Журнал «Вокруг Света» №05 за 1980 год

«Нет, судьбу не обманешь», — подумал Иван, безвольно откидываясь на спинку сиденья. Одеревеневшее тело обмякло. Слишком велика была перегрузка для нервов, и слишком тяжелым был полет, который начался с боя над линией фронта и продолжался почти все время, пока Драченко был в воздухе, чтобы надеяться на счастливый исход. Иван понял, что долго на войне везти не может. Машина неслась сама по себе, чихая и раскачиваясь с крыла на крыло. С запоздалым удивлением Иван обнаружил, что «мессеры» и «фоккеры» исчезли. Наверное, они сожгли бензин и ушли на заправку. Иван потянулся к рукоятке триммера — машина послушалась. Этого движения оказалось достаточно, чтобы понять, что машина тоже хочет уцелеть. И Драченко, проникаясь нежностью к этому безответному, неодушевленному существу, подумал: «Пусть взорвусь, но машину не брошу...»

Он не помнил, сколько времени летел в разбитом, почти неуправляемом самолете. Казалось, очень и очень долго. И еще удивлялся: как это работает двигатель, бензонасосы качают из баков горючее, тянет простреленный винт, сотрясая моторную раму?

Садился он на аэродром, не выполняя «коробочки», не выпуская шасси. Только перекрыл бак и выключил зажигание. Ил облегченно ухнул вниз и брюхом пропахал землю...

Значит, и на войне иногда везет. Когда самолет окружили летчики и техники, они насчитали на нем 367 пробоин. Но вот что удивительно! Все было перебито, съедено огнем, рассечено осколками, сломано при посадке, но уцелели фотоаппараты, не засветилась пленка. Ее быстро проявили, дешифровщики положили снимки перед командованием. Сведения оказались настолько ценными, что потребовалось выполнить еще один контрольный полет с более дальним обзором. Командование в то время уже разрабатывало знаменитую Яссо-Кишиневскую операцию.

— Сможешь слетать еще раз? — спросил командир Ивана, хотя знал, что летчик измотан до предела; но только он, теперь уже знакомый с обстановкой, мог бы провести самолет и более точно выполнить приказ. Драченко посмотрел на стрелка, которому досталось сегодня не меньше. Саша Попудин опустил глаза:

— Не могу, командир. Сердце лопнет...

— Ладно, — понял его Иван.

Когда Иван шел к новому самолету, он чувствовал, как дрожат руки и ноги. Но вот сел в кабину, привычно оглянулся на стрелка — в этот раз на Аркашу Кирильца, запустил мотор, порулил на взлет — и все стало на свои места.

В этот день Иван Драченко заработал Славу третьей степени.

А подбитый в бою Костя Круглов спасся. Через некоторое время он пришел в свой полк.

Вот так и воевали кавалеры ордена Славы и Герои Советского Союза Павел Дубинда, Андрей Алешин, Иван Драченко. В тревожное время родились они. Трудная доля выпала их поколению. Подобно миллионам своих сверстников, они взяли в руки оружие и пошли защищать Родину. После войны Дубинда работал в Херсонском порту, плавал на судах китобойных флотилий «Слава» и «Советская Украина». Андрей Алешин до самой смерти работал бухгалтером в совхозе «Красный плодовод» Калужской области. Иван Драченко был директором школы рабочей молодежи, работал во Дворце культуры в Киеве, сейчас заместитель председателя Совета по изучению производительных сил Академии наук УССР.

Они были простыми воинами и такими же скромными людьми остались в дни мира.

Евгений Федоровский, наш спец. корр.

Аэростат ищет облака

Пелена серых, низко летящих облаков затянула небо. Дождь то неспешно моросил, то, как в летнюю грозу, принимался хлестать косыми струями.

Занепогодило, по всей вероятности, надолго. Во всяком случае, ясно было, что не на один день. Но Владислав Евгеньевич Минервин, заведующий экспериментальной лабораторией ЦАО (ЦАО — Центральная аэрологическая обсерватория. В мае 1980 года исполняется 40 лет ее существования), стоя в дверях вагончика, доверху напичканного всевозможными приборами, с тоской поглядывал на небеса и, качая головой, приговаривал: «Экая погодка пропадает».

— Ветер, говорит, на высоте, — простуженным голосом жаловался он мне на молодого синоптика Люду. — Да разве это ветер! Уж если в такой ветер не летать, то когда же работать? Нет, мало она, видно, с диспетчерами ругалась, хотя и говорит, что работала раньше в аэропортах Сибири. Нам ведь именно такая погода нужна. При ясном небе, — он ткнул пальцем вверх, — нечего там делать...

