог в одну гинею — Казначейство считало лакеев роскошью. Миссис Битон ничего не говорит о чаевых Уильяма, которые могли достигать 10–15 фунтов в год. Кучера всегда обеспечивали формой хозяева, ему платили 20–35 фунтов.

Женщины, работавшие в своей одежде, все же подразделялись на две группы, в зависимости от того, давали ли им деньги на чай, сахар и пиво. Миссис Битон оценивает жалованье служанки в 9–14 фунтов в год, если она сама покупает чай и т. д., и 7–11 фунтов, если эти продукты дают хозяева. Так что Ханне не слишком недоплачивали, даже с учетом того гигантского объема работы, которую она выполняла. Повар со своим чаем и т. д. получал от 14 до 30 фунтов в год, а без них — от 12 до 26. Это странно: повар наверняка мог выпить лишнюю чашку чая с подноса своей хозяйки. У поваров был свой дополнительный доход: спитой чай и топленый говяжий жир — их продавали уличным торговцам, входившим с черного хода, — и «чаевые» от местных лавочников. Одной из первых реформ, проведенных принцем Альбертом в домашнем хозяйстве королевства, было назначение фиксированного жалованья слугам; к примеру, горничным должны были платить 12–18 фунтов в год.

В викторианских романах часто упоминают «письменные рекомендации», не объясняя, как важны они были для того, кто искал работу. Поступая на новое место, служанка должна была показать своим будущим хозяевам письменную рекомендацию со старого. Если в работе имелся перерыв, следовали вопросы: Почему? Что она делала? Может быть, сидела в тюрьме? Конечно, благоразумные хозяева не полагались всецело на письменные рекомендации, которые легко было подделать. Не мешало увидеться с последними хозяевами или написать им, чтобы составить мнение не только о служанке, но и ее хозяйке. Но это было не всегда возможно. По закону 1794 года, «лица, давшие ложные рекомендации, наказывались штрафом в 20 фунтов»; но это не могло помочь несчастной служанке, которую хозяйка грозила уволить без жизненно важного документа или с худшей рекомендацией, чем та заслуживает.

Любопытный случай от Мейхью.[357] Мастер, делавший искусственные глаза, сказал ему:

Искусственные глаза — большое утешение для слуг. Если они потеряют глаз, никто не возьмет их на службу. Мы продаем этим людям глаза за полцены. За самый лучший глаз я обычно беру две гинеи. Глаза, которые мы делаем, свободно — как говорится, согласованно, — двигаются вместе с настоящим глазом, и люди ничего не замечают.

Слуг призывали хранить часть своих заработков в Почтовом сберегательном банке. Но даже самые бережливые из них не могли спастись от нищеты в старости, когда работать сил уже не было. В 1849 году принц Альберт обратился к Обществу взаимного страхования слуг: «Как можно улучшить положение домашнего слуги, если он кончает жизнь в работном доме?»[358]

Глава 12

Дом и сад

Жилища бедняков — дом школьной учительницы — богатые дома — обстановка спальни — обстановка гостиной — яковетинский стиль — готический стиль — стиль Людовика XIV — обои — Уильям Моррис — шторы-ящики Варда — полы — безделушки — дагерротипы — птицы в клетках — освещение — бронза с патиной — сады — удобрения — вредители — газонокосилки — альпийские горки — оранжереи — поставщики растений — питомник Лоддиджа — Лаудон — мода на растения — Королевское общество садоводов

Бедняки украшали свое жилище редкой и бесценной вещью — свидетельством о браке, «висящим на стене в гостиной, подобно изысканной гравюре».[359] На камине стояло несколько фарфоровых или керамических украшений, приобретенных у уличного торговца. В то время производство дешевых керамических фигурок из Стаффордшира переживало расцвет, их во множестве изготовляли на новых машинах и по новым железным дорогам без промедления доставляли в Лондон. Нередко они изображали Викторию и Альберта, но полный ассортимент включал преступников, политиков и генералов — например, Веллингтона, спортсменов — например, игрока в крикет Лиллиуайта, и даже Джамбо, африканского слона, прибывшего в 1865 году из Парижа.[360] Фарфоровые собачки всегда были в моде, особенно пятнистые спаниели, их и теперь можно встретить во многих антикварных лавках. На окне красовались цветок в горшке и клетка с певчей птичкой — коноплянкой или жаворонком. Если в клетку к жаворонку клали небольшой кусочек дерна, он «привыкал к своей тесной тюрьме… быстрее других птиц» и ценился за «неутомимость в пении».[361]

