Анатомия глупости

Мама была занята борьбой за место под солнцем в виде квартальной премии. Столько всего надо было учесть и обсудить с отцом! До меня ли…

Не помню, чтобы мама хоть раз погладила меня по голове или поцеловала…

Однажды, будучи уже сама матерью двоих оболтусов, я как-то намекнула на это мутное обстоятельство. Мама ответила совершенно стандартно:

– А меня тоже никто не целовал и не гладил по головке.

Когда я докладывала об очередной пятерке по физике или литературе, мама хмурила брови, потом поджимала губы и, наконец, выдавливала свое «Хорошо». Без восклицательного знака. Выглядело это как: «Ну, иди пока, а там посмотрим».

С родительских собраний мама приходила со скучающим выражением на лице, говорила, что все нормально и что меня не ругали. Хотя я точно знала, что была в классе лучшей ученицей.

Постепенно я потеряла всякую надежду получить от мамы хоть какое-то подтверждение своего существования и переключилась на внешний мир.

Я старалась успевать везде: занималась плаванием, ходила в разные студии, вышивала, шила и вязала, рисовала, пела под гитару… Мама меня игнорировала.

Как-то само собой в моей голове возникло твердое убеждение, что недостаток родительской любви можно восполнить любовью от мальчиков. Вернее, это сейчас я понимаю, что именно от недостатка родительской любви у меня что-то в голове повернулось.

Тогда же, как томимый жаждой путник, я открыла для себя новую область человеческих отношений – любовь. Я думала про эту таинственную область почти постоянно. Гимном отношений между мальчиками и девочками стал мультфильм «Бременские музыканты» с прекрасной музыкой. Я плакала, когда Магомаев обращался к своей принцессе и убеждал ее, что солнце взойдет.

Я была уверена, что и меня кто-то полюбит точно так же, как эту мультяшную принцессу. Каждый раз, когда какой-нибудь мальчик обращал на меня внимание, я вздрагивала от волнения, а в голове начинала звучать волшебная песня про «солнце взойдет».

Но мальчики были грубыми и глупыми. Они дергали меня за косички, смеялись своим непонятным шуткам, дрались на переменах, и от них противно пахло куревом и несвежим бельем. Ни один не хотел быть принцем.

Когда я вспоминаю себя в подростковом периоде, у меня всегда возникает чувство отделенности от всех остальных.

Книги, которые я читала, фильмы, которые мне нравились, музыка, которую я слушала, – все это было так далеко от моего окружения! Мама никогда не говорила со мной о чем-то, кроме посуды и уборки, подружка меня покинула, мальчик-принц не завелся, и я чувствовала себя если и не белой вороной, то, по крайней мере, какой-то посторонней птицей на этом празднике жизни.

Мне хотелось говорить о чем-то важном, интересном, жизнь была полна загадок, тайн, все дышало чем-то сокровенным… А поговорить было не с кем.

Я привыкла к тому, что с людьми мне было странно, неуютно, что к людям надо приспособиться, что люди заняты чем-то обычным, бытом, наверное.

Таким образом, я вышла в большую жизнь. Без руля и без ветрил. С отличным аттестатом. Без цели.

Только одна мечта занимала меня – выйти замуж. Мне казалось, что замужество – и есть то стабильное счастливое состояние, которого мне не хватает. Я не понимала тогда, что мужчина – такое же существо, как и я, а вовсе не царь и бог. Иначе почему все так носятся с этим делом: ах, муж, замуж, мужчина, развелась, свадьба, живут… Носились с этим делом все поголовно.

Моя школьная подружка вернулась благополучно из своего музыкального училища и сразу же вышла замуж за мальчика, который учился в нашей школе года на два старше нас и был звездой! И родители его были звездами, и друзья его тоже были звездами – играли на танцах, были музыкантами! А мальчик этот собирался стать режиссером.

