Помоги проекту - поделись книгой:
— Сейчас Гжать мелковата: построенная насыпная плотина невелика. Но молодым градостроителям предложено подумать, как поднять уровень реки, увеличить водное зеркало. Пойма реки Гжати — композиционная ось города...
Толобай Кенешов, смуглый, поджарый, говорит сдержанно, только блеск глаз выдает оживление и влюбленность в свои проекты.
— Горная панорама делает мой родной Фрунзе уже не похожим ни на что другое. Зеленоград хорош, но нельзя его повторять. Современными сериями домов трудно оперировать. Будет похоже на все предыдущее. Лицо Смоленска создают исторические памятники, там можно опираться на них в архитектурных решениях — памятников много. Гжать рассекает весь Гагарин, значит, следует использовать реку как градообразующий фактор, который определяет историческое лицо города. Мы здесь не разрешим массовой застройки. Тут будет зона отдыха, зона парков. Представляете, такой громадный зеленый массив, легкие города, и в самом центре. Каково, а?..
Еще в 1754 году сенатский указ предписывал в целях сохранения лесов Подмосковья и Гжатской пристани «генерально» уничтожить в 200 верстах от Москвы все металлургические и винокуренные заводы, сжигающие «многотысячное число дерев». Этот указ вспомнился нам, когда мы подошли по Смоленской набережной к тому месту, где Петр I приказал построить царский дворец из дубовых бревен.
— Поэтому аллея, которая вела к дворцу от Смоленской дороги, называлась Петровской, — объяснил мне архитектор. — Как-то здесь при строительных работах вывернули булыжник от прежней насыпной дороги. А вот оставшиеся вязы...
Мне уже говорили, что завод «Динамик» расширяется, и, мол, вязов всего осталось штуки три... — что тут поделаешь. Я подошел поближе, насколько позволяла строительная площадка. В сумеречном свете серебристые вязы-великаны стояли гордые и тихие. Я насчитал их вдоль старого заросшего пруда не меньше трех десятков. В их сжавшейся толпе еще можно было узнать Петровскую аллею...
Разговор о будущем города мы продолжили уже в Гагаринском отделе института Смоленскгражданпроект с архитектором Геннадием Маликовым.
— Города нет без исторических мест, — убежденно говорил Геннадий. — Тем более нельзя трогать исторические ландшафты, находящиеся под охраной государства. Ведь с места бывшего дворца, от Петровской аллеи, будут показывать Гагарин...
А потом мы с Геннадием поставили макет города в солнечную зелень травы, и он словно ожил в голубизне дня. Тянутся ввысь Дом Советов и гостиница на главной Красной площади, стоят по улице Гагарина высотные дома, распахнулся, замыкая ее, мемориальный комплекс, разбежались зеленые кварталы.
— Пожалуй, нет примеров при реконструкции старых небольших городов массового применения домов повышенной этажности, — показывает мне макет Геннадий, — но тут должен быть разумный предел: если население небольшое, город может сосредоточиться на пятачке, вроде микрорайона. Как говорится, «для уютной среды» должна быть плоскостная протяженность...
В разговоре мелькнуло слово «зодчие». Емкое и вполне уместное слово, если говорить о создателях фактически нового города, идущих неизведанными путями, подчас весьма нелегкими. Они уже видят белый город, взметнувшийся среди зеленого простора вертикалями домов в спокойную синеву над Смоленщиной. Родной землей, давшей столько истинных сынов Отечеству.
Земля без воды
Сантьягу
«Время спустя» — это в XV веке, когда острова были открыты людьми. История архипелага началась так. Португальские мореплаватели Диогу Гомеш и Антониу да Ноли наткнулись в Атлантике на неизвестные дотоле, совершенно необитаемые острова и привезли весть о них на родину, принцу Генриху. Удивительная фигура был этот Генрих: никогда в море не выходил, но тем не менее получил прозвище Мореплавателя — по той лишь причине, что страсть как любил отправлять в дальние плавания экспедиции. Капитаны отыскивали «ничейные» территории, чтобы присоединить их к владениям Португалии. Так было и на этот раз. 1 мая 1460 года к островам, поначалу названным Сантьягу, снова приплыли Гомеш и да Ноли и основали здесь поселение. Столица колонии, выросшая вскоре вокруг построенной португальцами цитадели, была названа Ри-бейра-Гранди. И уже в 1466 году колонисты получили от метрополии исключительное право вести торговлю по всему побережью Гвинеи.
Меньше чем через столетие, когда уже вовсю шла колонизация Центральной и Южной Америки, острова Сантьягу — Зеленого Мыса оказались в гуще событий, то бишь на пересечении путей, которыми корабли европейцев следовали в Новый Орлеан, Вест-Индию, Бразилию. И на два века с лишним эта удобная атлантическая база стала центром торговли людьми. Именно здесь составлялись караваны набитых рабами судов, отправлявшихся в Новый Свет.