Представители среднего класса, которым случалось посещать тесные жилища бедняков, жаловались на стоявший там затхлый запах. Дешевым и эффективным средством против запаха была известковая побелка, обладающая легким антисептическим действием. Известь заливали водой, а в качестве связующего вещества добавляли немного клея. «Приятный светло-бежевый оттенок»[362] получали, добавив к двум галлонам побелки фунт железного купороса. Вместо этой небезобидной смеси лучше было бы добавить в раствор горсть местной глины, если та была приятного оттенка, но этого совета я нигде не встречала. Из-за отсутствия влагоизоляции стены на первом этаже нередко отсыревали снизу на ярд или выше и штукатурка с них отваливалась, вот почему стены викторианских коттеджей внизу, как правило, отделаны сосновыми или еловыми панелями.

Школьной учительнице, хотя ее нельзя причислить к беднякам, все же приходилось экономить. Если верить учебнику 1867 года, которым широко пользовались в педагогических колледжах, спальню, скромную гостиную и кухню можно было полностью обставить за 17 фунтов 16 шиллингов 4 пенса. Для спальни предлагались: трехфутовая французская кровать (14 шиллингов) с матрасом и постельными принадлежностями (2 фунта 7 шиллингов 3 пенса за все, включая «теплое стеганое одеяло» за 6 шиллингов 3 пенса), комод (1 фунт 1 шиллинг), умывальник с зеркалом (5 шиллингов), роликовая штора и двухъярдовый ковер (1 шиллинг 6 пенсов). Гостиная была обставлена с оттенком роскоши: квадратный войлочный ковер 3×3 ярда, каминный коврик, шесть стульев с плетеными сиденьями (1 фунт 1 шиллинг), сосновый стол (17 шиллингов 6 пенсов), «комплект занавесок из дамаста с палкой, крепежными деталями» (1 фунт 7 шиллингов 6 пенсов) и роликовой шторой, книжные полки (5 шиллингов), каминная решетка, каминные принадлежности (6 шиллингов) и скатерть (3 шиллинга 9 пенсов). Перед глазами встает уютная комната с опущенными дамастовыми шторами, отблески горящего камина играют на решетке, а учительница, сидя за столом, читает. Но у нее нет кресла и лампы, только две свечи. На кухне есть еще два стула — «полированных виндзорских», стол и каминные принадлежности. Предполагалось, что встроенная кухонная плита там уже есть. В набор фаянсовой посуды входили четыре чайных чашки с блюдцами (1 шиллинг 2 пенса), четыре кофейных чашки с блюдцами (2 шиллинга 8 пенсов) — для кого предназначались три оставшихся? — и четыре стакана для вина (1 шиллинг 10 пенсов), но всего два бокала (11 пенсов). К хозяйству прилагались: ножная ванна (5 шиллингов) — другой ванны не было, пара медных подсвечников (3 шиллинга и пенсов), щипцы для снятия нагара со свечи (2 шиллинга 2 пенса) и ящик для угля (2 шиллинга 6 пенсов).[363]

Существовало бесчисленное множество предметов, придававших жилищу богачей роскошный вид. В викторианскую эпоху страсть выставлять богатство напоказ упорно набирала силу. В конце 1830-х годов Флора Тристан, посетив Лондон, испытала разочарование. Во Франции все было устроено лучше.