Минервин известен как ученый, проводивший особо сложные эксперименты по изучению атмосферы. За свою долгую жизнь он немало полетал в облаках на различных типах самолетов и сейчас собирался подниматься в небо на аэростате. Необходимо это было для того, чтобы откалибровать, как говорят специалисты, прибор, который в конечном счете должен был послужить авиации.

Прибор, детище последних достижений науки и техники, мог с точностью до метра в любое время суток определять высоту нижней границы облачности. Его прожектор непрерывно посылал под различными углами к горизонту серию мощных световых импульсов, а приемник улавливал тот, что отражался от облаков, и в ту же секунду на электрическом табло загорались цифры, показывающие высоту кромки. Этот прибор явился бы отличным подспорьем для диспетчеров аэропортов, помог бы сажать самолеты при более низкой облачности, чем принято теперь, но... для этого исследователям требовалось самим побывать на той высоте, которую фиксировал прибор.

— Раньше, лет двадцать назад, — размышлял Минервин, — можно было бы эту работу с опытным пилотом провернуть на самолете, но теперь в авиации порядки стали строже. Вот, смотрите, прибор указывает высоту кромки облачности сто сорок шесть метров. Ну какой диспетчер согласится выпустить при таких условиях самолет? Об этом нечего и мечтать. И ничего не остается, как воспользоваться для блага же авиации... аэростатом.

Не странно ли, — почти шепотом продолжал он, голос его совсем сел, — лазеры, электроника — и рядом вот эта перкалевая «коломбина». — Он махнул рукой на зеленое поле, где, накрепко привязанный к земле штормовыми поясами, покоился аэростат. — Однако лучшего аппарата для подобного эксперимента, да и для многих других, не придумаешь. Ведь эта «птица» обладает по сравнению с самолетом изумительнейшим качеством: она может стоять в облаках, позволяя делать «площадки» хоть через метр. Беда только, что такие привязные аэростаты больше не выпускают. Забываются секреты сооружения их, и вот на всю страну остался один — у нас в ЦАО...

Понаблюдав за работой прибора и еще раз оценивающе оглядев небеса, Владислав Евгеньевич решил, что тянуть больше нечего и надо идти отстаивать свои права перед синоптиком, иначе разрешения на вылет не дождешься никогда.

— Мало, видно, она с диспетчерами ругалась, — ворчал он шепотом, поднимаясь по крутой деревянной лестнице на берег Сейма, где находился КП Рыльской экспедиции ЦАО.

Дождь прекратился внезапно. Облачность приподняло, небо посветлело, и над рекою тучею закружились сотни галок и ворон. Иван Александрович Шагин, в недалеком прошлом аэронавт, а ныне начальник старта, посмотрев на птичий хоровод, уверенно изрек, что погода разгулялась ненадолго, завтра опять польет дождь. Такого же мнения была и синоптик Люда Шуманова, хотя она и не верила в приметы. Она разложила перед Минервиным синоптические карты, только что принятые по фототелеграфу, и, не робея перед испытателем, спокойно объяснила, что один циклон действительно прошел, но второй на подходе. Затишье ненадолго, и вновь на высоте начнется ветер. Работать на аэростате будет опасно. При значительном давлении ветра, как известно, обтекаемая оболочка аэростата может вогнуться, получится так называемая «ложка», и тогда аэростат превратится в огромный парус, который никакому тросу уже не удержать.

— Но до сильного ветра, — убеждал Минервин, — по меньшей мере несколько часов, а возможно, и целые сутки...

Пилот-воздухоплаватель, Виктор Васильевич Трофимов, большелобый, удивительно спокойный человек, внимательно вглядываясь в карту, сказал, что, пожалуй, при такой обстановке осуществить подъем аэростата на несколько часов будет возможно. И, к нескрываемой радости Минервина, Люда на это согласилась.

Выпуск аэростата не такое простое, как казалось бы, дело. Прежде чем дать аппарату, наполненному газом, который легче воздуха, подняться, его надо попридержать. И для этого по инструкции требуется уйма народа, а Шагин располагал лишь двумя десятками человек — всей экспедицией ЦАО в Рыльске, включая научный состав. И он отправил гонцов во все уголки Рыльска.