Капитаны кораблей получали от португальских владельцев недвусмысленные и откровенные в своей жестокости приказы: «Как только вы достигнете Бисау, вы должны незамедлительно заняться скупкой рабов, используя для этой цели ткани, полученные от компании Зеленого Мыса». Суда уходили и возвращались, неутомимо кружилась карусель по маршруту Лиссабон — Сантьягу — Бисау — бразильское побережье — Лиссабон. Центральным перевалочным пунктом стал, разумеется, Сантьягу — главный остров архипелага. Гавань Рибейра-Гранди была специально расширена, чтобы вмещать, если понадобится, все корабли, предназначенные для перевозки «черного товара».
Рабов свозили главным образом с гвинейского побережья Африки, протянувшегося от Сьерра-Леоне до устья реки Сенегал. Как раз негритянские племена этой зоны — баланте, биафада, фелупе, волоф, папель и другие — и стали фундаментом, на котором выстроилось современное этническое здание островов Зеленого Мыса.
Оседали на архипелаге и свободные африканские поселенцы, бежавшие от жестоких работорговцев на все еще пустынные острова. А что касается невольников, точнее невольниц, то белые колонисты далеко не всегда переправляли их за океан, они охотно оставляли их у себя служанками, и в конце концов смешанные браки — если только их можно назвать «браками»! — стали здесь заурядным явлением. Настолько заурядным, что в 1620 году король Португалии, озабоченный «чистотой» белой расы, издал особый запретительный указ на этот счет.
Ныне из 270 тысяч островитян примерно две трети — мулаты, треть — негры. Белых совсем немного — около тысячи человек. Пять веков смешения рас и народностей оставили поразительное «наследство»: какого-нибудь хоть мало-мальски обобщенного «типа» зеленомысцев на островах Зеленого Мыса... не существует. Здесь можно встретить светлокожих людей с густой шапкой курчавых волос, смуглых — со светлыми глазами и даже совсем шоколадно-коричневых, но с русой курчавой шевелюрой. О чем и писал поэт Мануэл Лопес: «Всех оттенков кожа у зеленомысского народа, и не по всем ли морям он скиталец!»
Как всегда бывает с удобными стратегическими пунктами, архипелаг Сантьягу не раз служил приманкой для многих морских держав. В конце XVI века сэр Фрэнсис Дрейк атаковал столицу Рибейра-Гранди и опустошил ее. Пушки форта не помогли и в 1724 году, когда столицу еще раз разрушили французы. Португальцы извлекли урок из сего печального опыта и наконец перенесли резиденцию колониальных властей в хорошо защищенную бухту Порту-Прая. Прая и ныне главный город архипелага. Зубчатая крепостная стена древнего бастиона по сей день возвышается над торами в пяти километрах от столицы республики, а вот от Рибейра-Гранди — старейшего колониального города Европы, — кроме названия, не осталось уже ничего: разве только развалины базальтового фундамента церкви, среди которых дикие козы щиплют скудную травку.
В 1876 году рабство на островах отменили, и, казалось бы, колонии, лишенной какой бы то ни было экономики, ничто не мешало захиреть. И снова выручил «черный» рынок, на этот раз... торговля углем. Пароходы, останавливавшиеся у островов, требовали бункеровки, и португальцы нашли выход из положения: стали закупать уголь у Англии и импортировать его из Бристоля и Ливерпуля. Только это торговое равновесие длилось недолго. Суэцкий канал отбирал все большую часть грузопотоков, развивалось судоходство, уголь как топливо мало-помалу сдавал позиции, и к середине нашего столетия острова Зеленого Мыса превратились в заброшенный, никому — даже метрополии — не нужный уголок Земли. Жизнь словно замерла на мертвой точке, менялся лишь статус: в 1951 году колонию переименовали в «заморскую провинцию», а еще через десять лет зеленомысцы вдруг обнаружили, что теперь они могут именоваться — без особого явно проку — португальскими гражданами, поскольку острова стали «автономной провинцией».
И лишь глубоко под застывшей коркой безвременья, скрываясь от глаз властей и ушей политической полиции ПИДЕ, зрели освободительные силы. Но вышли из подполья они только в дни революции 25 апреля 1974 года. А еще четырнадцать месяцев спустя — 5 июля 1975 года — ПАИГК (1 Африканская партия независимости Гвинеи-Бисау и Островов Зеленого Мыса.) смогла провозгласить независимость островов и объявила их республикой. Впервые в истории архипелага зеленомысцы получили реальную свободу и увидели впереди ясные цели: партия обнародовала программу прогрессивного социального, экономического и культурного развития. Одним из первых шагов была ликвидация детской неграмотности: новое правительство сделало посещение школы обязательным.
