Журнал «Вокруг Света» №05 за 1980 год

Вошел невысокий человек. Обветренное лицо, морщинки в уголках глаз, как у всех, кому приходится много смотреть на воду, лед, навстречу резкому ветру. Ворот ковбойки под кожаной курткой расстегнут. Спокойный внимательный взгляд, немного с хитрецой.

— Ознакомь с обстановкой, — попросил Власов, кивнув на меня.

Мы спустились с Валерием Николаевичем Купецким по скрипучим ступеням, вышли на улицу. По деревянным мосткам дошли до другого здания: в нем находился штаб морских операций Восточного сектора Арктики.

Оперативное совещание началось в точно назначенное время. Проводил его начальник морских ледовых операций Восточного района Филипп Харитонович Полунин. Ледовую обстановку и ближайшие прогнозы докладывал Купецкий. Собравшиеся внимательно слушали, глядя на карту побережья Ледовитого океана. Она занимала всю стену — на ней были приколоты разноцветные картонные силуэты судов и ледоколов, на водное пространство были наложены кальки с изображением ледяного покрова. Рядом с картой висели также аэрофотоснимки и снимки со спутника.

Обстановка, как я понял, складывалась нелегкая. Льды прижимало к побережью, образовывались настоящие барьеры. Один из них был обозначен напротив Певека, он тянулся далеко на запад и восток. Ледоколы пробили в нем проход, через который и проводили караваны. Суда, закончившие работу в Арктике, пробирались проливом Лонга между материком и островом Врангеля, дальше — через Берингов пролив шли в Тихий океан, возвращались во Владивосток. В Восточном районе Арктики работали в основном суда Дальневосточного пароходства. Ледоколы же приходили как из Владивостока, так и из Мурманска. Темные пространства, которые видны были на фотографиях со спутника, означали чистую ото льда воду. Она начиналась лишь за проливом Лонга. А до него были ледяные поля различной мощности. В целом они составляли знаменитый Айонский ледяной массив. На севере, в более высоких широтах, тоже темнели пространства чистой воды. Это были части так называемой «Великой сибирской полыньи», которая образуется в Северном Ледовитом океане.

Глядя на карту, на картонные силуэты кораблей и наступающие на них ледяные поля, я решил взглянуть на Арктику с воздуха и с борта корабля, чтобы до конца ощутить всю сложность завершающих дней навигации.

В холодной утренней темени мы с Валерием Николаевичем Купецким и еще двумя гидрологами мчались на «газике» к аэродрому. Дорога шла долинами между сопок: аэродром был на побережье, на открытом пространстве. Вместе с летчиками залезаем в промерзший за ночь Ил-14. Пока самолет готовили к полету, пока поднялись в воздух, показалось солнце.

— Вам повезло, — говорит мне Валерий Николаевич, — на небе ни облачка, видимость отличная. А то ведь приходится летать и при плохой видимости.

Наш маршрут лежал на восток, к острову Врангеля, цель — ледовая разведка.

Сверху ледяные поля казались тонкой скорлупой в трещинах. Но это был крепкий ледяной массив, дорогу в котором судам прокладывали мощные ледоколы. В районе разведки предстояло четырнадцать часов работы...

За кабиной пилотов располагались места для наблюдателей. Из бортов в обе стороны, словно глазные яблоки, вылезли прозрачные сферические колпаки — в них прекрасно было видно все, что делается внизу и по сторонам. Гидрологи сообщали сведения коллеге, который тут же наносил на карту обстановку. Валерий Николаевич производил общую оценку льда. Через равные промежутки времени звучали распоряжения штурмана, самолет поворачивал: он летал галсами, то есть меняющимися курсами. Работа эта требует большого внимания и напряжения, особенно для пилотов — самолет все время идет на бреющем полете. Курс и высоту держит автопилот. Летчик, сидящий за штурвалом, постоянно корректирует его работу.