Зайдя в английский дом в поисках домашнего комфорта, испытываешь разочарование. Если пол в английском доме устлан коврами от холла до чердака, если на столике в гостиной красуется изящный поднос с чайным сервизом, если во всех каминах есть набор совков и щипцов из вороненой стали, все признают, что этот дом достоин явить миру свое лицо и обладает всеми удобствами, какие только может пожелать состоятельный джентльмен. Стулья в гостиной громоздкие, тяжелые и неуклюжие, сидеть на них неудобно, как и на стульях в столовой… Теперь поднимемся в спальню… Посреди комнаты возвышается огромная кровать, в одном углу стоит большой комод, в другом стол, тогда как туалетный столик располагается перед окном, выходящим в крошечный дворик (в Лондоне все спальни находятся в задней части дома). Пять или шесть стульев, стоящих как попало, завалены коробками, свертками, обувью и т. д.; из-за отсутствия платяного шкафа халаты, накидки и шали висят на вбитых повсюду гвоздях… царящий в спальне беспорядок трудно себе представить; француженка не в силах туда ступить без дрожи отвращения… Английская кровать — апофеоз того, что наблюдаешь в большинстве английских домов. С виду нет ничего прекраснее! Но лишь прилягте на нее, и вам покажется, что вы лежите на мешке с картошкой…[364]

О, Господи! Возможно, она оказалась в гостях в неудачное время. Подумать только, что французские отели предлагают постояльцам «английский комфорт».

Вместительные гардеробы все чаще стали появляться в английских спальнях с тех пор, как люди поняли, что «в них гораздо удобнее хранить одежду, чем в комодах, которыми обычно пользовались до последнего времени».[365] Эти шкафы были огромными: современные изготовители «старинной» мебели не смеют и мечтать о таких размерах. В одном отделении висела длинная одежда, в другом — жакеты или юбки, под которыми располагался глубокий выдвижной ящик для шляп, в третьем — полки или ящики и зеркало во весь рост, внутри или снаружи дверцы; к тому же, на каждой внутренней стенке шкафа имелись деревянные столбики, чтобы цеплять за них прочные деревянные вешалки. В современных шкафах, даже если они у нас есть, нет выдвижной доски, на которой горничная расстилала юбку, чтобы стряхнуть с нее пыль и применить известные в то время приемы чистки. Прелестной отличительной чертой викторианских гардеробов было то, что изнутри их обычно оклеивали бумагой в цветочек.

Что касается кроватей, то «в Англии считались лучшими кровати с балдахином на четырех столбах»,[366] но были кровати и попроще, даже складные, убиравшиеся в стенку, а также железные кровати, имевшие одно неоспоримое преимущество: в них не заводились клопы. В Лондоне на первой Всемирной выставке были продемонстрированы латунные кровати. Они были восхитительны: каркас из прочного железа, а на передней и задней спинке сложное сооружение из роскошных латунных шаров и трубок; их легко мог со скуки развинтить проказливый ребенок, отправленный за то или иное прегрешение в постель; зато потом, при малейшем движении лежавшего (или лежавших), шары издавали приятный, а порой и смущающий шум.

«Пуховые перины имеют нынче всеобщее употребление», но в 1844 году «последней новинкой» стали пружинные матрасы, которые, на мой взгляд, гораздо удобнее, так как пуховую перину приходилось каждый день взбивать, чтобы вернуть на место перья, переместившиеся к краям постели.[367] Вот перечень предметов обстановки в спальне Чарльза Диккенса на Девоншир-террас: чучело птицы в клетке, кровать под балдахином из ситца, соломенный подматрасник, матрас, перина (из трех слоев различной мягкости), четыре шерстяных одеяла, две подушки, валик, покрывало, а также «полированный двойной умывальник из красного дерева с мраморной доской, фаянсовыми принадлежностями и биде». Но, следует признать, никакого платяного шкафа.

В гостиной Диккенса стояло множество разнообразных столиков и кресел, а также пианино из розового дерева фирмы «Крамер и К°». «Представители среднего класса быстро становятся истинными любителями и талантливыми исполнителями вокальных и инструментальных пьес»,[368] заметил Карлейль, пока дочери его соседа упорно овладевали искусством игры на фортепиано, тогда как он нуждался в тишине и покое.[369] Говорят, викторианцы были такими ханжами, что прикрывали ножки своих роялей. Ни на одной из иллюстраций, изображавших внутреннее убранство дома, я никогда не видела закрытых ножек, но сила мифа такова, что я не верила своим глазам, пока не обнаружила, что вся эта история придумана одним американцем и принята на веру англичанами.[370] В гостиной Диккенса стояло также две «кушетки». Диваны, или кушетки, «не просто предмет роскоши; они способствуют удобству, и в нашем далеком от природы обществе порой оказывают неоценимую помощь здоровью»,[371] — возможно, это завуалированное признание того, что викторианские дамы часто бывали беременными. Бедняжка миссис Диккенс почти всегда была беременна, и ее муж, похоже, винил в этом только ее.