Она пригласила меня на свадьбу, и я отчаянно ей завидовала. Она же смотрела на меня с таким превосходством, что ни о каком реванше не могло быть и речи. Ничего, что я застала ее в туалете ресторана сидящей в своем роскошном платье прямо на крышке унитаза и ревущей в три ручья. Поругалась с женихом. Ничего, что они доругивались потом еще и еще на протяжении всей свадьбы. Это все были приметы таинственной взрослой жизни, о которой мне было только мечтать и мечтать!

Она забеременела сразу же и носила свой живот гордо и с достоинством. Я не знала, как себя вести, о чем говорить. А она беспокоилась, что Саша придет скоро домой, а она еще не успела приготовить ужин. Боже мой! Она будет готовить ужин вот этими своими музыкальными ручками с короткими ноготками! Как прекрасно! И Саша ее будет есть с руки, как собачка! И будет смотреть на нее ласковыми глазами! Вот оно, счастье.

В то же время у меня завелась приятельница, с которой мы работали вместе в одном учреждении. Я почти влюбилась в нее. Надо ли говорить, что она была старше меня лет на пять и покорила меня своим веселым характером и удивительным здравомыслием. Всегда она была весела, добра и оптимистична. И, конечно же, любила своего мужа без памяти.

С этим Димой они учились вместе в строительном институте, он был младше нее на два года, они поженились перед дипломом, приехали в мой город по распределению, чтобы начать новую жизнь вдали от родителей. Милка была потрясающей хозяйкой. Таких супчиков и котлеток я, кажется, не ела потом никогда в жизни.

Она носилась по дому, как ветер, казалось, что у нее не две, а шесть рук. Стирка гудит, пылесос шумит, вода на плите кипит, телефон звонит, собака лает – тарарам, но как весело! И вот приходит с работы Дима. Милка всеми глазами и губами и руками улыбается ему, обнимает, а он буркает что-то типа «привет…» и садится есть. Тут же газету под нос, а Милка щебечет, заливается соловьем…

А когда сытый Дима с покрасневшими от сытости ушами переползал на кресло к телевизору, мы пили чай, и Милка рассказывала про жизнь.

– И вот мы переехали сюда. Диме не понравилось сначала, квартира была плохая, сырая. Он сразу стал работать прорабом, работа тяжелая. Уставал сильно. Тут Темка родился, Дима не высыпался, по ночам Темка плакал, Дима злился, я перешла спать в другую комнату, чтобы не мешать. Потом родители дали нам денег, и мы поменяли квартиру вот на эту. Дима сказал, что со временем, может быть, получим другую, а эту оставим Темке. Дима хочет купить машину, а потом купим новый холодильник. Ой, мясо горит! Дима не любит пережаренное. Блин, опять прозевала. Мама моя работает в книжном магазине, у нас всегда хорошие книги, Дима любит детективы…

Я слушала и млела – вот это жизнь! Сразу видно – у человека есть смысл в жизни. Есть Тот, Кому можно и должно служить. Муж!!! Я совершенно не замечала, что про себя-то она почти ничего не говорит, сама она просто часть Его жизни, его удовольствий.

Знаете, что случилось через 17 лет? Он просто ушел от нее к молоденькой секретарше. Милка не хотела больше жить. Осталась на этом свете только из-за детей. Теперь я услышала от нее совсем другие слова.

– Все они похотливые кобели. Ни одному нельзя верить, если у них в одном месте зашевелится, ни перед чем не остановятся.

– Что же, у тебя никого нет сейчас?

– Почему нет, есть. Организм своего требует, надо думать о здоровье. Я их держу для здоровья.