Во время полета в свободные минуты Валерий Николаевич рассказывал мне о восточной Арктике, которая обладает значительно более суровым нравом, чем западная. Если на западе, в Баренцевом и в Карском морях, ветры и течения летом в основном отжимают льды в высокие широты, то здесь наоборот — прижимают к берегам. Открытые пространства воды и разводья между полями образуются летом как раз севернее. Ученые и мореплаватели долгое время не могли разгадать этой особенности восточной Арктики.

Тем временем самолет продолжал свой полет. Уже вырисовывалась карта ледовой обстановки района. Иногда гидрологи устраивали короткие совещания, собирались возле карты, делились соображениями...

Валерий Николаевич, выкроив опять несколько минут, продолжил наш разговор. Он сообщил об одном парадоксальном на первый взгляд явлении природы, которое можно наблюдать в устьях рек, впадающих в Восточно-Сибирское море. Принято считать, что уровень воды в баре (дельте) реки Колымы поднимается нагонным, северным ветром. Однако известно множество случаев, когда сначала поднимался уровень воды на баре реки, а потом уже начинал дуть нагонный ветер. Валерий Николаевич по памяти писал на листке бумаги данные за ряд лет, рисовал графики и кривые. Колебания уровня воды и возникновение ветра, как он считал, вызываются одними общими причинами, которые берут свое начало в космосе и явлениях, происходящих на Солнце.

С Купецким были не согласны многие его коллеги: не слишком ли в глобальные природные процессы пытается заглянуть исследователь, чтобы объяснить весьма конкретные и локальные явления? Однако прогнозы Купецкого оправдывались значительно чаще, чем прогнозы других, и это заставляло противников его теорий задуматься. Валерий Николаевич в своей работе придавал также большое значение поведению животных, интересовался, например, перемещением стад моржей, производил опросы местных жителей — чукчей. Свои же общие представления о природе Восточного сектора Арктики, где работал уже давно, характеризовал — в упрощенном, конечно, варианте — так: восточная Арктика в отличие от западной во многом ведет себя наоборот. Этого долго не могли понять полярные исследователи прошлого, что приводило к роковым ошибкам.

В середине дня на электрической плите был приготовлен обед. Вполне приличный, из трех блюд. Его готовил бортмеханик, так как во время полета был свободнее всех.

Когда самолет взял курс обратно на Певек, карта ледовой обстановки была готова. Ее заложили в фототелеграфную машину и тут же с борта самолета передавали судам и ледоколам. Возле самого Певека мы увидели большой караван, который двинулся на восток. Ледовые поля, темные пространства разводьев, маленькие коробочки судов...

Караван тоже принял нашу карту.

Теплоход «Николай Миронов», на который я попал, Направлялся к проливу Лонга и далее в Берингов пролив, в бухту Провидения. «Николая Миронова» выводил из Певека атомный ледокол «Сибирь». Через проход в прибрежном барьере ледокол провел нас на «усах» — коротком буксире, придуманном еще адмиралом Макаровым. Потом прошли несколько вахт в плотных полях. Когда лед стал разреженным, «Сибирь» продолжала идти вперед, отдав буксир: теплоход мог еще встретиться с ледяным полем. В проливе Лонга, перед Чукотским морем, началась чистая вода. Это было видно накануне с самолета. Ледокол попрощался, пожелал счастливого плавания и повернул назад в Певек, где ждали проводки другие суда.

Опять было безоблачное, синее небо, но ветер заметно усилился. Неблагоприятными были и метеосводки. К тому же пришлось задержаться на несколько часов в Колючинской губе: надо было передать на другое судно двух людей и часть снаряжения.

Экипаж «Николая Миронова» торопился домой. Позади трудная работа на протяжении всего лета, снабженческие рейсы, выгрузки на необорудованный берег. Их производили с помощью самоходных барж, стоящих на палубе теплохода. Сначала на воду спускались баржи с тракторами на них, потом шла перегрузка из трюмов в баржи. Баржи мелководьями пробирались к берегу, упирались в него, опускали аппарели: на берег съезжали тракторы и растаскивали грузы по назначению. Этот груз ждали целый год: только на будущее лето снова придет теплоход. Погода часто мешала. Но когда она была сносной, экипаж работал без отдыха. В выгрузке участвовали все, даже судовой врач. И вот тут «под занавес», когда все трудности, казалось, позади, начался этот шторм, от которого можно было уйти, не будь задержки в Колючинской губе. Настроение у капитана портилось вместе с погодой.