Но осталось великое множество иных проблем, среди экономических едва ли не самая главная — нехватка воды. Впрочем, это давно уже не просто экономическая проблема, а острейший вопрос жизни и смерти. Если идут дожди — будет урожай, нет дождей — на страну обрушивается проклятие засухи. Многие зеленомысцы до сих пор помнят страшный голод 1935 года, истребивший двадцать с лишним тысяч жителей — седьмую часть тогдашнего населения островов. Тяжелые безводные времена переживает республика и сейчас.
...Благословенны те деревушки, что лежат на побережье океана близ устья какой-нибудь речки или ручейка. Таково, например, Рибейра-Гранди на острове Сан-тьягу — селение, возникшее на месте стародавней столицы. Здесь растут кокосовые пальмы, манго и тамаринды. Жители возделывают сахарный тростник, бананы, маниоку, маис. Лодки рыбаков каждый день приходят с сетями, полными рыбы. Но чем выше в горы, тем труднее существование островитян. Крошечные горные селеньица — порой из трех-четырех домов — лишены воды напрочь. И трижды в день женщины и девушки с сорокалитровыми канистрами отправляются за драгоценной влагой к источнику, удаленному иногда на десяток-полтора километров. Наполненные канистры они, возвращаясь, несут на головах: идут по горным тропинкам, шаг за шагом, изо дня в день, из века в век. И главная мысль не о тяжести, главная — «не расплескать!». Так уж повелось на островах с давних пор: женщина в доме заботится о воде.
Именно нехватка воды мешает развитию на архипелаге туризма, доходы от которого могли бы стать важным вкладом в экономику республики. Турист с континента тратит — подсчитано — 800 литров свежей пресной воды ежедневно. А это больше, чем потребляет в сутки приученная к экономии влаги зеленомысская деревня из ста жителей, которые держат еще и скот!
Где ж ее взять — столько туристской воды?!
Сан-Висенти
Сан-Висенти — седьмой по величине остров архипелага, но далеко не последний по значению: на нем расположен крупнейший порт республики — Минделу. В городе — 50 тысяч жителей, что по масштабам островов Зеленого Мыса большая величина. Здесь есть высшие учебные заведения — лицеи, наконец, есть единственный на островах комфортабельный отель, где в номерах — роскошь из роскоши — свежая пресная вода и душ!
На Сан-Висенти и живет мой знакомый Мануэл Варела Невеш. Мы познакомились с ним на XVIII съезде ВЛКСМ, куда Невеш приехал в составе делегации зеленомысской молодежи.
Мануэл — кареглазый и шоколаднолицый, с черными курчавыми волосами, невысокого роста и крепкого сложения. Словом, типичный зеленомысец, если только на время позабыть, что «типичных» зеленомысцев не бывает. Невеш молод, но в свои двадцать три года он достиг серьезных постов. В ПАИГК Мануэл — ответственный за работу среди молодежи района Сан-Висенти, а в организации Африканская молодежь Амилкара Кабрала (ЖААК) он член Комиссии по островам Зеленого Мыса.
— Увы, образование у меня только среднее, — улыбнулся Мануэл, когда мы с ним разговорились. — Я поступил в лицей в Минделу, но вскоре прервал учебу: времени не хватало — силы нужно было отдать партии. Так что, если хотите, я «вечный студент».
Вечный студент революционной борьбы — это прозвучало несколько высокопарно, но рисовки в словах Невеша я не почувствовал.
— Партийную работу я начал в подполье: писал воззвания, расклеивал листовки, — но тогда приходилось все время быть начеку: малейший промах — и попадешь в лапы ПИДЕ. А на следующий же день после свержения фашизма ПАИГК послала меня пропагандировать революцию среди молодежи. Дел навалилось сразу множество. Хотя ЖААК — организация единая и для Гвинеи-Бисау, и для Островов, но в Бисау она начала действовать намного раньше, чем у нас, к тому же условия жизни и работы в двух странах разные, так что местную организацию пришлось создавать в общем-то «с нуля». Учтите еще наше «великое» колониальное наследство: экономика абсолютно не развита, молодежь развращена и стремится убежать за границу — в Португалию или Голландию — как принято считать, «любимую страну молодых». Но каких молодых, вы понимаете?..
