Журнал «Вокруг Света» №05 за 1979 год

У землянки нас уже ждала новая партия эвакуирующихся. И через два часа мы снова были в воздухе. На этот раз тактика полета истребителей была изменена. Вначале вышли «томагавки» и на высоте 5000 метров стали барражировать над озером. Фрицы не появлялись. До Тихвина дошли, не встречая противника. Над городом мы попрощались с нашей славной пятеркой, а сами без посадки ушли в Череповец. Утром следующего дня были вновь в Тихвине...

Два месяца изо дня в день ходили мы в Ленинград, прорывая фашистский заслон. В летную погоду нас сопровождали истребители, но значительно спокойнее и безопаснее как для нас, так и для пассажиров, было летать в плохую погоду. Были дни, когда «ишаки», отчаянно защищая нас, сами становились жертвами фашистских истребителей... Наша «лайба», как ее прозвали, военные летчики, не раз выходила из, казалось бы, самых безвыходных положений. Облезлая, закопченная и замасленная от частых форсажей моторов, она выжимала каждую секунду, чтобы уйти от смерти. Вскоре она стала пользоваться большим авторитетом и уважением в гарнизонах аэродромов. Когда на командном пункте говорили: «Идет наша лайба», — дежурные офицеры с особым вниманием следили за ее полетом. А экипажи истребительных полков считали за честь охранять жизнь наших многострадальных пассажиров, увы, не всегда переносивших ужасы пережитого.

Среди летчиков, сопровождавших «лайбу», нам особенно полюбился Афанасий — пилот «Чайки», спокойный и не по летам рассудительный парень. Он был таким и на земле и в воздухе; он, казалось, не ведал страха, словно выполнял обычную будничную работу. Фашистские летчики знали его и побаивались его тихоходной, но верткой машины. Афанасий особенно сдружился с Сергеем, нашим радистом, хотя на земле они нередко спорили и переругивались: в воздухе, рискуя задеть друг друга, они частенько били в одну цель. Но однажды Афанасий заставил нас крепко понервничать. ...На подходе к Ладоге погода резко изменилась. Облака рваными клочьями спустились до 50—70 метров, а видимость упала до 300—500 метров. Погода для истребителей стала явно нелетной, угрожающей, и они развернулись, пошли обратно. Оставшись одни, как всегда в таком случае, мы вошли в облачность и продолжали полет в Ленинград, совершенно уверенные, что все истребители легли на обратный курс. Минут через десять в пилотскую врывается Сергей и возбужденно, заикаясь, докладывает:

— Все, браточки, отлетали... Вы только посмотрите, что выкинул этот мальчишка...

Орлов передал мне управление, вышел. Через минуту он вернулся и, растерянно взглянув на меня, тихо сказал:

— Похоже, что это наш последний полет.

— Что? Горим?

— Сходи посмотри. Только бы инфаркт не хватанул, — мрачно оказал Орлов.

Выскочив в пассажирский салон, я замер в растерянности и стал протирать глаза. В широкий иллюминатор было видно, как «Чайка» почти вплотную втиснулась между левым крылом и хвостовым оперением. Она, словно привязанная, шла с нами. Сквозь двойные стекла я ясно видел напряженное лицо Афанасия с поднятыми на шлем защитными очками и бешено крутящийся винт его истребителя. Казалось — одно неосторожное движение, и он врубится в наш самолет. Заметив меня, Афанасий улыбнулся, а я почему-то показал ему большой палец в знак успокоения и, тихо пятясь, отошел от иллюминатора. «Ну, ты понял, зачем он прилип к нам?» — говорили глаза Орлова.

— У него другого выхода нет, — сказал я. — Видимо, опоздал с разворотом назад, вошел вместе с нами в облачность и, чтобы не потерять пространственного положения, не сорваться в штопор, теперь держится за нашу машину, как за естественный горизонт.

— Ты догадываешься, чем все это кончится? — наконец заговорил Орлов.