Мне не хватило мужества сказать, что вообще-то удивляться нечему, Дима ее никогда не любил. А любил он только одного человека – себя. И все это было так очевидно! Когда у Милки образовалась какая-то шишка в груди, и ей сделали операцию, Дима не приходил в больницу и вообще вел себя так, будто ничего не происходит. А Милка безмятежно улыбалась и оправдывала его:

– Ты же знаешь мужиков? Они живут в своем выдуманном мире, где только работа… Не замечает – и хорошо. Еще, чего доброго, не захочет меня больше. Знаешь, как это бывает? На их сексуальность влияет все что угодно, еще превратится в импотента. Потом замучаешься по врачам бегать… Надо будет купить красивое белье, чтобы шрам прикрывать…

А когда умерла Милкина мама, которая, кстати, подарила им полквартиры, а заодно еженедельно посылала с оказией так любимые Димой детективы, так вот, когда она умерла, то Дима не поехал на похороны, потому что у него обострился радикулит. Милка тогда, помнится, сказала:

– Да я его сама не пустила, еще не хватало, чтобы его разбил паралич, и потом держать его год на больничном…

При всем своем здравомыслии – а Милка преподавала строительное черчение и детали машин в индустриальном техникуме, – она тупела и совершенно ничего не видела, когда дело касалось Димы. Дима не оценивался по стандартным меркам. Стандартные мерки применялись ко всем остальным людям, к детям, подругам, даже к родителям. А к Диме применялись особенные стандарты. Всегда находилось какое-нибудь очень серьезное оправдание, почему Дима не смог сделать то, что полагалось бы сделать приличному человеку в той или иной ситуации. Раньше, во времена русской классической литературы, это называлось бы двойной моралью.

Только одна из всех моих знакомых женщин имела смелость и достоинство предъявлять своему мужу моральные требования. Таня, Татьяна Николаевна, была завучем в одном ПТУ, где я проработала примерно год учителем русского языка, когда еще училась на четвертом курсе университета. Танин папа был то ли первым, то ли вторым секретарем горкома партии нашего городка, а Танин муж только начинал свою карьеру по партийной линии.

Однажды я слышала, как Тага отчитывала своего Михаила Андреевича по телефону, уж не знаю за что:

– Разве приличные папочки так поступают? Приличные папочки приходят домой раньше жены, убирают квартиру, готовят ужин, чтобы жена пришла домой к столу, и папочки говорят: «Дорогая, ты прекрасно выглядишь! Давай поужинаем и пойдем в кино на вечерний сеанс. Посуду я потом уберу».

Что-что-что? Не каждый день? А почему не каждый? Я лично работаю каждый день, и устаю каждый день. Поэтому ты должен заботиться о своей жене каждый день. Я ведь тоже забочусь о тебе каждый день!

Ну, это смешно, наконец. Ты же не ребенок, ты отец и муж. Вот сам и придумай…

Помню, что остальные училки в нашем ПТУ своими маленькими язычками осуждали Татьяну Николаевну за жестокое обращение с же… ой, то есть с мужем.

Говорили, что она уж больно крута, что она его заездила, что он ее избаловал, что вот пожила бы с моим, который трезвым бывает только по утрам, да еще и из дома все пропивает, а у нее мужик и не пьет, и не бьет, и не гуляет, и по магазинам ходит, и готовит, а ей все не так. Зажралась.

Помню, что я сама не любила ее манеру разговаривать с мужем и посмеиваться над ним. В моей родительской семье было не принято посмеиваться над мужчинами, даже думать об этом было не принято. Все очень серьезно, мужчина – это серьезно.

А Таня цвела и улыбалась. Конечно, она могла себе позволить предъявлять моральные требования к мужу, за ее спиной стояла мощная фигура папы, и ее муж был не столько ее мужем, сколько зятем ее отца. Остальные женщины в нашем коллективе такого себе позволить не могли ни при каких обстоятельствах.

До ПТУ я работала в одной пригородной школе, она считалась сельской, кадров не хватало, и меня взяли на работу с двумя курсами.

Однажды у меня было «окно», я вышла из своего кабинета, пошла по длинному коридору и вдруг поразилась тому, что в тишине урока я слышу только женские голоса коллег и ни одного мужского.