На первой Всемирной выставке помимо всего прочего экспонировались «мебель, обивочные ткани, обои и изделия из папье-маше и лака». Английские ремесленники не слишком преуспели в этих областях, и первые четыре медали из пяти завоевали французы, а последнюю — австрийцы. Как объяснило жюри, «чтобы мебель была прочной и красивой, важно применять принципы разумного конструирования; резьба или другие украшения должны выгодно оттенять конструкцию, а не скрывать ее»; однако эти принципы не слишком привлекали английских мебельщиков, старавшихся поместить «старинную» резьбу на самые видные места.[372] Викторианцы прекрасно научились «воссоздавать» елизаветинскую и более позднюю мебель, создав так называемый яковетинский стиль, приспособленный к вкусам современной публики. Чаще всего в этом стиле делали буфеты. Наиболее колоритный образец этой помпезной мебели можно видеть в большом зале Чарлкоут-парка близ Страдфорда-на-Эйвоне. Я цитирую по путеводителю Национального траста: «этот „старинный“ буфет приобретен для столовой в 1837 году, после этого сзади была вырезана дата — 1558».[373]

Покупателям предлагались столы всех фасонов и размеров, какие только можно себе представить, от рабочих до банкетных. Если яковетинский стиль пришелся вам не по вкусу, вы могли предпочесть готический стиль мистера Пьюджина. Он затрагивал сложные религиозные чувства. Стрельчатые арки и резные украшения готических соборов, устремившихся в небо, не способствовали удобству мебели. Подобие готического собора у вас в гостиной или в здании парламента, для которого Пьюджин делал интерьеры, свидетельствовало о похвальной религиозности. В 1851 году королева Виктория с благодарностью приняла от австрийского императора ужасающе уродливый книжный шкаф — апофеоз готического стиля, — вызвавший всеобщий восторг на Всемирной выставке.

Богачи предпочитали французское рококо, мебель в стиле Людовика XIV, которую ввел в моду новый французский император Наполеон III. Пышнотелым дамам в кринолинах и дородным джентльменам приходилось с осмотрительностью опускаться на хлипкие стулья и невообразимо элегантные канапе. Под стать этой мебели были позолоченные панели на стенах и потолки с затейливыми гирляндами и фризами, в которых скапливалась пыль.[374] Если вы предпочитали античность, особенно у себя в библиотеке, но не привезли из свадебного путешествия по Италии мраморных статуй, вам следовало отправиться в лондонскую компанию по обработке мрамора в Миллбанке, вверх по реке от Челси, где вниманию клиентов предлагались новехонькие античные урны, колонны и бюсты, а также камины из белого каррарского и черного ирландского мрамора.[375]

* * *

Возможно, с гигиенической точки зрения побелка в доме бедняка была полезнее, но когда печать с цилиндра начала конкурировать со старой трудоемкой печатью с клише, ярд обоев стал стоить дешевле фартинга, а для комнатушки в доме рабочего требовалось не так уж много ярдов. «Во второй половине XIX века трудно было найти жилище, стены которого не были бы оклеены обоями, ибо массовое производство, начавшееся в 1840-х, привело к появлению на рынке таких дешевых товаров, что они стали доступны всем».[376] Современник, оглядываясь на 1840-е и 1850-е годы, отмечал, что «в домах высокооплачиваемых рабочих появились обои и ковры».[377] Самыми дешевыми были обои в полоску, цветочек или с геометрическим узором, выполненные в два-три цвета; они были грубыми и слишком яркими, но веселыми. К тому же, цилиндр печатной машины, производящей двести двенадцатиярдовых полос в час, порой немного скользил. Однако печать с клише не стояла на месте. В 1850-х годах ярд многоцветных обоев, изготовленных с применением 20–30 красок, стоил три с половиной пенса.