Рискованно, но лихо вышел он из создавшегося положения. Мы знали, что на этом старом типе истребителей нет приборов «слепого» пилотирования, кроме «Пионера». А этот прибор без большого опыта полетов «вслепую» мало чем мог помочь. Вот Афанасий и избрал единственно возможный вариант: чтобы не свалиться на землю, уцепился за нас и держится, как за матку. Положение было крайне сложное и не предусмотренное ни в каких правилах и инструкциях. Помочь мы ничем не могли — ни ему, ни себе. У нас оставалась одна надежда на то, что Афанасий сам сумеет продержаться до берега, где, по последней сводке погоды, принятой на борт, было «ясно». До берега оставалось километров шестьдесят. Пятнадцать минут хода.

— Через десять минут набери высоту до шестисот метров, но не резко, — посоветовал я, — не более метра в секунду, чтобы Афанасий понял наш маневр.

— Что этот дьяволенок делает, а? — говорит Сергей. — Улыбается, а у самого на лбу крупные капли пота.

— Наверное, «вслепую» никогда не ходил. Летную школу-то окончил полгода назад. Никакого опыта, кроме боевого.

— Но Афанасий отлично понял наш маневр... Ведь никто не поверит такому!

— А ты еще надеешься, что кому-нибудь сумеешь рассказать? Доля секунды — и нет двух самолетов. В Ладоге достаточно воды, а в сводке появится короткое сообщение: «С боевого задания на базу не вернулись...»

— Ладно, продолжай набирать высоту поосторожнее, — сказал я и встал, — посмотрю, как он ведет себя на подъеме.

Картина, которую я увидел, могла потрясти по своему неправдоподобию любого летчика: совсем рядом шла «Чайка», синхронно повторяя все плавные маневры нашего самолета. Машины, словно слитые воедино и управляемые одной рукой, шли «слепым» полетом. Тихо прикрыв дверь, я вернулся в пилотскую. Орлов скосил на меня глаза, глубоко вздохнул, но ничего не сказал.

Вдруг, словно невидимая рука раздернула облачные занавеси, мы выскочили в голубую эмаль неба, позолоченную ослепительными лучами солнца, а уже впереди нас, чуть пониже, покачиваясь с крыла на крыло, стремительно скользила «Чайка» и, сделав глубокий вираж, пошла на набор высоты. И столько в ее свободном движении было радости и уверенности, столько счастья, что мы сразу забыли те минуты, когда, казалось, в обнимку шли к неизбежному своему концу. Во все глаза мы восторженно следим за Афанасием. Вот он, превратившись почти в точку, поблескивая в лучах солнца, камнем ринулся в пике, оставляя за собой перламутровый шнур конденсата, и тут же перешел на каскад фигур высшего пилотажа.

— Фрицы! Один, два... четыре! — крикнул Сергей и бросился в свою башню. Со стороны солнца, прячась в его блеске, наперерез «Чайке» хищно скользили истребители. Два из них, заметя нас, ринулись вниз, заходя в хвост, а два пошли наперерез «Чайке».

— Кажется, доигрались! — крикнул Орлов, пикируя к земле. Прижав машину к верхушкам деревьев так, что зелень леса волной побежала от струй винтов, он скользнул в широкую просеку.

Афанасий, видно, вовремя заметил подкрадывающихся к нему истребителей: подпустив их на дистанцию огня, перевернулся через крыло и сразу оказался сзади «мессеров». Длинная трассирующая очередь его крупнокалиберных пулеметов впилась в задний истребитель. Видно было, как от фюзеляжа отлетали какие-то куски, и вдруг черный шлейф дыма длинной струей вырвался из-под мотора, а самолет под крутым углом понесся вниз. Оба «мессера», атакующие нас, оставляют «лайбу», чтобы сначала разделаться с «Чайкой». Вскоре истребители — наш и вражеские — закрутились в бешеном водовороте атак. Кто кого бьет — понять было нельзя.