В то время я была молодой незамужней девкой, которая мечтала о браке как об исполнении своей главной цели в жизни. Я остановилась и стояла, оглушенная неожиданным озарением, что здесь, в этой школе, я и закончу свою жизнь старой девой. За кого же мне выходить замуж? Во всем коллективе только два мужика – учитель физкультуры, который женат на учительнице начальных классов, и военрук, старый и скучный. Половина моих коллег были одинокими, а вторая половина женщин жили со своими алкоголиками не очень-то весело.

Я решила бежать из школы и из поселка.

Однако перед побегом, который пришлось отложить до конца учебного года, мне довелось познакомиться с Наташей, моей полной коллегой, то есть тоже учительницей русского языка. Как я потом поняла, Наташа сбежала из своего маленького городка из-за скандала, связанного с ее молодым мужем.

Они приехали сюда вместе, поселились на квартире, начали работать в нашей школе, он тоже был учителем физкультуры.

Однажды я застала их в лаборантской за неприличным занятием: она облокотилась на наш общий письменный стол, а он задирал ее юбку, приговаривая и припрыгивая от нетерпения. Они встрепенулись, она засмеялась смущенно, а он повернулся ко мне и хлопнул руками, как бы прогоняя меня.

Я вышла из кабинета, через минуту Наташа выглянула и затащила меня внутрь, а он выскользнул за моей спиной.

Она нравилась мне, у нее был очень легкий характер, и она была очень доброжелательной со всеми людьми. Говорила она мягко, медленно, всегда подшучивала, словечки у нее были все сплошь уменьшительно-ласкательные: девчонки, мальчишечки, зайка, киска, малышка, детка…

Она была певунья, быстро организовала хор, они потом ездили на всякие конкурсы, занимали первые места. Она была очень порядочным человеком. Даже ее белые вязаные воротнички, шелковые шали, муфты зимой и шляпки летом – все это говорило о том, что она из хорошей семьи, где все всех любили и уважали, потом оказалось, что ее родители прожили вместе 50 лет, папа полковник в отставке, души не чает в маме, а мама обожает их с сестрой.

Мне не нравился ее Миша, потому что он был хам, тискал молоденьких училок по углам, плоско шутил, обращался с Наташей как с уличной девкой: точно так же тискал и ее на глазах у всех, а мне делал неприличные предложения доставить ему удовольствие и что, дескать, никто об этом ничего не узнает. Мне было очень странно, что они – пара, что живут вместе, и она, похоже, не замечает, что он обычный здоровый конь под 190 ростом и 100 весом.

Она его любила, быстро забеременела раз и другой, у них появились детки, и Наташа уже не сияла как прежде и не пела на бегу, когда поднималась на наш третий этаж. Поговаривали, что Мишка пьет, шляется по бабам, не дает ей денег и вообще ведет себя как свинья.

Лет через 10, когда я уже давно ушла из этой школы и почти перестала даже перезваниваться с Наташей, я встретила его на заправочной станции, я стояла около своей «девятки», а он вышел из своего «газика». Он меня узнал, заулыбался, сказал, что как это так, что такие красивые женщины и без охраны, и не поехать ли нам куда-нибудь обмыть встречу…

Еще через несколько лет я узнала, что они развелись, что он забрал из квартиры почти все, и что они до сих пор делят саму квартиру, потому что он имел право на 25 процентов площади, а подходящего размена все не было. Что Наташа страшно постарела, потеряла почти все свои роскошные волосы, что дети у нее учатся в институтах и большие молодцы, что Мишка ходит к ним под окна ругаться и иногда даже стреляет у них под окном из своего охотничьего ружья и кричит, чтобы Наташка-сука отдала его норковую шапку.

Что же это такое? Неужели нет ни одной хорошей истории для моей повести? Неужели только грустные и печальные?

Очень часто я думаю про мою маму. Наверное, она была счастлива с моим отцом. Они прожили вместе всю жизнь, отец умер несколько лет назад, и мама одна до сих пор. Конечно, она его любила, заботилась, как умела, была ему преданной. А моя бабушка часто напевала шутливую припевку:

– Да, хорошо тебе, маменька, с родным-то батюшкой, а меня отдаете за чужого дяденьку.