— Тихоновна, — обратился Шагин к седоволосой женщине в солдатской зеленой куртке и сапогах, — пока мы тут людей собираем, спускайтесь на поле да осмотрите, все ли там в порядке.

Пожилая женщина согласно кивнула, потуже затянула концы красного платка и по деревянной лестнице, кратчайшей дорогой, направилась к аэростату. Я пошел вместе с ней.

Ксения Тихоновна Кондрашева была мастером-такелажником. Почти полстолетия проработала она с аэронавтами, участвуя в запуске многих воздушных кораблей. В тридцать восьмом году проводила дирижабль В-6, на котором в последний полет ушел ее муж — бортмеханик Николай Кондрашев. Дирижабль летел снимать со льдины отважную четверку папанинцев, но над Кольским полуостровом взорвался, столкнувшись с высокой вершиной горы Небло. Тяжело было горе тогда еще молодой женщины, но духом она не пала, не ушла из аэронавтики, продолжала готовить к запуску все новые летательные аппараты. По возрасту Ксения Тихоновна давно могла бы уйти на пенсию, но сидеть дома не желает и по-прежнему продолжает оставаться верной помощницей, правой рукой начальника стартовой команды.

Подойдя к аэростату, она обошла его, оглядела придирчиво со всех сторон. На серебристом боку его еще можно было разглядеть след пятиконечной звезды.

— Звезду он носил, — сказала Тихоновна об аэростате как о живом человеке. — Во время войны, когда корректировщиком был. В основном-то аэростаты как заградительные использовались. Их поднимали, чтобы фашистские самолеты не могли прорваться к городам, а этот с людьми поднимали, чтобы засекать вражеские батареи. Немало он на пользу людям тогда послужил. А после войны звезду сняли, на «гражданку» перевели, науке помогать стал...

Говоря так, она подошла к отдельно стоящей корзине. На ней были установлены различные приборы. Сняла с нее вымокший брезент: ни одна капля воды при этом не попала внутрь. Я заглянул в сплетенную из ивовых прутьев корзину, тая про себя давнюю мечту как-нибудь подняться в ней к облакам. Но увы! Там с трудом могли стоять два человека, и третьему в ней места просто не было. До чего же надо быть влюбленным в аэронавтику, чтобы провести в этом теснейшем сооружении почти без движения сутки, а то и двое!

Потом прикатили машины с наскоро сколоченной стартовой командой. Пустынный берег Сейма сразу оживился. Высокий Шагин, в шляпе и темной куртке, повертел головой, раскрыл широко рот, поймал ветер и сказал, что, раз в ушах не гудит, значит, ветер не сильный — всего метра четыре в секунду. Но, однако, всех призвал к вниманию и полнейшему подчинению его командам.

— Мы должны очень быстро осуществить поворот аэростата носом к ветру. Если замешкаться, ветер может погнать его в реку вместе с людьми. Однажды такое едва не случилось.

Шагин встал перед аэростатом, приказал рассредоточиться остальным по трое у поясных тросов, которые были закреплены за железные крючья, вбитые в землю, и, как дирижер, взмахивая длинными руками в перчатках, стал отдавать волнующие команды, привычные уху лишь аэронавтов.

— Снять штормовые, взять поясные, — командовал он. Аэростат приподнялся, его удерживали лишь тяжелые мешки с балластом да люди, повиснувшие на тросах. И в тот момент, когда балласт сняли и оставалось двинуться по кругу. Шагин гаркнул так, будто взял в руки мощный мегафон. Оказалось, один из новичков, принимавший участие в запуске, забыл снять свой трос с железного крюка. Но Тихоновна уже подоспела новичку на помощь, трос был отсоединен, и Шагин, взяв себя в руки, скомандовал разворот — аэростат застыл в нужном положении, носом к ветру. Его быстро прикрепили к тросу лебедки специальной машины. Расторопные бортаэрологи уже подтаскивали корзину, когда Ксения Тихоновна заметила в днище небольшую дыру. Полевые мыши, которых дожди и холода повыгоняли из нор, приняли аэростат за стог и устроили под ним жилье. Шагин чертыхнулся. Нужно было заклеивать дыру, а к аэростату уже подъезжала машина с пилотом-воздухоплавателем.

Трофимов чинно и неторопливо вышел из машины. Он был в полной готовности. В черном кожаном шлеме, шубе, желтых меховых штанах и рыжих собачьих унтах. Ему оставалось только пристегнуть парашют и отправиться в небо, но мыши едва не испортили торжественность ответственнейших минут. Пришлось воздухоплавателю расстегнуться и посидеть подождать.