Моющиеся обои, неудачно названные «санитарными», были показаны в 1851 году на Всемирной выставке, но в торговлю поступили только в 1853. После 1850 года, заполнив ощутимый пробел на рынке, появились обои для детской. В коллекции викторианских обоев музея Виктории и Альберта, можно видеть унылые обои для ребенка «восемнадцатого века», но большинство детей, конечно, предпочли бы рисунок 1853 года, изображавший железнодорожную станцию, или великолепные «военные» обои с герцогом Веллингтоном в окружении его побед. Обои «маленькие нищие», появившиеся после того как на Всемирной выставке была показана картина Мурильо, предназначались для людей с утонченным вкусом; существовали и впечатляющие «архитектурные» обои или обои «под мрамор» для холлов и лестниц. Джентльменский набор дополняли сцены утиной охоты, а также рыбной ловли или ловли лосося в Шотландии.

Для гостиной и будуара леди могла выбрать обои с ярким цветочным рисунком, появившиеся после изобретения анилиновых красителей. Никогда еще розы не были такими розовыми, а листва такой зеленой — разве что в цветочных каталогах. Яркость цвета достигалась наложением на основу ворса — обычно темно-красного, пурпурного или коричневого. Щедрая позолота, сверкавшая в солнечных лучах, при искусственном освещении или при свечах, подчеркивала семейный достаток. Эффектный золотой орнамент на красном ворсистом фоне или блестящие голубовато-зеленые круги на фиолетовом должны были ошеломить соседей. Конечно, под воздействием грязного воздуха позолота быстро тускнела, становилась блекло-зеленой или коричневой в зависимости от того, какие компоненты использовались при изготовлении обоев — бронзовая пудра или золотая фольга, но ее всегда можно было подновить.[378]

Уильям Моррис был одним из немногих (вторым был Диккенс), кто не пришел в восторг от Всемирной выставки. Его так огорчили образчики современного вкуса, что он ушел с выставки и долго не мог прийти в себя. Десять лет спустя он основал фирму «Моррис, Маршалл, Фолкнер и К°», чтобы усовершенствовать — как он надеялся, — дизайн мебели, интерьеров, цветного стекла, тканей и обоев, используя природные формы и простые конструкции, не повторяющие достижений известных школ. За первыми двумя многоцветными обоями — «шпалерами» и «маргаритками», выпущенными в 1862–1864 годах, — последовал целый поток новых узоров. В «шпалерах» коралловые розы вьются по нежно-зеленым шпалерам, на которых сидят голубые и синие птицы — прелестные и к тому же превосходно напечатанные обои. В них проявились качества, сделавшие Уильяма Морриса выдающимся английским дизайнером своего времени: высокое мастерство и прекрасные чистые цвета. (О степени успеха Морриса говорит тот факт, что множество его узоров, особенно на тканях и обоях, до сих пор в ходу.) Зайдите в магазин Национального траста, и вы найдете там чайное полотенце по рисунку Уильяма Морриса. Но еще лучше отыскать «зеленую столовую» в музее Виктории и Альберта и за чашкой кофе насладиться ее стенами. Однако Моррис был не в силах в одиночку изменить викторианские вкусы, которые оставались, мягко говоря, эклектичными; викторианцы с легкостью брали понемногу из всех стилей, которые им нравились, не сохраняя верность ни одному из них.

* * *

Шторы могли быть очень сложными. В «Энциклопедии домоводства» Уэбстера (1844) для спальни в скромном доме или коттедже предлагалось прибить занавеску гвоздями к притолоке, а днем просто закидывать ее наверх. Гвозди можно было скрыть каймой из ткани. Постепенно шторы становились все более эффектными. Деревянную или латунную палку, на которой они висели, прятали под ламбрекен из ткани или за резной позолоченный деревянный карниз, а по бокам располагали драпировки из той же или контрастной ткани, собранной в элегантные складки. Звяканье латунных колец о латунную палку и сейчас еще вызывает в памяти викторианский интерьер. Летом тяжелые шторы убирали и вместо них вешали муслиновые, «щедро украшенные крупными цветами»; они рассеивали солнечный свет и слабо колыхались под легким ветерком. Та же энциклопедия называет жалюзи наказанием для измученных служанок и скопищем пыли, всегда «готовым сломаться». Холщовые или льняные роликовые шторы с пружинным механизмом иногда вдруг сворачивались, и это выводило из себя служанок, старавшихся установить все видимые с улицы шторы на одном уровне.