— Наши, наши! Яки идут! — радостно закричал Сергей по внутренней связи.

Со стороны аэродрома, из голубой выси, прямо на фрицев в стремительном пике неслась стайка из четырех остроносых истребителей.

Фашисты заметили их, оставили «Чайку» и начали быстро уходить на юго-восток, а Афанасий слева подошел к нам и, улыбаясь, показал указательный палец. Мы делаем ему знаки, чтобы не подходил очень близко, но в это время впереди появляется аэродром, «Чайка» отваливает влево, а мы с ходу идем на посадку.

Через несколько минут подрулил Афанасий. Выключив мотор, он подбежал к нам. На лице смущение и виноватая улыбка:

— Понимаете, не заметил, как вошли в облачность...

— Страху ты, конечно, на нас нагнал. Забудем об этом. Прими поздравления за сбитого фрица.

— Принять бой с четырьмя «мессерами»... — заметил Орлов, — когда мог спокойно уйти, благо аэродром рядом...

— Как я мог уйти и бросить вас?! Тоже додумались! — В словах его было столько острой обиды, что он вновь показался нам обыкновенным мальчишкой...

Шли дни. Город Ленина оборонялся с неведомой человечеству стойкостью и мужеством. Голод, снаряды и бомбы косили людей. С наступлением зимы на ленинградцев обрушился еще и холод.

Наши полеты продолжались. Ни ясное небо, ни трассирующие струи пулеметного огня, ни мертвая, ледяная хватка циклонов — ничто не могло остановить. Ежедневно, меняя только часы и курсы полетов с целью дезориентации противника, мы прорывались в Ленинград. Наступившая зимняя непогода только помогала нам. Озеро покрылось льдом. В ясные дни мы пересекали его зеркальную гладь в паутине огня сражающихся истребителей, в снегопады и туманы прижимались к его оледенелой груди и, стиснув зубы, до боли напрягали глаза, чтобы вовремя обойти препятствие. Но нам везло. Ястребки мужественно прикрывали нас от «мессеров», а с циклонами мы научились говорить на равных в Арктике.

К концу декабря мы выполнили сорок прорывов, но работы было еще много. В помощь к нам из Москвы прилетел экипаж летчика Еременко на скоростном бомбардировщике «СБ». Это был опытный экипаж полярной авиации, в совершенстве владеющий «слепым» полетом.

В один из дней, когда из-за погоды истребители не летали, он стартовал вслед за нами. Видимость со средины озера неожиданно улучшилась. Продолжая полет на бреющем, мы благополучно сели на аэродроме. Пришло время прибытия Еременко. Но его не было. Запросили .Поденное Поле, Тихвин, Череповец — не вернулся ли к ним «СБ»? Ответ был один: Еременко у них нет. На следующий день после возвращения из Череповца в Ленинград мы узнали, что самолет «СБ» сбит фашистскими истребителями. Он, горящим, сел на тонкий лед, который не выдержал его тяжести и утонул. Экипаж погиб, за исключением бортмеханика Макарова, снятого со льда канонерской лодкой.

Потеря товарищей еще больше ожесточила наши сердца, и мы поклялись выполнить и их незаконченное задание.

Шел к концу второй месяц наших полетов. По узкому коридору через Ладогу, контролируемому немецкой авиацией, по еще не окрепшему льду озера была уже проложена дорога для автотранспорта. Летая над этой ледовой трассой, мы не раз видели, как рвались и переворачивались хрупкие льды под фугасными бомбами и автомашины исчезали в кипящей пучине, а люди барахтались в месиве крови и битого льда. И все-таки дорога жила. Теперь мы ходили даже в ясную погоду без сопровождения, освободив истребители для охраны «Дороги жизни».