С Трофимовым на аэростате поднимался Михаил Мезрин, молодой физик. Глядя на аэронавта, он пристегнул парашют, присел, пошевелил руками, и, когда Трофимов устроился в корзине, Миша, взявшись за тросы, с горделивым видом тоже взобрался туда.

И Миша и Трофимов только что стояли рядом с нами. Тут же стояли Шагин и Ксения Тихоновна. И вдруг люди бесшумно поплыли вверх — корзина закачалась над нашими головами. Серебристая сигара, распустившая хвостовое оперение, плавно уходила в небо. Еще несколько секунд — и она исчезла в серой облачной пелене.

Люди попрыгали в машины и уехали. На поле остались лежать балластные мешки. Стояла зеленая машина, от нее уходил трос в облака. Слушая команды Трофимова, сидевший у лебедки водитель то задерживал аэростат, то поднимал его до нужной высоты. Минервин сновал между вагончиком и прожектором, который прошивал сероватую мглу стремительными пучками света. Испытания начались.

Я представлял, как сыро и холодно сейчас в облаках. С аэростата, наверное, ручьями течет вода, людям там очень неуютно, но не мог отделаться от чувства, что все-таки сам бы не прочь оказаться сейчас на их месте. Была бы корзина на троих — без разговору улетел...

— Будут хорошие дни, — успокаивал Минервин, — поднимем вас. В облаках-то что хорошего летать. Поднимем при солнышке, когда далеко видно вокруг.

Работа аэронавтов продолжалась до вечера. Неожиданно облачность унесло. Засияло ясное синее небо, и прибор Минервина перестал работать. Лучи его уносились в космос и не возвращались. Этого не ожидал никто — ни Шагин, ни синоптик. Аэростат в низких лучах солнца стал золотистым, удивительно красивым. Он медленно спускался, отражаясь в глади заводи. Трофимов все так же спокойно стоял на своем месте и, свесившись через корзину, смотрел на встречающих его людей, чуть заметно улыбаясь.

Аэростат подтянули за поясные тросы к земле. Продрогший до костей аэронавт вышел из, корзины и с видом человека, исполнившего долг, не торопясь прошел к своей машине и укатил, оставив Шагина устанавливать аэростат на биваке, закреплять его штормовыми поясами.

Миша Мезрин тоже подхватил парашют и хотел было нырнуть в машину аэронавта, но Шагин громоподобным голосом объявил на всю округу, что всем следует оставаться на площадке до тех пор, пока не закончат установку аэростата. Миша смутился и пристроился к своим друзьям, тянувшим за тросы.

— Так-то лучше разогреешься, — поддел его кто-то из товарищей. — Два раза слетал, а туда же — в аэронавты захотел. Наверно, когда спускался, надеялся, что тебя будут встречать с цветами...

— Да идите вы... — улыбаясь, отмахивался Мезрин, не скрывая, что летать ему и в самом деле понравилось.

— А по-честному, — спросил я его, когда все садились в машину, — не страшно было?

— Там ведь работать приходилось. Я об этом как-то и подумать не успел. И потом Трофимов был рядом.

— Ну а если бы пришлось прыгать с парашютом? — спросил я Мишу, зная, что он еще не делал этого ни разу в жизни. — Прыгнули бы?

— Если бы понадобилось, — вмешался Минервин, — Трофимов его сам бы вышвырнул и размышлять не позволил. Такое было. С ним девушка полетела, Надя Батова, а аэростат падать начал... Трофимов ее взял и из корзины выбросил.

— Ну и как? — поинтересовался я.

— Удачно приземлилась. Только она на кораблях погоды с той поры плавает, — ответил под общий смех Минервин. — На аэростатах летать перестала.

Вечером я сидел в доме на горе, в комнате, за столом аэронавта. Виктор Васильевич был в мягком шерстяном свитере, говорил, что немножко, должно быть, простудился, пил чай и имел какой-то домашний, располагающий к разговору вид.

Я спросил у него, что произошло тогда, когда он «вышвырнул» из аэростата Надю Батову.

— Ну, во-первых, я ее не «вышвыривал». Надежда Тимофеевна прыгала сама. И, во-вторых, на кораблях она плавать стала совсем не потому, что летать испугалась, — ответил, смутившись, Трофимов. — Тут наговорят. Пошутить у нас любят. А получилось вот что. Было это давно. Летали мы тогда без радиосвязи. И с синоптиками особенно не советовались. Поднялись на высоту, а там ветер. И чем выше, тем сильнее он становился. Сообщить лебедчику о том, чтобы тот приостановил подъем, я не могу. Он знай себе по заранее составленному плану сдает и сдает, нас все выше поднимает. И тут случилось самое неприятное. Эта самая ложка. Аэростат стал плоским. Перкаль как живая извивается, газ пошел через клапан, мы начали падать. Нужно срочно было облегчить корзину. Я только повернулся к Надежде Тимофеевне, а она смелая была, все вмиг сообразила. Я только кольцо помог ей выдернуть, парашюты-то тогда не такие были, менее удобные. И прыгнула из корзины.

...В тот вечер мы еще долго разговаривали о том, что время дирижаблей и воздушных шаров не прошло окончательно, что они еще пригодятся людям. Ведь есть сейчас и прочные синтетические материалы, и газ, который не взрывается, да и грузоподъемность дирижаблей остается недоступной современным лайнерам. Напрасно мы, видимо, и от борьбы за установление рекордов на воздушных шарах отстранились. Есть у нас еще и аэронавты, и воздушные шары, на которых можно было бы летать вокруг земного шара.

— Тут главное, — говорил Трофимов, — повыше забраться, найти струйное течение...

— По прогнозу-то, — сказал, входя, Минервин, — облачность и дождь на завтра дают. Как думаешь, будем запускаться?

— Завтра и посмотрим, — решил аэронавт.

В. Орлов, наш спец. корр.

Фото автора

Слава Пльезенских мастеров

Товарищ Блага

С Властимилом Благой я познакомился в конце пятидесятых годов. Он приехал с профсоюзной делегацией, и я помогал ему ориентироваться в Москве и должен был переводить при разговорах. Однако с первой же встречи выяснилось, что моя помощь в переводе ему не очень нужна: он говорил по-русски превосходно, лишь с легким акцентом, и по некоторым оборотам видно было, что учил язык не по учебнику. Иногда в его речи проскальзывали старомодные обороты и слова «уезд», «губерния». Как-то, решившись, я поправил его.

— Знаю, — усмехнулся Блага, — но мне так попривычнее.

Совсем осмелев, я спросил:

— А вы что — жили в России?

— Жил. Лучшую часть жизни прожил. Хотя начал с плена.

...В 1914 году меня призвали в армию. До этого я работал на заводах «Шкода» в Пльзени. Год спустя сдался под Перемышлем в русский плен. Как квалифицированного механика меня определили в железнодорожное депо. Там подружился с некоторыми рабочими, даже захаживал к ним домой. От одного из них, Варлашкина Семена Федоровича, получил как-то брошюру, где черным по белому объяснялось, кому и зачем война нужна, а кому нет. У нас на «Шкодовке» еще до войны была сильная организация левых социал-демократов, я к ним был близок, а потому все написанное в брошюрке было мне понятно. Варлашкин оказался большевиком, и мы очень подружились. Ходил я с ним и на собрания, чем мог даже помогал. К февралю 1917 года я уже полностью стоял на стороне большевиков, хотя в партии тогда еще не состоял.

Когда стали создавать чехословацкие легионы, пленные нашего лагеря были мобилизованы. Первое время я там служил, агитировал солдат. Потом, когда на меня донес один фельдфебель, некто Фишер, оставаться стало опасно, и ночью с несколькими товарищами я ушел из легиона. Всю гражданскую войну был в Красной Армии — начальником дивизионных мастерских.

В России я пробыл до 1923 года. Потом решил возвращаться на родину. Что за республика получилась у нас дома— четкого представления мы не имели. Как меня, члена партии большевиков, встретят? Посоветовался я с товарищами, и мы решили, что стоит, пожалуй, «забыть» кое-что из прошлого. Новая биография получилась такая: попал в плен, сразу был взят на работу в депо, потом открыл свою мастерскую и вот теперь еду домой. Никакой политики. Был у меня даже документ, что «фининспектором г. Арзамаса получен от мелкого предпринимателя гр. Благи Властимила Иосифовича налог за третий квартал 1922 года...». Но во внутренний карман я спрятал портрет Ленина.

Так вот, «мелким предпринимателем» пересек я советскую границу, прибыл в город Таллин, там — на пароход до Гамбурга. А оттуда до Пльзени рукой подать. На родной «Шкодовке» требовались люди, а начальнику отдела кадров я так и сказал: «Что вы, пан старший инженер, хватит с меня революций».

В республике были порядок и тишина. И лишь иногда это благополучие омрачалось газетными сообщениями о нищете в Подкарпатье, о безработице в Словакии, о забастовке в Кршивоклатах, где жандармы стреляли в демонстрантов. Кстати, почтенную должность жандармов по всей республике занимали бывшие легионеры. Их мне следовало избегать, ибо кое-кто из них помнил меня еще по плену.

На «Шкодовке» уже было ядро коммунистов. Отличные люди: Ян Краутвурм, Йозеф Грдличка, Вацлав Прокупек. Большинство из них в конце 20-х годов со «Шкоды» уволили, но дело было сделано, партийная ячейка действовала. Собирались мы, понятно, не на работе: то в ресторане «У Трнку», то в общественном доме «Сворност» (там повесили привезенный мною портрет Ленина), то «У Динстбиру» в Болевце. Мы печатали свою газету «Правда» и раздавали ее на заводе. Была у нас и молодежная организация, и лагерь для детей. Кроме того, мы не замыкались в рамках только своей «Шкоды», а проявляли солидарность с выступлениями трудящихся по всей Чехословакии.

Так, весной 1932 года хозяева двух угольных шахт вблизи города Моста уволили чуть ли не треть рабочих. Шахты с их устарелым оборудованием и бедным углем были не очень выгодны, конкуренции с заграницей не выдерживали. Тогда хозяева решили избавиться от рабочих. Положение было отчаянным. На шахтах вспыхнула забастовка. Хозяева попытались было закрыть оба предприятия, но забастовка перекинулась на весь угольный бассейн. Вмешалось правительство. Оно распорядилось восстановить на работе уволенных, чтобы таким образом прекратить волнения: теперь для них уже не будет повода. Однако требования рабочих к тому времени тоже изменились. В забастовочном комитете коммунисты имели решающее слово и потребовали установить государственный контроль над шахтовладельцами. На такое ущемление свободы предпринимательства правительство пойти не решилось. Еще больше напугались профсоюзные вожди. Я помню, как выступал один из них, невысокий бледный блондин. При словах «политический оттенок» он даже на цыпочки поднялся и прошептал с присвистом: «политиче-с-ский оттенок...»

А это был уже не оттенок, а суть дела, и в том была наша заслуга, заслуга коммунистов.

В Мосте даже лавочники поддержали забастовку и позакрывали свои лавки. Такая крупная и сильная организация, как наша шкодовская, не могла остаться в стороне. Мы собрали для шахтеров средства. Десять дней своего отпуска я провел между Пльзенью и Мостом: перевозил газеты, деньги, вещи и книги для детей бастующих. В Мосте в это время организовали народный лагерь — палаточный городок для семей шахтеров.

И к этому лагерю стянули жандармов и полицию. Не знаю, чем уж я привлек к себе их внимание, но только вечером в гостиницу пришли двое. Показали значок и попросили пройти с ними в канцелярию. Вахмистр поднял голову от бумаг, и глаза у него выкатились. Он узнал меня, а я его — носатого фельдфебеля Станислава Фишера из нашего лагеря в России. Он-то и донес в свое время, что я занимаюсь большевистской агитацией. Станда только и вымолвил:

— Так ты жив еще! Я ему на это:

— Ты тоже, Стандичек, вижу, процветаешь!

Он моего ответа как бы не слышал, а заговорил со всей жандармской вежливостью: осведомился о моем имени (а то не знал!), местожительстве и роде занятий. Я, понятно, отвечал.

Пытался я узнать, почему меня задержали, и Фишер объяснил, что в Мост хлынула масса посторонних лиц, участились кражи. «В частности, ваша личность, пан Блажек... — он заглянул в бумагу, — э-э-э... пан Блага, нам представляется подозрительной. На основании параграфа такого-то вы можете быть задержаны и содержаться до выяснения личности в предварительном заключении. Но, конечно, не свыше трех суток».

Именно трое суток меня и держали. Потом извинились и выпустили. «Поезжайте спокойно домой, пан Блажичек, — сказал Станда Фишер, — с вами все в порядке...»

Дома, на «Шкоде», я узнал, что меня уволили.

— Мы, — сказал начальник отдела кадров, — не можем позволить себе терпеть убытки из-за чьей-то политической деятельности.

Под занавес он не удержался:

— Снова революцией занялись?

А мне уже терять-то было нечего.

— Что вы, — говорю, — пан старший инженер, это разве революция? Революцию еще подготовить надо.