Первым получил «разнос» старший помощник. Старпом был молод, подтянут, со строгим лицом. Он любил морскую службу и нес ее исправно. После разговора с глазу на глаз с капитаном старпом вышел на мостик, молча уставился в горизонт, сжав губы. На вопрос: «Что случилось?» — отвечал: «Это личное, личное...» Следующим стал боцман. Маленький, спокойный, с васильковыми глазами, ярко-рыжими, почти оранжевыми усами, боцман терпеливо слушал капитана: плохо баржи закреплены, тракторы, тали на стреле-тяжеловесе болтаются... Боцман полез со старшим матросом проверять крепления на палубном грузе, накладывать дополнительные. С «мастером» — так зовут на судах капитана — спорить не полагается, а Геннадий Андреевич Тимофеев был опытным «мастером». Подвернулась под руку буфетчица. У нее плохо уложена посуда. Буфетчица смотрела печальными, обиженными глазами. Почему выговор делает сам капитан? На пароходе все приводили в порядок свое хозяйство.

На следующий день пришлось изменить курс и пойти против волны. Началось медленное движение на норд-ост. Небо над головой по-прежнему было синим, безоблачным, только там, где оно сливалось с водой, откуда дул ветер, сгущалась непроглядная темень, над поверхностью воды, над пологими волнами несся снег. Казалось, ветер материализовался во что-то белое, жгучее, холодное.

Геннадий Андреевич стоял на мостике, опершись рукой о переборку. Капитан был высок, строен. Русые густые волосы гладко зачесаны назад, пиджак темно-синего костюма расстегнут. Настроение изменилось: теперь все ясно — придется штормовать, ничего не поделаешь.

— Держи поперек волне. Не ходи в сторону, — говорил он рулевому. — Без обеда всех оставишь, — добавлял добродушно. На камбузе действительно от сильной качки гремела посуда.

Осенний норд-ост в Арктике не стихает быстро. Нарастая, он уже достиг десяти-одиннадцати баллов.

Судно подбрасывало на встречной волне, следующая волна ударяла со страшным гулом в днище, казалось, в этот момент переворачивались железные внутренности теплохода. Это явление носит название «слемминг». Слемминг может разрушить корпус, сломать его, самое опасное — попасть в резонанс колебаниям волн. Приходилось все время то убавлять, то прибавлять обороты машины; «Николай Миронов» все больше удалялся от своего основного курса. Берингов пролив оставался на юго-западе.

По судовому радио объявили, что в четырнадцать часов будет осуществляться поворот, судно ляжет на обратный курс. Объявление делал твердым голосом старпом: «В четырнадцать ноль-ноль. Всем приготовиться...»

Во время поворота судно сильно положило на борт, разбросало незакрепленные вещи в каютах. Потом «Николай Миронов» спокойно закачался на попутной волне. Палубный груз был на месте, цел.

Теперь не было ударов в днище, но хождение на попутной волне во время шторма представляет тоже немалую опасность...

Утром в иллюминаторы светило яркое солнце. Я быстро оделся и выскочил на мостик. Со всех сторон поднимались горы. В ярком — без облаков, без дна — небе белой вьюгой кружились, стонали чайки. Среди скал нежно-голубой полоской лежал залив. Склоны гор в серых каменистых осыпях, рыжих подпалинах мха, вершины покрыты снегом. Внизу, у воды, примостились белые дома поселка. Это была бухта Провидения.

Геннадий Андреевич называл курсы рулевому, спрашивал: сколько на румбе? Теплоход поворачивал. Заметив меня, Геннадий Андреевич весело подмигнул: ну вот, дескать, все. Через некоторое время прозвучала команда — ив воду с грохотом пошла якорь-цепь. Предстояло сдать тракторы, баржи и идти во Владивосток.

Арктическое плавание «Николая Миронова» завершилось. Но навигация еще не кончилась...

Прилетев снова в Певек, я первым делом разыскал Валерия Николаевича Купецкого. Мы встретились с ним на деревянных мостках, ведущих в порт. Дул сильный южак, поднимал в воздух мелкую гальку и брызги прибоя. Купецкий, как всегда, без шапки — с обнаженной, коротко подстриженной серебряной шевелюрой, без пальто, в кожаной куртке, и «душа нараспашку». Валерий Николаевич посоветовал мне отправиться в пролив Вилькицкого, который, как он сказал, забит тяжелыми льдами, там постоянно дежурят ледоколы, проводят суда.

На попутном судне я добрался до Тикси. Там на отходе стоял теплоход «Гулбене», который направлялся в Игарку через пролив Вилькицкого. Он пришел с Балтики с важным для хозяйства грузом, в Игарке должен был взять лес. «Гулбене» — теплоход Эстонского морского пароходства. Зимой он ходит по южным линиям, по экваториальным водам, а летом работает в Арктике. Капитану Ивану Григорьевичу Гнездилову недавно исполнилось тридцать...

Ровно тридцать лет назад я работал в Мурманском пароходстве машинистом. Тогда были шестидесятилетние капитаны и пятидесятилетние старпомы. Флот был в несколько раз меньше. В эту навигацию мне довелось увидеть у берегов Диксона теплоход с названием «Капитан Замятин». Я спросил Ивана Григорьевича: не именем ли «моего» капитана названо судно? Да, ответил Гнездилов, именем того самого Замятина. Тридцать лет назад в такую же осеннюю пору Замятин вел пароход «Александр Суворов» арктическими водами в Мурманск. В трюмах был уголь, взятый в Дудинке. В Карском море задул десятибалльный нордовый ветер. Рожденный над бескрайними ледяными арктическими просторами, он дул несколько дней подряд, не сбавляя силы. Корпус судна с тонкой обшивкой ходил ходуном под напором злой крутой волны мелкого моря. Уголь, который был в трюмах, от качки стал пересыпаться на одну сторону. Пришлось изменить курс. Не помогло. Постоянный крен на левый борт достигал тридцати градусов. Начало заливать каюты с этой стороны. Помочь некому. «Александр Суворов» был в Карском море один... Перекачали балласты с одного борта на другой. Команда работала в трюмах, перебрасывая уголь лопатами. Несколько дней длилось это испытание. Пароход менял курсы по отношению к волне, скорости движения. Валясь на левый борт, он все-таки добрался до Архангельска благодаря опыту и искусству капитана. Имя «Александр Суворов» носит теперь другой корабль, ему передано название старого, отслужившего судна. Он сейчас тоже был в Арктике, и мы встретились с ним в устье Енисея. «Гулбене» и «Александр Суворов», приветствуя друг друга, приспустили флаги по морскому обычаю.

Вспомнив прошлое, я спросил Ивана Григорьевича: как же он, такой молодой, и капитан, да еще ледовый капитан?

Как я понял из разговора, молодой капитан прежде всего полагался на знания и приборы. Безопасные курсы и скорости движения во время шторма можно выбрать не только на основании опыта, но и руководствуясь расчетами. Современные навигационные приборы таковы, что можно ходить с зашторенными иллюминаторами, только по приборам... Передо мной был представитель нового поколения капитанов — современная техника, которой они умело пользовались, и знания давали им такую же уверенность, какая приходит с практическим опытом. С командой Иван Григорьевич был подчеркнуто корректен. Если он делал замечания, то в шутку и всерьез одновременно, от «лица службы», напоминая, что на судне все, в первую очередь он сам, подчиняются общим правилам, соблюдение которых на море освящено традицией. На теплоходе у Гнездилова был идеальный порядок. К лоцману на мостик капитан выходил только в форме, в мундире, как он говорил.

Из Тикси мы самостоятельно дошли до пролива Вилькицкого. Пролив действительно был забит тяжелыми льдами. Ледоколы находились где-то в самом проливе, вели суда с запада. У восточной кромки в ожидании ледоколов сформировался небольшой караван. Лидером стал танкер — по своим размерам он превышал все остальные суда. Набрав инерцию, танкер пошел ломать лед. Останавливаться было нельзя: терялась сила инерции, судно увязало в ледяной каше. За танкером, также не сбавляя скорости, но выдерживая необходимую дистанцию, двигались остальные суда: среди них был и «Гулбене». Но постепенно все, в том числе и танкер, застряли, необходима была помощь ледоколов. Они были видны в бинокль. Стояли недалеко один от другого, как белые призраки: высокие надстройки, словно многоэтажные дома, на ледяном фоне казались прозрачными, нереальным.

Никто не двигался с места. Ледоколы могли работать все вместе, а один из самых мощных, «Ермак», был занят — на нем оперировали человека. «Ермак» не мог запускать главных двигателей, создающих вибрацию. Перед этим шли переговоры по радио: больной был на ледоколе «Мурманск». Операцию решили делать на «Ермаке», на нем была лучше операционная. Больного вертолетом переправили на «Ермак», туда же доставили врача с другого судна, взявшегося за операцию. Стояли ледоколы, стояли суда. Через час двадцать минут по радио сообщили, что операция закончилась благополучно.

Задвигались караваны, расходясь в разные стороны, кто на запад, кто на восток, суда желали друг другу счастливого пути, прощались до возможной встречи в будущем году.

«Гулбене» еще предстояла погрузка в Игарке, путь через Карское море, которое в конце навигации становится трудным для плавания. Подолгу бушуют осенние штормы. Проливы у Новой Земли часто закрывает лед, и, чтобы попасть в Баренцево море, Новую Землю иногда приходится огибать с севера. После мелководий, ледяных барьеров, упорных, неделями не меняющих направления ветров Баренцево море кажется приветливым. Оно глубокое, намного теплее. Над ним влажный воздух и летают птицы...

А. Фролов, наш спец. корр. Фото автора

Мой народ камба

У деда в хижине

Мои детство и юность прошли деревне Тулиа. Впрочем, Тулиа можно назвать культурным, торговым и административным центром района Мутонгуни. Два раза в неделю сюда съезжаются люди сбывать свои продукты на базаре. Здесь же находятся школы, магазины.

Тулиа расположена на плоскогорье у подножия холмов Китуи. Живет там народ камба — земледельцы и охотники. Места эти засушливые, но мои соплеменники — усердные крестьяне. Неумелый и ленивый земледелец в Камбаленде просто бы не выжил.

Родился я в одной деревушке возле Тулиа. В то время в наших краях не было родильных домов . А если были, старейшина семьи не согласился бы, чтобы мою маму туда повезли. С первых же дней за мной ухаживала мама, и только она. Отец был на заработках в Найроби. Матери было тяжело, а что оставалось делать? У отца были три сестры и два младших брата, а все равно маме приходилось ходить за дровами и водой, когда мне была всего недель от роду. Через несколько месяцев она стала носить меня на спине, когда нужно было работать, молоть просо, мотыжить поле, готовить еду на всю семью. Молодая жена должна доказать свое трудолюбие. Иногда ей помогала молодая жена одного из многочисленных двоюродных братьев отца. Но той хватало и своих забот.

Однако стоило мне заболеть, как за дело брался дед. Сидя на трехногом табурете посреди хижины, окруженный всей семьей, дед перечислял всех наших покойных предков по старшинству, обещая принести им в жертву быка. При этом он лил на землю воду. Затем, устремив взор в одну точку, перечислял имена покойных врагов рода. Они-то чаще всего и насылали болезни. Дед умолял их оставить больного в покое. Потом брал в рот последние капли воды и брызгал мне на грудь. Этого я особенно боялся и, закрыв глаза, цеплялся за маму.

Потом мама поила меня отваром целебных трав.

Иногда по вечерам в нашу с мамой хижину приходила ее подруга. У нее муж тоже был на заработках у белых поселенцев. Мужчины-камба тогда чаще всего нанимались на плантации в Кабете, Кинагоп, Найроби и другие места.

Судача о том о сем, они изъяснялись намеками, пословицами, чтобы я ничего не понял. Негоже мальчику разбираться в таких делах ибо все женское считалось неполноценным для нас, будущих хранителей семьи. Воспитывали сыновей исключительно мужчины. И в отсутствие отца любая мать старалась привить сыну мужественность. Главным предметом обучения была история рода. Первое слово, которое узнавали мальчики, было «папа». А чуть погодя его учили говорить: «я сын того-то, мой отец сын того-то, сына того-то, сына...» Так дети зазубривали до двадцатого поколения, а то и дальше. Для пятилетнего мальчика считалось позорным не знать свою генеалогию. В невоспитанности сына люди винили мать, и ни одна мать-камба этого бы не допустила.

С пяти лет мальчика воспитывал дедушка вместе со старшими братьями и младшими дядьями. По вечерам у очага собирались все мужчины рода —- от мала до велика. Обсуждали проблемы, до которых женщинам не должно быть дела.

Отец редко приезжал домой. Ему очень нужны были деньги, чтобы заплатить налоги. Да еще отец должен был заработать на покупку своего скота. Мой дедушка был состоятельным человеком — у него насчитывалось больше двухсот коров. Моя бабушка — самая младшая жена деда, а большую часть скота привели в приданое старшие жены, и дети бабушки не могли трогать его. Потому мой отец должен был приобрести скот сам, сам и с тестем расплачивался.

Отец привозил домой конфеты, печенье, фрукты, странные европейские кушанья. Когда я подрос, получал книжки с картинками. Я, конечно, обожал эти книжки, но дед был недоволен: он опасался, что меня пошлют в школу. Школа — это чужое, считал дед. Мужчине-камба все это ни к чему.

И в шесть лет я начал пасти дедово стадо.

Меня хотят женить

Мне исполнилось девять лет, когда дед захотел сосватать за меня семнадцатилетнюю дочку своего близкого друга.

Чтобы увеличить благосостояние семьи, взрослую девушку порой выдавали замуж за мальчишку. Жениха с невестой даже не спрашивали...

Взрослая жена обязана была уважать его и во всем повиноваться. А следил за ней кто-нибудь из старших братьев ребенка-мужа. Мальчик привыкал к супруге, но когда вырастал, брал другую жену, свою ровесницу. В большинстве семей мужчины были многоженцами. Получалось даже выгодно: чем больше людей, тем больше земли можно обработать. Но сколько же судеб было разбито...

Осенним вечером мы сидели вдвоем с дедом у очага. Пришел отец. Постлав белый платок на обрубок дерева, уселся поудобнее и спросил меня, как дела на пастбище. Я ответил, что все в порядке, и встал, чтобы пойти спать. Но дедушка велел мне остаться. Они молча сидели друг против друга, а я между ними.

Дедушка откашлялся, как всегда делал, когда хотел начать важный разговор. Потом объявил, что договорился с отцом моей будущей жены, неким Э-з-Кико. Поутру они с отцом пойдут к этому почтенному человеку. Их будут ждать.

Дед закурил трубку, которую все это время набивал. Он долго втягивал дым, медленно выпускал его и ждал. Дед сидел с важным видом, на одно плечо накинуто было легкое одеяло, и второе плечо — голое — мерзло. Дед слегка ежился. Он не привык, чтобы ему возражали.

Когда дедушка объявил свою волю, отец долго сидел неподвижно и смотрел в одну точку.

Услышав дедушкино решение, я чуть не расхохотался, но опомнился: в присутствии отца я не смел вымолвить ни слова. Уставившись взглядом в очаг, я так и просидел часа полтора. Все вокруг уже давно спали, и тишину прерывали лишь вздохи коров в загоне за тоненькой стенкой.

Мне было странно, что дед, которого до сих пор я знал как самого строгого, самого решительного человека на свете, молчал тоже. Ведь его слово всегда было законом.

Отец, просидев в молчании больше часа, наконец невозмутимо ответил, что Тьека (так меня звали в детстве) пойдет в будущем году в школу. Хватит того, что его, отца, лишили возможности учиться, пусть сын будет образованным! Отец замолчал. Мы посидели еще несколько минут и пошли спать.

Не могу передать, что я чувствовал в эту ночь. Сон не шел. А вдруг меня и вправду женят? Девушка, которую дед мне прочил, в последнее время к нам зачастила. До сих пор я не понимал — почему?

Потом мне надоело думать о женитьбе, и я стал мечтать об учебе, о пугаче, который обещал привезти отец... Разбудили меня уже поздно. И я побежал пасти скот.

Не надо думать, что дедушка желал мне зла. Просто все, что не увязывалось с традициями камба, вызывало в нем противоречие. Раньше, рассказывал он, когда мужчины были настоящими мужчинами, кто бы мог представить, что слова старейшины подвергнут сомнению!

Но времена изменились. Мой отец еще молодым ушел из дому на плантации англичан поселенцев, побывал в больших городах — Найроби, Момбасе, Кисуму. Со своим «мастером»-хозяином он ездил и в Уганду, и в Танганьику, и на Занзибар.

Иной раз он не появлялся дома годами. Когда же он собирался остаться в деревне надолго, то приезжал в сентябре, до начала зимних ливней, чтобы помочь маме и бабушке подготовить поля для посева. Но домой его тянуло еще и другое: танцы! Отец был народным певцом. У нас это означает человека, который не только сочиняет песни, но продумывает и способ их исполнения с танцем. А камба на танцах учатся всему, что пригодится в жизни. Наши песни столь поэтичны, что их можно сравнить с европейской классической поэзией, только их не пишут, а поют.

Две науки

Народные песни и танцы камба долго заменяли народу школы, потому что в них учили молодежь почитать традиции и обычаи, они же помогали сохранять деревенскую общину. Только благодаря крепкой общине могли выжить люди в нашем неплодородном, засушливом крае. Дед говорил, что в его времена все делалось сообща — от обработки земли до уборки урожая, и люди были ближе друг к другу: среди камба все были равны. Но, конечно, не отец с сыном, старший с младшим, мужчина с женщиной. Куда бы ни пошел человек, его принимали как своего.

Когда колониальные власти поняли, что причины монолитности нашего миролюбивого народа в традиционном воспитании, миссионеры начали проповедовать, что ежевечерние танцы и народные песни — дело греховное. В нашем крае большинство школ принадлежало миссионерам. Дедушка давно познакомился с европейцами, когда попал в Найроби и Момбасу, и никогда им не доверял. Да и все старики того времени никогда не верили белым. И когда власти стали требовать в школу детей из каждой семьи, отцы посылали в школу самых непослушных сыновей. Или даже нанимали ребенка из бедной семьи.

Недоверие наших стариков было небеспричинно. Издавна было общеизвестно, что люди со светлой кожей собирают обманом молодых людей, чтобы продать их в рабство.

Но когда я родился, времена переменились, и в нашей деревне уже было несколько человек с начальным образованием. Родители даже старались посылать мальчиков в школу, но только чтобы научиться читать и писать. И не больше.

Дедушка старался воспитать меня настоящим камба, учил обычаям, показывал, как делать лук и стрелы, метко стрелять. Он рассказывал о прошлом, о засухах, о голоде, когда наши люди ходили приобретать пропитание у кикуйю и меру, о страшных битвах с масаями. Камба — миролюбивый и гостеприимный народ, но, когда нападали враги, они искусно и смело защищались.

Так я рос под строгим надзором дедушки, зная, что для меня табу, а что можно делать. Я многому мог научиться у него. Дед собственными глазами видел появление европейцев в наших краях. Он работал носильщиком, строил железную дорогу из Момбасы в Уганду. После окончания строительства железной дороги рабочих пытались оставить дробить камни молотками. Дед с другими односельчанами убежали. Они шли пешком из города Гильчиль в Китуи, без оружия, через края, заселенные воинственными племенами.

Они шли только ночью, а днем прятались в кустарниках. Кончилась еда. Иногда им давали мясо европейцы охотники, иногда делились едой «баньяне» — азиаты, которые работали инженерами на строительстве железной дороги. Как-то «баньяне» дали им такую наперченную еду, что трудно было, в рот взять, но с голоду чего не съешь.

Когда они месяц спустя добрались до Найроби, были полумертвы от голода и усталости.

Вот таков был мой первый учитель: веселый, умный и строгий.

Должен добавить, что деду давно уже больше ста лет, но он здоров, правда, в последнее время стал плохо видеть.

Школа

В школу меня не принимали до девяти лет: я был слишком маленьким для своего возраста. Еще до школы я умел читать и писать, отец научил. Учился хорошо. Родители не заставляли меня, но отцу нравилось, что я подробно пишу ему об успехах в школе и по окончании семестра посылаю подробное сообщение об экзаменах. Когда отец приезжал домой, он рассказывал о жизни в городах.

«Для человека без образования нет будущего. И не только в городе, — говорил он. — Образованные кенийцы уже работают вместе с «вазунгу» — белыми». Для меня, деревенского мальчика, ни разу в жизни еще не видевшего «вазунгу», все это было очень любопытно.

Рассказывал отец и о другом: о труде рабочих на плантациях, о жизни боя — домашнего слуги. Боев осыпали побоями за малейшее пятнышко, били за любую мелочь. И за каждый полученный удар они должны были сказать «азантэ, бвана» — «спасибо, мой хозяин». Но вообще об этом он рассказывать не любил, разве для того, чтобы я знал, что такое жизнь.

На традиционных танцах камба я почти не бывал, но вовсе не потому, что учащимся запрещали туда ходить. Просто действительно невозможно было одновременно учиться и ходить на танцы. Как-то во время каникул, после окончания четвертого класса, мои однолетки пришли к нам часов в шесть и уговорили меня пойти с ними на танцы. Ну и я тайком, чтобы мама не заметила, пошел с ними. Там было интересно, и я не заметил, как пролетело время. Отец в это время находился в Найроби, поэтому я мог ничего не опасаться. Часов в одиннадцать мы пошли домой, смеялись, пели. Подходя к нашей хижине, я увидел, что лампочка еще горит. Удивительного в этом ничего не было: мама обычно не ложилась спать, пока я не пришел. Подошел к нашей хижине, весело попрощался с друзьями. Вошел в хижину и окаменел. Около двери сидел отец. Он сидел так близко, что мог поймать меня рукой. Я выдавил из себя едва слышно: «Здравствуйте, отец!» И этим нарушил обычаи камба: здороваются старшие, младшие только отвечают. Вместо ответа отец велел мне пройти и садиться. Мама молча дала мне поесть, но аппетита у меня не было.

Отец посмотрел на меня и спокойным голосом сказал: «Запомни, Тьека, нельзя одновременно и свистеть и сморкаться». Больше он мне ничего не сказал и ни о чем не спрашивал. А пословица эта была мне знакома. Я понял, что он хотел этим сказать.

На танцы с тех пор я не ходил, а на учебу в школе налег еще больше. Но все же основу моего отношения к жизни заложил дедушка. Сейчас я ясно вижу эту связь.

Это отношение к труду, отношение к жизни своего народа и отношение к самим людям как единое и нерушимое целое. Конечно, многие из традиций камба неприемлемы для современного человека, но в свое время они были абсолютно необходимы для жизни племени. Перемены, конечно же, были нужны, но стоило все же сохранить все полезное в культуре нашего народа. Увы, ничего теперь не осталось. Многие получившие образование мои соплеменники теперь стараются восстановить нашу прежнюю культуру, но ничего у них не получается. Для нас это потеряно бесследно. Пришли «вазунгу» и сказали, что все, что у нас было, — все плохое. Мы все бросили, а теперь?..

Друзья из разных мест

Я даже не помню, как пролетели восемь лет в начальной школе. Конечно, были и трудности, но к учебе они отношения не имели. В семье стало туго с деньгами. К этому времени у отца было уже три жены, а кормилец — он один. Я помогал как мог на поле во время дождливого сезона, вставал утром часов в пять, работал в поле до семи и, завтракая на ходу, бежал к восьми в школу.