В богатых домах часть окон превращали в миниатюрные оранжереи с помощью так называемых ящиков Варда, герметичных стеклянных ящиков, установленных вровень с нижней границей окна, в которых росли цветы, в том числе и любимые викторианцами папоротники, не подвергаясь воздействию грязного воздуха, хотя и затеняя помещение.[379] В 1872 году Сэмюэл Битон вспоминал, что «много лет назад» посетил один дом «в самом центре густонаселенной части Лондона… На каждом окне был установлен стеклянный ящик, в котором росли удивительные растения: необычайно свежие зеленые папоротники, прекраснейшие орхидеи, какие редко доводилось видеть… и нам сказали, что ящики герметично запаяны, и много месяцев растения не поливают».[380] Логическим продолжением стеклянных ящиков была остекленная комната, или зимний сад. Как и сегодня, их можно было купить готовыми или построить на месте. Эти роскошные оранжереи, где папоротники соседствовали уже с пальмами и другими экзотическими растениями, стали излюбленным местом любовных свиданий.

На пол обычно клали квадратный или прямоугольный ковер. Пол между краем ковра и стеной либо красили, либо закрывали специальной «промасленной тканью», предшественницей линолеума. В 1856 году были открыты синтетические красители (то есть созданные человеком, а не полученные из натуральных продуктов, подобно прежним растительным краскам); их яркие тона постепенно проникли в гостиные, давая простор какофонии цветов и узоров под ногами. Пол в спальне и детской обычно ничем не покрывали — если не считать прикроватных ковриков, — и мыли щеткой. Полы в прихожих и холлах богатых викторианских домов, выложенные в шахматном порядке черно-белой или кремово-коричневой керамической плиткой, столь заботливо сохраняются их нынешними хозяевами, что создается ошибочное впечатление, будто в свое время они были широко распространены.[381] «Промасленная ткань», одноцветная или узорчатая, стоила всего от двух шиллингов пяти пенсов до пяти шиллингов за ярд, обычно ее просто клали на голые доски в холле, а иногда покрывали ковром.[382]

После того, как в гостиной появлялся полный набор этажерок, шифоньеров и всевозможных столиков — консольных, приставных, журнальных и рабочих, а также столиков в простенке, — оставалось снабдить ее произведениями искусства, статуэтками и безделушками. Приходится только изумляться, как викторианские дамы в пышных кринолинах ухитрялись пересечь обставленную по тогдашней моде гостиную, не смахнув по пути несколько столиков вместе со всем, что на них стояло. Предметами, подвергавшимися риску, были и дагерротипы. Впервые в истории появилась возможность обзавестись семейным портретом, не заказывая его художнику или миниатюристу. В 1844 году Томас Роджерс, состоятельный совладелец трикотажной фирмы, ухаживал за Эммой Ашуэлл. Ее «миниатюра была сделана в дагерротипной мастерской Бирда» за 28 шиллингов 6 пенсов. В 1841 году Бирд открыл студию на крыше Королевского политехнического института на Аппер-Риджент-стрит.[383] Четыре года спустя дагерротип матери Роджерса обошелся ему на шесть пенсов дешевле.[384] Оба портрета, обязательно в серебряных или резных рамках, стояли на одном из многочисленных столиков в гостиной.

В те годы публика буквально помешалась на стереоскопах (устройствах, похожих на бинокль, зачастую искусно украшенных). Ненасытный коллекционер мог купить для них изображения каких-нибудь экзотических мест, вроде Альп или пирамид.[385] Стереоскопы, в свою очередь, были вытеснены cartes-de-visite, не имевшим отношения к визитным карточкам, как можно было бы подумать, хотя почти не отличавшимся от них по размеру. Cartes-de-visite, черно-белые фотографии людей или бытовых сценок, нередко предлагались в наборе, который можно было вставить в «окошки» альбома. Как, например, фотографии работниц, которые собирал Манби, чтобы проиллюстрировать свои записки о трудящихся девушках, например, служанках, которые приходили в студию «эффектные, какими они умеют быть, нередко, я уверен, в платье своей хозяйки». Их выдавало одно: безнадежно красные руки.[386] В то время как дагерротип мог стоить до двух фунтов стерлингов, cartes-de-visite обходились всего в один шиллинг и продавались во многих лондонских магазинах. Подобные изображения королевы Виктории с Альбертом и детьми раскупались миллионами. Впервые подданные могли увидеть, как выглядит их королева: невысокая плотная женщина, с восторгом взирающая на мужа и из-за этого заслуживающая не меньшего уважения.