Вскоре фашистские летчики заприметили нашу машину. Сбитый нацистский пилот, спасшийся на парашюте, на допросе сообщил: «За уничтожение экипажа полярных летчиков командование назначило приз — месячный отпуск».

Часто опытные и обстрелянные летчики, давно открывшие счет сбитых ими фашистских самолетов, нас спрашивали: «Не страшно вам летать на вашей «лайбе» в этом пекле? Вы же живая мишень».

Ответить, что не страшно, было бы ложью. Страх перед смертью у нормального человека существует всегда. И чем больше подвергаешься опасности, тем острее это ощущение. Главное — это уметь подавить страх. Странно, но чувство страха приходит не в момент боя, а после, когда остаешься наедине со своими мыслями...

В последние рейсы, когда вывезли всех ученых института и уже занимались перевозкой научных материалов и других ценностей, мы часто подбирали на улицах города умирающих детей и увозили их в Череповец.

Мы подбирали детей по собственной инициативе и увозили, не считаясь с перегрузкой самолета. Потом, после войны, я часто получал письма, полные благодарности.

Эти письма были от тех самых детей, которые теперь уже стали взрослыми...

Валентин Аккуратов, заслуженный штурман СССР

Ловушки в океане

Есть в океанах районы, которые издавна пользуются печальной славой «гиблых мест». Один из самых грозных таких участков располагается к югу и юго-востоку от мыса Доброй Надежды, в чем моряки убедились еще в эпоху Великих географических открытий.

Впервые достигший мыса Доброй Надежды португальский мореплаватель Бартоломеу Диаш назвал его мысом Бурь. Это название куда точней отражает характер места. Нельзя даже определить количество судов, погибших в этом районе. Иногда здесь находили убежище, — увы, последнее — целые эскадры. Например, в 1716 году во время сильного шторма в Столовой бухте затонул целый флот — сорок два голландских фрегата, а вместе с ними груз, оцениваемый в 40 миллиардов франков. 4 ноября 1799 года в этом же заливе штормом были выкинуты на рифы английский шестидесятичетырехпушечный линейный корабль «Скипетр», датский линейный корабль «Олденбург» и восемь торговых судов. Только на «Скипетре» из команды в 491 человек погибло около 400 моряков. (Стоимость погибшего в Столовой бухте груза, по данным английских архивов, оценивается более чем в 30 миллионов фунтов стерлингов; правда, до сих пор никому не удалось достать эти сокровища.) Но если бы причина катастроф заключалась только в штормах. И в наше время этот район (особенно океан у юго-восточного побережья Африки между мысом Дернфорд и мысом Ресифе) считается опасным для мореплавания из-за необычных одиночных волн, которые назвали «волнами-убийцами». Моряки, которые с ними сталкиваются, описывают их как «ложбины», «ямы» в океане. Действительно, характерная особенность этих волн — крутой передний склон, а за ним — пологая ложбина. «Волны-убийцы» бывают высотой до 15—20 метров (однажды отмечена 24-метровая волна!). При этом они иногда возникают даже при относительно спокойном море.

Вот как описывает встречу с такой волной офицер английского крейсера «Бирмингам» (дело происходило во время второй мировой войны). «Мы находились примерно в 100 милях к юго-юго-западу от Дурбана на пути в Кейптаун. Крейсер шел быстро и почти без качки, встречая умеренную зыбь и ветровые волны, когда внезапно мы провалились в яму и понеслись вниз навстречу следующей волне, которая прокатилась через первые орудийные башни и обрушилась на наш открытый капитанский мостик. Я был сбит с ног и на высоте 10 метров над уровнем моря оказался в полуметровом слое воды. Корабль испытал такой удар, что многие решили, что нас торпедировали, и заняли места по боевой тревоге. Капитан сразу же уменьшил ход, но эта предосторожность оказалась напрасной, так как умеренные условия плавания восстановились и больше «ям» не попадалось. Это происшествие, случившееся ночью с затемненным кораблем, было одним из наиболее волнующих в море. Я охотно верю, что груженое судно при таких обстоятельствах может потонуть». Этому крейсеру повезло. Судьба ряда других кораблей до и после знакомства «Бирмингама» с «волной-убийцей» была куда печальней. Достаточно упомянуть, что в 1909 году здесь от такой волны погиб пароход «Уарита» с 211 пассажирами и командой.