Моя бабушка часто напевала старые русские народные песни. Я их слышала все свое детство, никогда особенно не задумывалась – а что же в них такого грустного, почему они такие протяжные?

Женщины жалуются на свою долю, на злодея-мужа, который их бьет, на бедность, на свекровь, на мужнину родню. В некоторых песнях женщины предостерегают молодух не ходить замуж, подольше оставаться в родительском доме. В других песнях женщины насмехаются над злодеем-мужем и его родней с весельем висельника, а, была – не была! Часто в женских песнях говорится о том, что хороша жизнь, если муж хороший, а если плохой – то жизнь тяжела. А песням этим очень много лет, то есть выходит, что женщины были несчастливы с мужьями и до революции, и до войны, и до перестройки? И очень интересно, только ли мы, русские женщины, рассуждаем так?

История моего первого замужества, которое продлилось всего два или три месяца, может быть одной из затейливых иллюстраций к всемирной женской истории.

Когда мне было лет 18, я пала жертвой своей первой настоящей любви. Школьные истории и дружбы, а до них почти детсадовские влюбленности – не в счет.

Итак, мне было 18, и я только что сдала свою первую в жизни сессию в институте. На новогодней дискотеке в холле общежития среди шума и мигающих огоньков он увидел меня. Я-то его как раз не видела. Я была занята своим платьем, которое мне сшила мама чуть ли не из занавески, по крайней мере, ткань выглядела как тюль. Я навертела волосы на бигуди, потом взбила их до невероятного объема, подвела глаза и накрасила губы, и со всей этой красотой, невероятно погруженная в себя, стояла у колонны.

Тут Он и возник. Все мы переживали нечто подобное – вот тут Он и …

Он взял меня за руку и повел танцевать. Он ничего не говорил, просто смотрел на меня, откинув голову. Представьте, какая каша у меня возникла в голове. Неужели платье сыграло? Или прическа? Я ему понравилась! А что говорить-то? Надо что-то говорить. Но я могла только глупо улыбаться. И он произнес свою коронную фразу:

– Так улыбаться может только настоящая женщина.

Это я-то? Я и не женщина вовсе, а девушка. Вот оно, определение третьего пола. Не женщина – это значит мужчина. Но и не мужчина. Тогда кто? Третий пол, то есть девушка…

Так я хотела ему понравиться, так хотела быть около него! Меня не отпугнуло ничто – ни резкий запах пота, ни рыжие волосы, ни белесые ресницы, ни заумные разговоры о призвании и творчестве. Что вы! Ведь он учился на четыре года старше и вот-вот должен был стать дипломированным архитектором.

Он и тогда уже был звездой на своем курсе, и это еще больше толкало меня ему понравиться. Я старалась. Каким-то своим чутьем я поняла, что нравиться легко, надо просто мимикрировать. Точно копировать его, подражать ему, говорить то, что ему хочется услышать.

Если ему нравилась деревянная резьба на старых домах, то и я отчаянно восхищалась этим. Он рассказывал мне про белую, черную и красную керамику, и я немедленно стала любить и это. Всякие висюльки на лямочках – пожалуйста! Роль женщины в семье – как пожелаете, могу и хозяйством заниматься. Я была как воск в его руках, а он говорил об удивительном родстве душ.

Однажды он решил познакомить меня со своими родителями:

– Перед свадьбой было бы неплохо нам всем познакомиться.

Мы ехали к нему домой и смеялись.

Я окончательно растаяла. Я превратилась в растопленное сливочное масло. Я потеряла всякую форму. Я была его.

Нетрудно догадаться, что через пару недель после нашего знакомства с его родителями он меня бросил. Он просто исчез! Сбежал. Потом он ко мне уже никогда не вернулся. А я сидела под его дверью в общежитии, и в животе у меня был дикий холод. Я умирала. У меня не было формы, я не могла быть больше ничьей, даже своей. Тянулись какие-то дни, какие-то ночи, моя жизнь исчезла.