Дама, любившая цветы, могла поставить в комнате несколько жардиньерок: стоек, на которых крепились металлические контейнеры с мелким белым песком; в них помещались композиции из свежих цветов и ниспадавших каскадом папоротников, не увядавшие несколько дней. Или же она могла украсить комнату букетами восковых цветов и чучелами экзотических птиц под стеклянными колпаками, с которых постоянно приходилось стирать пыль. Она даже могла решиться завести живую птицу: какаду или другого попугая, купленного по ее просьбе в Ист-Энде у моряка, ручавшегося, что его питомец умеет говорить. Когда такую птицу приносили домой, нередко обнаруживалось, что словарь ее последнего хозяина сплошь состоял из бранных слов. Лучше бы купили канарейку, коноплянку или снегиря. «[Жаворонку] обычно позволяют прыгать по комнате, устроив для него укромный уголок для сна».[387] Бедняжки жаворонки, крохотные слабые птички, их прыжки по комнате, не говоря уже об укромном уголке для сна, не могли понравиться служанкам. Те предпочли бы стеклянный шар с золотыми и серебряными рыбками.[388]

В нескончаемые часы досуга викторианские леди, навестив повара и повидавшись с детьми, конечно, занимались вышиванием. Бесчисленное множество ярких подушек и каминных экранов было некуда девать. Иногда они рисовали акварелью. В отсутствие других забот состоятельные дамы демонстрировали редкие таланты. Очаровательные акварели в золоченой рамке украшали будуары и гостиные. Семейные портреты маслом годились для библиотеки, кабинета мужа или столовой, иногда их массивные позолоченные рамы смотрелись лучше тех, кто был запечатлен на холсте.

Свет в лондонских домах был тусклым. Во многих еще употреблялись сальные свечи, с них надо было постоянно снимать нагар — обгоревший фитиль: отсюда запас щипцов для снятия нагара, напоминающих ножницы, но с коробочками на конце, чтобы захватывать обгоревший фитиль. В гостиных в неуклюжих лампах еще горел спермацетовый жир (жир кашалота), опять-таки распространяя запах и требуя постоянного внимания,[389] однако к концу 1860-х их сменили керосиновые лампы Аргана.[390]

«Светильный газ, несомненно, один из самых дешевых источников света, [но] экономия от него не так велика, как поначалу казалось; поскольку пламя невозможно перенести в ту… часть комнаты, которую следует осветить, источник света должен быть гораздо ярче, чем при использовании переносной лампы».[391] Но, если подумать, такое освещение должно было придать помещению более привлекательный вид, чем тогда, когда в темной комнате мерцали пятна света от масляных ламп. До изобретения газокалильной сетки в 1880-х годах газ не считался практичным средством домашнего освещения. В любом случае, «газовое освещение не следует применять в частных домах: газ пахнет, коптит и нагревает комнату». Так заявила в 1842 году издательница «Журнала по домоводству», на что читатель остроумно ответил, что газ лучше употреблять зимой, когда немного лишнего тепла не повредит; если он коптит, значит плохо отрегулирован; если пахнет, значит где-то есть утечка; и, наконец, последний удар: «почти все мои знакомые медики употребляют газ в своих домах». Двумя годами позже Майкл Фарадей, экспериментируя с газовым освещением «Атенеума», улучшил конструкцию ламп, установив в них вентиляционную трубку.[392] (Неужели выдающийся ученый, которому к тому времени стукнуло 53 года, в назидание своим одноклубникам взобрался под потолок библиотеки?)

Но миссис Битон все еще сомневалась. Последний абзац ее статьи «Доктор» указывает на «необходимость хорошей вентиляции в комнатах, освещаемых газом». Оставим последнее слово за учебником Тегетмейера: