Журнал «Вокруг Света» №04 за 1983 год

До конца прошлого века на одном и том же заводе и производили и обрабатывали металл. Но технический прогресс потребовал дифференциации производства — так в Мишкольце возникли новые предприятия по обработке чугуна и стали. Тогда же начал складываться индустриальный облик города. После 1944 года здесь расширили производственные цехи, обновили оборудование.

Несколько небольших цехов превратились теперь в крупнейший в Венгрии металлургический комбинат. Сейчас он дает около трети металла страны.

Вопросов к Эве у нас было более чем достаточно — хоть она и не металлург, но раз уж экскурсовод, должна все знать. На каком сырье работает комбинат? Что дают месторождения самой Венгрии, а что она получает из других стран? Как сотрудничает Венгрия с Советским Союзом?..

И Эва, кажется, знала все.

— Небольшому производству мастера Фазола, — продолжала она, — могло хватать местного угля и руды. Но Венгрия вообще-то небогата металлургическим сырьем. Сегодня нам приходится импортировать больше половины топлива, сырья и энергии. Руду почти полностью получаем из Советского Союза. Видите эту железнодорожную линию — это подъездные пути, по ним руда поступает на комбинат. Уголь мы получаем из СССР, Чехословакии и Польши. Но и мы в долгу не остаемся. Венгрия дает в обмен глинозем, алюминиевый и стальной прокат. В сотрудничестве с Советским Союзом строят у нас несколько промышленных объектов. Только за прошлую пятилетку с помощью СССР в Венгрии введено в эксплуатацию двадцать пять промышленных предприятий и цехов.

Здесь неподалеку, к югу от Мишкольца, есть город — один из новых центров нашей химической промышленности. Он соединен продуктопроводом с западноукраинским городом Калушем. В Калуш из Венгрии идет пропилен и этилен, там сырье превращается в синтетические изделия, и часть этих изделий возвращается в ВНР.

Город, о котором я рассказываю, молод, но у него большое будущее. Уже сейчас через него проходит нефтепровод «Дружба». Недавно построена линия газопровода «Братство». Город этот на берегу Тисы называется Ленинварош — город Ленина.

Будапешт — Мишкольц — Москва Л. Журова

У подножия Витоши

У села Бистрица, неподалеку от Софии, шли земляные работы. И вдруг ковш экскаватора наткнулся на необычно плотную массу. Выпрыгнул машинист из кабины, смотрит — вроде бы шлак. Вызванные на место происшествия археологи развернули раскопки по всем правилам науки. И докопались до примитивных плавильных печей, приспособлений для ковки металлов, старинных инструментов...

Этот центр средневековой индустрии обнаружен на западных склонах Витошского массива, неподалеку от гордости современной болгарской металлургии — комбината имени Ленина. С горы Витоша от хижины «Рудничар» открывается просторная картина: далеко внизу островки деревушек с бордовыми черепичными кровлями, поодаль — поблескивающий, словно осколок зеркала, язовир — водохранилище «Студена», а перед ним огромный, геометрически четкий прямоугольник заводских зданий.

Расстояние от Бистрицы до Перника по прямой невелико — километров тридцать. А в историческом смысле их разделяют эпохи. Переходы от одной к другой изобиловали зигзагами. Чтобы долго не говорить: в начале сороковых годов нынешнего века Болгария производила железа меньше, чем шесть столетий назад, когда Бистрица (и не одна она!) была центром средневековой индустрии.

Сказались и пять веков османского ига, которое отбросило экономику, культуру страны далеко назад. Годы капиталистического развития представляли собой, в сущности, топтание на месте...

Первое металлургическое предприятие появилось в Болгарии в 1934 году, когда один предприимчивый австриец завез в Перник две старенькие электропечи и несколько прокатных клетей. Технология была примитивной до смешного. На протяжении всего цикла прокатки металл перемещали вручную. Подшипники смазывали свиным салом. Тем не менее ч Болгарские железные заводы» (это пышное название присвоил предприятию владелец) давали хозяину изрядные барыши: ведь рабочая сила в Пернике — «царстве мрака, рабства и нищеты», как его назвал тогда Георгий Димитров, — была почти даровой. Продукция же была в высшей степени дефицитной, в капиталистической Болгарии железа не хватало. Перникского проката в 1944 году едва доставало на подковы да железные рамы для кроватей. В расчете на душу населения потребление черных металлов в тогдашней Болгарии было чуть больше полукилограмма в год...

Только за три десятилетия объемы производства в болгарской черной металлургии возросли более чем в тысячу раз. Все, что здесь выпускают, — разнообразные профили, марочные стали, прокат — расходится в десятки стран мира. Исходной точкой послужило создание комбината имени Ленина.

Задачу построения отечественной металлургической базы Георгий Димитров выдвинул в 1948 году, на V (первом же после освобождения страны от фашизма) съезде партии. Местом для него избрали именно Перник: уголь здесь есть, вода язовира «Студена», да и традиции в работе с металлом имелись.

Пока на обширном лугу на северной окраине города разворачивались земляные работы, в Днепродзержинске, Новокраматорске, Харькове, Алма-Ате и других советских городах стали готовить мартеновские печи, прокатные станы и прочее оборудование для будущего болгарского металлургического завода. Сотни молодых парней поехали в СССР приобретать специальность, в сущности, для Болгарии новую.

Это была важнейшая новостройка того времени. 25 апреля 1952 года, за полтора года до пуска завода, было принято постановление о присвоении предприятию имени Ленина.

Торжественное открытие завода состоялось 5 ноября 1953 года. Дата его пуска была провозглашена Днем болгарской металлургии. И именно в этот день спустя десять лет открылась и первая очередь нового, еще более крупного металлургического комбината Болгарии — Кремиковского.

В нынешнем году перникское предприятие отмечает свое тридцатилетие. Все эти годы «ленинцы», как часто называют в болгарской печати коллектив этого комбината, на месте не стояли: совершенствовалась технология, росли новые цехи. Здесь сейчас варится вдесятеро больше стали, чем предусматривалось первоначальными проектами, а вальцованных черных металлов выпускают в пятнадцать раз больше. И все это время комбинат сотрудничает с родственными советскими предприятиями: болгарские металлурги ездят в СССР, а советские приезжают в Перник.

Вырос новый корпус, самое большое в Болгарии крытое производственное здание, — электросталеплавильный цех. Одна за другой вступают в строй стотонные электропечи, оборудованные электротехникой, агрегаты непрерывной разливки стали.

Производительность труда возрастет в два с половиной раза. Но воздух над Перником останется чистым: начнут работать электрофильтры.

За тридцать лет комбинат прошел путь, равный эпохе, и это не громкие слова, а действительность. Действительность страны, металлургия которой началась с комбината имени Ленина.

Андрей Крушинский, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света»

Защитники революции

Прошу рассказать о том, как живет и борется молодежь Никарагуа.

Павел стадник, Винницкая область, село Великое.

П лакат с призывом «Никарагуанец, родине угрожает агрессия, защитим ее!» сразу бросается в глаза в аэропорту Манагуа. Так же, как и обращенные ввысь стволы зенитных пулеметов, расположившихся вдоль взлетно-посадочной полосы...

Человек с фотоаппаратом на улицах Манагуа всегда заметен. Туристы здесь большая редкость. Прохожие внимательно разглядывают «чужого». Солдаты патрульной службы не спускают глаз.

Военный патруль — характерная примета никарагуанских городов. Лозунг дня — «Оборона и производство».

В тенистом сквере на площади Революции передо мной выросла фигура паренька в форме солдата Сандинистского фронта национального освобождения.

— Буэнос, компаньеро! — приветствую его.

Представляюсь. Спрашиваю, можно ли его сфотографировать. Он обращается за разрешением к начальнику патруля, и только после этого я делаю снимок.

Прошло несколько дней. Я вошел в ритм жизни Манагуа. Как-то случай свел меня с Густаво Таблада Маринкином. История жизни этого юноши, похожая на судьбы тысяч его сверстников в Никарагуа» увлекла меня. Трижды я встречался с Густаво, и каждый раз его образный рассказ о прожитом складывался в самостоятельную новеллу о революции.

Первый рассказ Густаво

Вскоре после революции сандинистское правительство приняло решение послать молодежь во все концы страны, чтобы начать ликвидацию неграмотности. Многие юноши и девушки хотели стать «бригадистами» — так у нас стали называть добровольцев-учителей.

Я в то время уже три месяца лежал в больнице. В горах попал в автомобильную аварию и сломал ребра. Боялся ходить. Но мама рассказала мне историю про советского летчика Маресьева. А еще я читал про Павку Корчагина. Хромая, преодолевая боль, ходил за два километра от дома в учебный центр, где опытные педагоги инструктировали молодежь, как преподавать крестьянам грамоту.

Меня не хотели брать в бригадисты из-за увечья. Но я настоял на своем!

Мы знали, что целых полгода будем вдали от родителей. Что ближайший дом с другом-бригадистом будет не ближе, чем в часе езды на лошади. Что, если ночью нападут контрреволюционеры, нас всех перебьют.

Я ехал в местечко, которое называется Питаль. От города Рама, что на реке Рио-Эскондидо, туда нужно добираться на лошадях часов шесть — с горы на гору, все выше и выше. Поселился в доме крестьянина дона Клаудино, у которого было восемь детей.

Вслед за бригадистами в горы пришли студенты-медики, чтобы лечить крестьян от разных болезней. Крестьяне к такому не привыкли, и нам долго приходилось объяснять им, что лечить и учить детей сандинисты будут бесплатно.

Я привез в горы советские детские журналы, которые доставил в Никарагуа теплоход из СССР. Рассказывал про жизнь в первой стране социализма. Прибегали дети с других гор, они рассматривали журналы и слушали мои рассказы.

Постепенно нам удалось привить ребятам вкус к учебе. Приходили за десятки километров пешком, приезжали на лошадях.

Без мачете крестьяне по лесу не ходят: кругом много змей, и все ядовитые. Сначала я очень боялся. По углам в домах лежат пучки чеснока: его запах отпугивает гадов. Индюки, которых держал дон Клаудино, всегда начинали кричать, когда видели змею около дома. Интересное дело, домашние кошки очень лихо убивают небольших гадюк одним ударом лапы. Но есть еще дикие кошки, которые воруют кур, индюков.

Прямо к дому приходил олень с оленятами, по ночам кричали обезьяны, которых зовут «конго». Здесь много красивых попугаев и маленьких птичек по прозвищу «сержанты». Есть огромные белые горные орлы и певчая птица урупендула. А еще встречаются муравьи толщиной с палец. Семь раз укусит — и до свидания! Любой зверь умрет...

Цветы в джунглях лиловые, фиолетовые, желтые, белые. Вообще здесь все, как в цветном кино. Вот только жизнь у людей очень трудная.

Три раза в день мы ели фасоль, иногда кукурузную лепешку или просто толченую кукурузу — посоль, запивали водой из речки. В доме ни масла, ни сыра, конечно, не было...

Крестьяне обращаются друг к другу на «вы», даже родители к детям. Меня они называли «маэстро» или «профессор» — вполне серьезно, не в шутку. Если я куда шел, кто-нибудь из крестьян или их детей обязательно сопровождал меня. И всегда с мачете, чтобы защитить.

Когда было свободное время, я отправлялся с доном Клаудино на гору — выжигать лес, потом мы там сажали фасоль или кукурузу. Когда урожай созреет, надо вывезти его с горы к дороге — значит, требуется лошадь или осел. Но не у всех есть вьючные животные. Раньше, до революции, хитрые спекулянты из города, скупив у крестьян урожай задешево, сами увозили его на продажу и наживали на этом огромные деньги. Теперь на дорогах урожай покупают представители государства — и по справедливой цене.

У нас в Никарагуа земля в горах красная, плодородная. Можно собирать по три урожая в год! В горах есть кварц, мрамор, золото. Добывали золото американские компании, а когда владельцы убегали от революции, то забросали шахты минами. Но и шахты будут восстановлены!

Работать было трудно, но мы старались. Всего несколько человек из нашей бригады убежали в город, испугались бедности и болезней. Мы считаем их дезертирами революции!

Каждую субботу я ходил за две горы и две пропасти в дальнюю школу, чтобы встретиться со своей бригадой. У нас там проходили политические занятия. После занятий пели революционные песни, а потом учили им других. Теперь вся молодежь поет революционные песни, они очень красивые.

Полгода, пока я был бригадистом, пролетели быстро. Старшего сына дона Клаудино я привез в наш дом. Он способный, и я хочу, чтобы он учился в школе дальше...

Кажется, сам воздух в Манагуа напоен революцией. По всему городу — на стенах домов, на изгородях, столбах — лозунги победившего народа. Чаще всего встречается надпись «Вива, Сандино!». Национальный герой Никарагуа Аугусто Сесар Сандино почти шестьдесят лет назад возглавил борьбу народа против войск США, оккупировавших страну в 1912 году. Сандино не исполнилось и сорока, когда он был вероломно убит — уже после вывода американских войск. С 1936 года в Никарагуа воцарилась диктатура семейства Сомосы. Дело Аугусто Сандино — дело национального освобождения — продолжили десятки, сотни тысяч патриотов. Спустя полтора месяца после победы революции, 7 сентября 1979 года, в стране была создана Ассоциация юных сандинистов (АНС). В нее вошли мальчишки и девчонки — маленькие компаньеритос, которые в дни революционных боев помогали взрослым разбирать мостовые и строить баррикады, а многие из них брали в руки оружие и сражались на этих баррикадах. По предложению самих детей Ассоциации юных сандинистов было присвоено имя Луиса Альфонсо Веласкеса Флореса. Луис родился 31 июля 1969 года в одном из бедных, неприглядных районов Манагуа, который называется Колонна Максимо Херес. Сколько парней и мужчин ушло отсюда в партизанские отряды, никто не знал. Неизвестно было также и число тех, кто вел подпольную работу, помогал Сандинистскому фронту. Но маленький Луис знал, что все население Максимо Херес ненавидит режим Сомосы и, когда пробьет час, будет сражаться с гвардейцами диктатора. В восемь лет Луис стал подпольщиком. Он выступал на митингах, писал революционные лозунги, передавал донесения, прятал оружие партизан, распространял листовки, поднимал мальчишек на борьбу, кроил красно-черные галстуки, делал зажигательную смесь. Грильо — «Сверчок» — называли его старшие товарищи. ...21 февраля 1979 года. Студенты университета Манагуа устроили многотысячный митинг. В толпе появился мальчик, одетый в полосатые красные брюки и вылинявшую желтую рубашку. Он пробился к трибуне и заявил:

— Товарищи, я член сандинистского движения школьников, мне нужно выступить! Мальчику возразили, что программа митинга составлена заранее и его выступление не запланировано.

Но Луис был настойчив. — Товарищи, мне очень нужно, чтобы вы скорее дали мне слово,— говорил он с нетерпением.— Вдруг меня сегодня схватят «жабы» («Жабы» — «сапос» (исп.) — так сандинисты называли шпионов Сомосы.) и я не успею сказать то, о чем не могу молчать. Над удивленной толпой раздался звонкий и твердый голос Сверчка:

— Товарищи, мы должны сражаться. Нужно продолжать борьбу против военной диктатуры. Мы видим, что дети крестьян живут в нищете, спят на досках, едят только лепешки с солью. Мы живет как звереныши, в нечеловеческих условиях. Наши родители не в состоянии купить нам книги и тетради. Знания даются нам с великим трудом. Пришло время проснуться. Мы должны с корнем уничтожить эту систему. Призываю вас бороться за свободу родины!.. Прошло немногим более двух месяцев. 29 апреля 1979 года в Колонна Максимо Херес было неспокойно. С раннего утра по узким улочкам сновали армейские «джипы». У Луиса заболела рука, и мама отвела его к врачу в соседний район Эльдорадо, где работала служанкой. Но врача, который обычно помогал подпольщикам, не оказалось дома. Луис вернулся в Максимо Херес один. Армейский «джип» уже поджидал его за углом. Как только на дороге показалась фигура десятилетнего мальчика, раздались выстрелы. Две пули попали в голову Грильо. Он упал. Сверчок умер через четыре дня в восточном госпитале, где мальчика даже не стали лечить. Смерть товарища Луиса Альфонсо Веласкеса Флореса потрясла всю страну. Ему было всего десять лет. Менее чем через три месяца восстание, поднятое Сандинистским фронтом национального освобождения, привело к победе народа. Во второй раз я пришел в дом Густаво Таблада Маринкина утром, когда он был один: сын крестьянина дона Клаудино ушел в школу, а у самого Густаво занятий в тот день не было. Хозяин дома выглядел совсем юным. И только волевой голос, зрелые суждения указывали на то, что человек он крепкий и взрослый, настоящий сандинист.

Второй рассказ Густаво

...Никарагуа — страна тропическая. Есть очень жаркие зоны, где температура доходит до сорока пяти градусов. Одна такая зона лежит на побережье Тихого океана. Там растет хлопок высокого качества. Его отправляют за границу, продают, а на эти деньги потом строят больницы, школы, парки, детские сады... — то, чего никогда не делал диктатор Самоса.

Фронт сандинистов обратился к студентам двух университетов. Один университет частный — там учатся дети состоятельных людей и платят за обучение много денег, другой — государственный. Между этими университетами до сих пор были плохие отношения: богатым и бедным трудно понять друг друга. А на уборке хлопка им надо было работать вместе.

Студенты ехали на самую границу с Гондурасом. Это опасно. От Гондураса сейчас жди беды. Туда убежали многие недобитые гвардейцы Сомосы. Они делают вылазки на нашу территорию, нападают на деревни, убивают пограничников и мирных жителей. Поэтому на крышах вагонов, в которых ехали студенты, расположились сандинисты с автоматами. Это на случай засады.

Я тоже поехал со студентами университета, хотя и учился в шестом классе. Нас везли в громадную латифундию Робело, одного из крупнейших капиталистов страны. После революции здесь осталась частная собственность на землю.

Пока частная собственность существует, значит, существует эксплуатация человека человеком. Но государство контролирует эти отношения. Существуют комитеты защиты сандинизма, которые отстаивают интересы трудящихся.

Робело — миллионер. Ему принадлежат плантации земляного ореха, пляжи, фабрики по первичной обработке хлопка, фабрика по производству хлопкового масла, мыловаренный завод. У него есть собственные самолеты, чтобы сбрасывать химикаты на поля, и самолеты для прогулки. Все это до поры до времени, конечно... Раньше капиталисты сами вывозили свои продукты за границу и сами получали доходы. Теперь же они должны продавать урожай государству, а государство продает его за границу. Поэтому студенты ехали помогать не миллионеру, а народной власти: чтобы заработать больше валюты для благосостояния страны.

Вот мы и увидели, как живут крестьяне, которые батрачат на богатого человека.

Живут они в длинных бараках. Коридор. Десять каморок с одной стороны и десять с другой. В каждой каморке грубые трехэтажные нары. Дверей нет. Стола тоже нет. Спят в одежде. Здесь же стирают белье. Сток воды не предусмотрен, и грязная жижа остается тут же.

Столовые хуже не придумаешь! Одна ложка на всех, одна тарелка на всех, один стакан на всех! Здесь же гуляют голодные свиньи, бегают худые собаки, куры. Кругом грязь, пыль!

Крестьяне встают в три часа ночи и идут в поле, а возвращаются с заходом солнца. Тяжелый труд, безрадостная жизнь! Иногда крестьянам показывают фильмы на английском языке. Зачем они им, эти картины с красивыми домами и на непонятном языке?

В первый же вечер мы дали концерт для крестьян: пели революционные песни, читали стихи. Всем понравилось.

Нам пришлось работать как крестьянам, но без привычки было очень тяжело: беспощадно пекло солнце, всегда хотелось пить. Однако трудились дружно, и никто уже не вспоминал, из какого он университета. Здесь мы были едины: нас сплотил хлопок.

Студенты часто проводили дискуссии о политике, об экономике. Самые начитанные рассказывали другим о социализме в СССР. Сейчас в Никарагуа продают много книг и журналов о Советском Союзе.

Мы должны были работать две недели. Но когда нам предложили остаться работать еще на семь дней, почти все согласились: понравилось работать вместе. Решили: в каникулы — через полгода — поедем на уборку кофе.

Так постепенно рождаются новые отношения между людьми и новое отношение к работе. Судите сами: за две недели нам заплатили, а третья-то была бесплатная! Деньги, заработанные студентами сверх плана, пошли в фонд солидарности с борющимся народом Сальвадора.

Крестьяне после революции совсем не те, что были раньше. Растет их политическое сознание.

Один раз произошел такой случай: хозяин решил «подарить» всем студентам бесплатный суп. Мы смеялись: какой добренький капиталист — супчик дарит! А кто-то из крестьян сказал:

— Товарищи, не думайте, что это бесплатно! Все оплачено нашим потом! Когда мы взвешиваем мешки с хлопком, нас обсчитывают. Когда нам платят деньги за собранный хлопок, нас обворовывают. В здешнем магазине нас тоже обманывают. Так что нет никаких подарков! Хозяин скоро просто лопнет от денег. Но будет и на нашей улице праздник!

Так сказал крестьянин, простой человек, который раньше рта не смел раскрыть...

...Прямая стрела Панамериканского шоссе ведет из Манагуа на север, в департамент Матагальпа, где проживает четверть миллиона никарагуанцев. За окном автомобиля мелькают плантации. Вот вдоль дороги потянулась очередная ограда, непохожая на другие. Что ни столбик, то флажок: красно-черный, затем бело-голубой, снова красно-черный, опять бело-голубой... Один — символ Фронта национального освобождения имени Сандино, второй — национальный флаг республики.

— Как вы думаете, что это? — улыбается наша спутница Гладис Мендес. Мы пожимаем плечами.

— Это народный кооператив. Никарагуа — аграрная страна. На полях и плантациях трудится 70 процентов никарагуанцев. Для решения проблемы сельского хозяйства, обеспечения населения основными продуктами питания, увеличения урожайности главных экспортных культур — кофе, хлопка, сахарного тростника — революционное правительство осуществляет аграрную реформу. Одной из первых радикальных мер стал декрет № 3, в соответствии с которым была экспроприирована вся земельная собственность семейства Сомосы и его ближайшего окружения. На конфискованных землях, площадь которых превышает миллион гектаров, в первые два года после революции были созданы полторы тысячи госхозов, которые дают теперь 16 процентов внутреннего валового продукта. Аграрная реформа развивается. Ее новые положения предусматривают конфискацию крупных поместий. Министерство сельскохозяйственного развития и Институт аграрной реформы создают на них кооперативы или распределяют между безземельными крестьянами, батраками, издольщиками...

Третий рассказ Густаво

— Хотите посмотреть мою комнату? — предложил Густаво, когда я зашел к нему в воскресенье. До сих пор мы беседовали в гостиной, и я понял, что приглашение это неспроста. Видно, мальчик покажет что-то не совсем обычное. Топчан, письменный стол, книжные полки, окно, выходящее в небольшой палисадник.

— Посмотрите сюда,— Густаво показал на потолок, который явно требовал ремонта.— Знаете, что это такое? Следы от пуль. Хотите расскажу?

...Уже было невозможно жить. Сомоса зверствовал, очевидно чуя свои последние часы. Нашим постоянным спутником стала неуверенность: опасно ходить по улицам, опасно оставаться дома, опасно идти в магазин. Опасно быть молодым!

В нашем районе ночью погас свет. Мы услышали автоматные очереди. Было страшно.

В дверь постучали. Надо открыть... Что нас ждет?

Вошел парень лет двадцати пяти — с глазами орла, с пистолетом, с гранатами. Его окружали другие партизаны.

— Сохраняйте спокойствие! Фронт сандинистов начал последнюю атаку. Нам нужны люди, чтобы строить баррикады. Нужны инструменты, оружие, медикаменты, ветошь. Вы можете нам помочь?

Узнав, что эти парни — сандинисты, мы очень обрадовались. Чего только не сделали бы для них! Мы хотели, чтобы уже завтра они победили. Но борьба была трудной.

...Проходили длинные дни, ночи без сна. Кончались продукты. Тем немногим, что у нас было, мы делились с партизанами. Команданте Пако — тот самый, с глазами орла — казалось, никогда не уставал. Никто не знал, когда он ест, когда спит. На улицах каждую ночь слышался его голос:

— Свободная родина или смерть!

Сотни людей вторили ему. Голос команданте Пако помогал бороться со страхом, заставлял действовать, объединяться. Никогда не забуду этот голос — такой твердый, такой уверенный в победе.

Днем Пако был всюду, у него были тысячи глаз, тысячи ушей, тысячи рук. Его штаб находился в соседнем доме. Когда Пако узнал, что мой годовалый брат заболел, он отвел нас в госпиталь сандинистов. Пако же достал и молоко для ребенка. Он был очень человечный, но жестокий к сомосистам, к доносчикам, к шпикам — ко всем врагам.

Когда Пако приходил в наш дом выпить черного кофе или съесть «гайо пинто» («Гайо пинто» («крашеный петух») — блюдо из смеси риса и фасоли, популярная пища в бедных никарагуанских семьях.) — единственное, что у нас было, — мы разговаривали. Я спрашивал: почему сандинисты не идут в атаку на президентский дворец? Почему разрешают самолетам Сомосы фотографировать позиции партизан? А потом на нас бросают бомбы, стреляют из танков... На это Пако спокойно отвечал, что каждая война имеет свою тактику. Приказ главного штаба Сандинистского фронта — удерживать все стратегические точки в Манагуа, оперативными действиями выматывать силы гвардейцев Сомосы.

...Прошло двадцать дней. Уже не было воды... Уже забыли про еду... Почти все жители ушли из нашего района. Раньше я видел такое только в кино. Сомоса дошел в своей злобе до того, что приказал сбрасывать на Манагуа бочки с динамитом. Он терял власть. Другие города он уже сжег: Эстели, Леон лежали в руинах. Сомоса сам убивал свой народ.

Большинство сандинистов пешком ушли в Масаю — это город рядом с Манагуа, он был в руках партизан. Пако остался в засаде с группой из десяти человек. Он никогда не промахивался: стрелял точно в цель. Сандинисты знали наш, район как свою ладонь. Ни одной спокойной минуты не было у солдат Сомосы: за каждым деревом им мерещился сандинист, за каждым углом их ждала пуля.