Я не говорю, что я умерла. Нет, я жива, как видите. Просто моя жизнь тогда исчезла.

От горя, и не зная, куда себя деть, я очень часто приезжала к его другу домой. Друг был женатый, проживал в отдельной комнате, его жена накрывала стол, и народу у них набивалось достаточно. Мне казалось, что, бывая у его друга, я продолжаю общаться с ним самим.

На одной из таких посиделок некий Саша взял меня за руку и сказал, что сегодня он меня будет провожать. Я не сказала «нет» потому, что вообще ничего сказать не могла. Во мне не было жизни, воли, желаний, вкусов – ничего.

Раз провожать – значит, провожать. Если бы он, этот Саша, сказал: «Сейчас будем прыгать с крыши», я бы прыгнула. Мне было все равно. Саша поехал меня провожать, а по пути домой сделал мне предложение руки и сердца. Я подумала, что вот как хорошо, можно выйти замуж. А то вдруг больше никто не позовет. Заодно можно переехать от мамы, потому что мама, как мне тогда казалось, меня порядочно достала.

Конечно, никто меня не спросил ни о какой любви. Саша мне не понравился. Но это не имело значения. Я даже не пыталась себя остановить. По дороге в ЗАГС я подумала: «Если что, разведусь».

Что такое это «если что», я не знала, но смутно понимала, что все неправильно.

Через пару дней семейной жизни я поняла, что не могу спать со своим новым мужем. Не в смысле иметь секс, а в прямом смысле – спать в одной кровати.

Он мне был противен. Но не говорить же сразу на третий день, что пора разводиться.

Я стала терпеть. Отворачивалась, когда он меня целовал. Не хотела смеяться, когда он шутил. Не любила на него смотреть. Особенно меня раздражало, что на мое негативное к нему отношение он не обращал никакого внимания, продолжал смеяться и лез целоваться.

Через пару месяцев мы развелись. Я его допекла. Он ушел от меня к своей соседке по служебному кабинету. Прожили они довольно долго, завели детей и, наверное, были счастливы.

И вот я думаю: почему это все со мной случилось? Ведь я никогда не была дурой, а выходит, что была, и именно дурой. Почему я не выбирала себе пару сама? Почему я была выбираемой?

Кажется, этот страдательный залог, или как это там называется, сыграл со мной очень злую шутку.

Ответ будет таков – мне и в голову не приходило, что я могу выбирать. Я могу притягивать как магнит. Как душистый цветок на раскаленном зноем поле распространяет сладкий аромат и приманивает пчел, так и я должна была нравиться мальчикам, быть удобной и приятной для них, а уж кто прилетит и сядет на мой цветок – это как Бог даст. То и будем кушать.

Вместо того чтобы хоть как-то постараться разобраться в своем избраннике, я была занята копанием в себе. Я решала глобальную проблему – а нравлюсь ли я ему? Если нет, то что делать и кто виноват?

Сегодня по телевизору увидела ток-шоу про женщин. Какие они одинокие и несчастные. Одна из героинь, плача, рассказывала, что муж избил ее, когда она была на четвертом месяце беременности. С мужем пришлось расстаться.

Ведущая, одна наша музыкальная дива, спросила героиню, а что такое вдруг случилось с мужем, что он напал на беременную жену? Может, у него произошло временное помешательство рассудка? И так ли внезапно он помешался в уме?

И героиня, плача еще больше, рассказала, что он ее поколачивал и до беременности. Но она не обращала на это внимания. Думала, что это просто единичный случай. В голову лезла всякая чушь, вроде «бьет – значит любит».

Она мечтала о семье и не смотрела правде в глаза. Только чудом удалось сохранить беременность.

Одна моя знакомая рассказала мне, что во время очередной ссоры ее муж растоптал пластиковое ведро для мытья пола и сломал металлическую швабру. Дальше она добавила:

– Вот такой у него характер. А я что? Я молчу, ничего не говорю, пройдет. Покричал, конечно…