После открытия Суэцкого канала движение через опасный район к юго-востоку от мыса Доброй Надежды стало редким. И все же...

Уже в наши дни, в период с 1947 по 1959 год, грозной атаке «волн-убийц» подверглось четыре крупных судна («Босфонтейн», «Гиастеркерк», «Оринфонтэйн» и «Яхерефонтейн»). Однако случившиеся аварии не привлекли к себе серьезного внимания. Они никого не насторожили, поскольку, как уже было упомянуто, древним морским путем вокруг мыса Доброй Надежды в общем мало кто пользовался, да и аварии, пусть необычные, раз в несколько лет, — не повод для особого беспокойства.

О печальном опыте парусных судов, о «волнах-убийцах» и зловещей славе этою места пришлось вспомнить позже.

В 1967 году в результате арабо-израильской войны был закрыт Суэцкий канал, и огромное количество судов стало ходить вокруг Африки, тем самым в несколько сотен раз увеличивая вероятность встречи с одиночными волнами. Тогда-то «волны-убийцы» снова напомнили о себе.

В июне 1968 года супертанкер с гордым названием «Уорлд Глори» («Всемирная Слава») водоизмещением 28 300 регистровых тонн следовал под либерийским флагом из Кувейта в испанский порт Уэльва, имея на борту 49 тысяч тонн сырой нефти. Перед выходом в море танкер согласно документам был: «Крепок, исправен, безопасен для плавания, укомплектован личным составом и в достаточной мере обеспечен провизией». Первые две недели плавания прошли без особых событий. 12 июня судно получило штормовое предупреждение о сильном юго-западном ветре. Шторм обрушился 13 июня в 5 часов утра. Судно, вначале пытавшееся следовать заданным курсом, было вынуждено сбавить ход и штормовать, держа курс носом к волне. В 14 часов 55 минут гигантская волна высотой около 20 метров приподняла середину танкера, а его нос и корма повисли в воздухе. Корпус судна прогнулся, и на палубе около передней надстройки образовалась трещина. Вскоре еще одна волна задрала нос кверху, у судна переломился корпус, и две половины танкера стали расходиться. На поверхность океана хлынула нефть. К вечеру обе половины корабля затонули.

После случая с «Уорлд Глори» в этом районе аварии стали происходить почти ежегодно. При этом опасности подвергались суда даже самой совершенной конструкции. Так, в 1973 году из Европы в Японию направлялся «Нептун Сапфир». Судно имело высший класс норвежского классификационного общества «Веритас». Первого августа, находясь в 15 милях от мыса Хермис, при северо-восточном ветре около 20 метров в секунду оно испытало такой удар волны, что носовая часть длиной в 61 метр отломилась от корпуса.

В том же, 1973 году опасности подвергся гигант современного судостроения нефтерудовоз «Свилэнд». Это было огромное судно длиной в треть километра. Двадцать пятого сентября оно медленно двигалось на юго-запад, борясь против сильного встречного ветра. Вокруг вздымались 8—12-метровые волны, но для гиганта они были не страшны, поскольку высота его борта составляла двадцать девять метров над уровнем моря. Однако в 16 часов 45 минут перед «плавучим островом» возникла столь глубокая ложбина, что в нее провалился нос корабля. Второй такой волны, к счастью, не последовало, и все обошлось благополучно, если забыть о двух раненых при этом матросах.

Исследователям океана пришлось заняться «волнами-убийцами» всерьез. Конечно, их изучали и раньше, но теперь требовались точные и надежные рекомендации, как избежать опасностей «гиблого места». (Любопытно, что отнюдь не самая худшая для плавания часть Мирового океана возле Бермудских островов приобрела зловещую, хотя и неоправданную известность, как «Бермудский треугольник», а действительно опасный уголок океана возле южных берегов Африки избежал сенсационной шумихи. Вот как иногда бывает...)

Причина появления «волн-убийц» оказалась в следующем. Ревущие сороковые широты гонят к юго-востоку Африки крупные волны зыби. Особенно часты такие волны в холодное, с мая по октябрь, время года. Но, помимо зыби, там же, естественно, возникают волны, зародившиеся под влиянием местных ветров: они, как правило, короче и круче. Взаимное наложение таких волн и зыби способно резко увеличить размер волны.

Но этого еще недостаточно для образования внезапных и страшных «волн-убийц». Анализ вызванных ими аварий и катастроф выявил одну закономерность. В этом районе имеется сильное, идущее с севера на юг, прибрежное течение (Агульясово, иначе Игольное, течение). Так вот, аварии и катастрофы, за редким исключением, случаются тогда, когда суда, борясь со встречным волнением, движутся по стремнине этого течения вскоре после прохождения холодного атмосферного фронта.

Что же происходит? Сопутствующие холодному фронту северные ветры ускоряют Агульясово течение до максимальной скорости порядка пяти узлов. А навстречу этой быстро движущейся океанической «реке» мчатся ветровые волны и волны зыби. Высота первых всего около трех метров, высота вторых достигает 6—8 метров, но они способны усиливать друг друга. И случается так, что течение «запирает» всю эту массу валов. Тут-то и взлетает «ненормальный», высотой до двадцати и более метров, гребень, тут-то и образуются «провалы» и «ямы».

Когда все это выяснилось, то оказалось, что морякам, в общем, нетрудно спастись от «волн-убийц». Нужно только придерживаться простых мер предосторожности. А именно: если судно следует на юго-запад навстречу зыби и начинает падать барометр (что свидетельствует о приближении фронта), а ветер, усиливаясь, меняет направление от северо-восточного до юго-западного, то надо уйти со стремнины Агульясова течения. Вот, собственно, и все... Все очень просто, когда известна природа «волн-убийц»!

Встречаются ли «ненормальные» волны в других местах Мирового океана? К сожалению, да. Крутые и опасные волны образуются там, где обычные волны накладываются на сильные встречные течения. Они, как правило, не столь опасны, как африканские «волны-убийцы» (нет зыби), но весьма чувствительны. Особенно для мелких судов. Джон Колдуэлл в своей книге «Отчаянное путешествие» так описывает «волнение на течениях»: «Поистине эти воды — сущее наказание для моряков. Здесь сталкиваются три враждебных течения, и под килем судна клокочет и бурлит вода... Внезапно, неизвестно откуда, на поверхности океана появились бесчисленные конусообразные юркие волны. Они взлетали и опускались в бесконечной пляске, как бы простирая к небу множество рук. Никогда в жизни не приходилось мне наблюдать подобное зрелище. Казалось, океан страдает жуткой эпилепсией. Волны нападали на яхту и тут же выплескивались».

Колдуэллу удалось благополучно миновать этот район Галапагосских островов и дойти до Австралии. Но не всегда знакомство с «необычными» волнами оканчивается благополучно. Ночью второго сентября 1974 года яхта «Морнинг Клауд» в проливе Св. Георга между Великобританией и Ирландией во время сильного шторма и приливного течения испытала на себе удары двух столь крупных и огромных волн, что не смогла выпрямиться и затонула. Несколько раньше, в 1973 году, на стремнине Гольфстрима у берегов США по той же причине погибли крупные норвежские суда «Анита» и «Норзе вариант».

Исследователи считают, что первое упоминание о «волнах-убийцах» встречается еще в «Одиссее» Гомера.

«В страхе великом тогда проходили мы тесным проливом;

Сцилла грозила с одной стороны, а с другой пожирала

Жадно Харибда соленую влагу, когда извергались

Воды из чрева ее, как в котле, на огне раскаленном...»

Одиссей был предупрежден об опасности Цирцеей и благополучно миновал это место (считается, что то был Мессинский пролив в Средиземном море). Сейчас о подобных опасностях предупреждает наука.

Л. Лопатухин, кандидат физико-математических наук

Крутые тропы калашей

На полированном буковом прилавке антикварной лавки Мустафи Куреши в прохладном полумраке поблескивали медные кувшины с изогнутыми длинными носиками, покоились на зеленом бархате кальяны-хунка, высились стопки больших блюд, изукрашенных чеканным орнаментом. То были изделия, сработанные искусными мастерами Лахора, Карачи, Пешевара В руках торговец держал серебряный кубок странной — здесь, в Пакистане, — формы

— Для вина?

— Разумеется. Но и для воды тоже, — поспешил добавить Куреши, — законы шариата запрещают правоверным пробовать напиток, рожденный опаленной солнцем лозой.

Я внимательно рассматривал вещицу, несколько напоминающую миниатюрную греческую чашу.

— Откуда она, кто ее сделал?

Куреши проницательно глянул на меня, прикидывая, так ли велик мой интерес, чтобы запросить приличную цену.

— Руки, сотворившие ее, заговорил он, поглаживая длинную, аккуратно расчесанную бороду, принадлежат, — тут он многозначительно помолчал, — дикарю, кафиру — неверному. Я никогда не видел этих людей. Их называют калашами. По слухам, они живут высоко в горах, куда трудно проникнуть человеку с равнин. Это там, где-то в Читрале...

Он неопределенно махнул рукой Читрал, Дир — крохотные городки, лежащие в отрогах Гиндукуша, удалены от Карачи на расстояние почти в полторы тысячи километров. Это далеко, очень далеко, — продолжал Куреши. И такие вещи как этот кубок, у нас очень редки. Его привез мой родственник, побывавший в тех краях.

Прошло много времени, прежде чем представилась мне возможность отправиться в Северо-Западную пограничную провинцию, где в неприступных горах живут калаши.

Долина Шамиим

Юркая и резвая в беге по асфальту малолитражка, выйдя на бездорожье, стала двигаться медленно, осмотрительно, как бы на цыпочках, остерегаясь повредить свою резиновую обувь об острые камни. Лавируя, как жук между выбоинами, она медленно вползла в деревушку Аюн в долине с тем же названием. Был полдень. Редкие деревья почти не давали тени. Деревушка казалась вымершей. Из-за жары все укрылись в домах

Гулям студент университета в Карачи уроженец и знаток этих мест, отправился на поиски постоялого двора, где можно было бы немного прийти в себя после утомительной многокилометровой тряски, смыть толстый слой жирной желтой пыли и освежить пересохшее горло.

Проведав о цели нашего путешествия, хозяин постоялого двора, куда привел меня Гулям, посоветовал оставить все лишнее в машине, а взять с собой только необходимое —дорога трудная, хотя идти и не так уж далеко — каких-нибудь двадцать с лишним километров.

Смотрите, если пойдет дождь, переждите. Мокрые камни в горах коварнее льда. В два счета можете свернуть себе шею.

С первых же шагов нам пришлось убедиться в правоте слов тех, кто предупреждал нас о трудной и опасной дороге в калашские долины. Унылая пыльная равнина Аюн сменилась каменистыми отрогами гор. Серые, только где-то высоко-высоко осыпанные сахаристой белизной, громады скал сталкивались друг с другом. Это были чужие и чуждые горы. Они устремляли свои гигантские каменные пальцы в холодную синь неба, откуда веяло резкой остротой морозного воздуха.

Тропа делалась уже. Она ползла над пропастью вверх, змеясь между нависающими глыбами камней. Это был самый рискованный участок пути. Прижимаясь спиной к гладкой каменной поверхности, мы медленно, сантиметр за сантиметром, продвигались по узкой тропе. В этих местах не то что крикнуть — кашлянуть опасно: град камней тут же посыплется на голову. С величайшей осторожностью, стараясь не смотреть вниз, мы поднимались все выше.

Внезапно повеяло легким теплом. Дышать стало легче. В лицо ударил густой терпкий аромат сосны и ели. Гулям повернулся ко мне, указал рукой куда-то вниз и прошептал:

— Калаши.

Я долго пытался разглядеть, что же там, но, кроме тех же однообразных скал, подернутых дымкой, ничего и не увидел. Зато почувствовал, как тропинка побежала вниз. Появились одинокие конусы тань-шаньских елей. Потом они попадались все чаще, перемежаемые зарослями орешника. В расщелинах между камней поднимали голубые чашечки соцветий неизвестные цветы. Глухо, потом все отчетливей и громче зашумел невидимый горный поток. И неожиданно перед нашими глазами раскинулась отливающая всеми оттенками зеленого неширокая долина.

— Шамиим, — почти обычным голосом сказал Гулям. — Отсюда начинается Кафиристан...

Долина, неяркая, но живая, притягивала к себе — после бурого однообразия скал. Глаз не уставал скользить по контурам окружающих долину гор, вершины которых искрились в свете заходящего солнца, отдыхал на нежной зелени вековых вязов, каменных дубов, на голубоватой седине тянь-шаньских елей. По горным отрогам в долину террасами спускались заботливо ухоженные виноградники. Еле слышно доносился шум листвы и пение птиц.

Упорные кафиры

Когда-то неприступность гор была естественной и надежной преградой, охраняющей край калашей от вторжения более сильных и могущественных пришельцев. Сейчас калашей примерно тысяч десять. Последние двести лет, однако, калаши живут под постоянным давлением извне.

В восьмидесятые годы прошлого столетия эмир Абдуррахман силой пытался обратить калашей в мусульманство. Но как ни старался эмир, как ни тщились муллы после него, ислам до сих пор так и не привился среди этих кафиров-калашей. По-арабски «кафир» означает «неверный». Однако их соседи на севере — племя афридиев, и соседи на юге — патаны не оставляют мысли принудить калашей жить по законам пророка.

Чиновники в Исламабаде, с которыми я говорил о калашах, утверждали, что им не грозит ни сейчас, ни в будущем потеря самобытности. Тем не менее есть признаки того, что постоянное давление официальной религии Пакистана — ислама — станет для калашей роковым. Уже появились в некоторых калашских деревнях мечети, по утрам муэдзин призывает свою паству на молитву, кое-где уже — за пределами горных деревень — наказывают калашских женщин за то, что они появляются среди мужчин с «бесстыдно» открытым лицом. Мне рассказывали даже, что единственная на весь край больничка оказывает медицинскую помощь только тем калашам, кто регулярно совершает пятикратный намаз. Для подтверждения своей приверженности исламу они должны предъявлять при входе туда свой молитвенный коврик. Так, по крайней мере, рассказывали мне и сами калаши, и мой спутник Гулям.

...Сквозь густые заросли шиповника, колючие плети ежевики, хлещущие по лицу ветки орешника горная тропа ведет к долине.

Отчетливее доносится до слуха переливчатое бульканье горного ручья. Еще немного усилий, и через заросли кустарника видна калашская деревня. Двухэтажные дома образуют сплошную галерею. Таких галерей несколько, они ярусами поднимаются вверх по склону горы. Трудно разобрать, где начало одного дома и где конец другого. Жилища калашей сложены из толстых дубовых бревен. (Внизу, у патанов, основной строительный материал — плоские камни.) На первом этаже, судя по отсутствию окон, держат скот, а на второй ведут «лестницы» — те же дубовые стволы с вырубленными на них ступеньками.