О масштабах эмиграции зеленомысцев я знал еще до разговора с Невешем. В последние десятилетия португальского владычества жизнь на архипелаге стала столь сурова, что единственным выходом для многих островитян стало бегство из страны. Нанимались стюардами и матросами на иностранные суда, потом находили работу в далеких портовых городах. В Италии зеленомысцы — в основном прислуга, во Франции и Западной Германии они слывут отличными каменщиками. Крупнейшая их колония — около 300 тысяч человек — в США, в Род-Айленде и Калифорнии, по 50 тысяч — в Бразилии и Сенегале; еще сколько-то наберется в европейских странах. Вот и получается, что эмигрантов-зеленомысцев существенно больше, чем живущих на архипелаге. Те, кто нашел приличную работу за морем, шлют деньги родственникам на родину, и это становится немаловажной помощью всей стране в целом.
— Конечно, главные наши помыслы не о той молодежи, что уехала, — продолжал Мануэл Невеш, — а о той, что осталась. Об уехавших можно только печалиться, этим надо помогать сейчас, немедленно. Помню, и сам я, еще не вступив в ПАИГК, ожесточенно боролся с собой, стремился не допустить, чтобы колониализм «съел» и меня. Уехать может каждый, но здесь останутся родные, друзья. Останется родина, которой мы, молодые, так сейчас нужны. Словом, важнейшая наша забота — это исправление моральных последствий колониализма, культурное развитие молодежи.
Разумеется, задача совсем непростая в наших-то нынешних условиях. Среди взрослого населения восемьдесят процентов неграмотных, нет ежедневных газет, нет телевидения, местное радиовещание работает только четыре часа по вечерам: передает музыку да короткие сообщения на португальском и креольском. Но мы все-таки работаем, пропагандируем устно! Ведь у нас — может, это кому-нибудь покажется странным — богатейшие культурные традиции, есть отличные писатели, художники, наши морны (1 Морна — песня-танец, обычно исполняемая под медленную лирическую музыку. (Примеч. авт.).) — настоящая сокровищница фольклора. А поэтов вообще не счесть, стихи у нас в величайшем почете. Наверное, каждый зеленомысец в душе хотя бы немного стихотворец. Между прочим, многие крупные наши поэты и прозаики — например, Освалду Алкантара, Мануэл Лопес — уроженцы моего острова, Сан-Висенти.
Когда-нибудь грамотность у нас станет всеобщей. И эмигранты начнут постепенно возвращаться.
Надо только справиться с тяжкой бедой — засухой. Вы, может быть, знаете — десять лет...
— Десять лет, — перевел мне переводчик с португальского.
— Десять лет, — откликнулся я, все же не в силах вместить в воображение: как это так, три с половиной тысячи дней — и ни одного ливня!..
Санту-Антан
На острове Санту-Антан, крупнейшем из группы Наветренных, на крышах не найдешь желобков для стока воды — незачем. Если пойдет дождь, это — благо, это — праздник. Кому придет в голову отводить влагу? Пусть брызжет во все стороны, пусть срывается с кровель потоками, пусть будут лужи! Только... потоки воды с неба и лужи на земле здесь небывальщина, нескладная сказка...
Остров гористый, земля здесь собрана в резкие складки да так и не разглажена миллионолетним временем. Повсюду изрезанные вершины и отвесные стены пропастей. Цвет скал красно-рыжий. Один из руководителей национально-освободительного движения на архипелаге, Линеу Миранда, так говорил: «Я родился на Санту-Антане и знаю остров не хуже, чем морщины на своем лице. Когда меня преследовали португальские солдаты, я прятался в горах. Там я был в такой же безопасности, как если бы прятался на Луне...»
А на вершине Монте-Триго, на высоте 1800 метров над уровнем моря, — невероятный здесь, волшебный, выросший явно «не по правилам»... хвойный лес: сосны, ели, лиственницы. Разве на луне могут расти хвойные деревья?
Роль волшебной палочки на Санту-Антане играют ветры. Северо-восточный пассат несет с собой тучи. Они касаются верхушек гор и оставляют влагу. Много — не много, но достаточно для неприхотливых сосен и елей. На этом жизнетворная сила пассата кончается. Облака крайне редко проливаются дождем: хоть отбрасывают тень — и то хорошо.
Самое страшное — когда дует харматтан: мощный, раскаленный, сухой и пыльный восточный ветер. Он налетает из тысячекилометровой дали, набрав сил и жар над песками Сахары, несет островам разорение и ужас смерти. «...При урагане кокосы летят, как осы», — писал поэт Каобердиану Дамбара. Но кокосы летают там, где они растут; как правило же, харматтан насыщен не орехами, а мелким, как порох, и столь же огненным песком. Мириады жгучих игл обрушиваются тогда на острова, иссекают стены жилищ и листья растений, вонзаются в животных и людей...
— Остановить харматтан мы, понятно, не в силах, — говорил мне Мануэле Невеш. — Вызвать дождь по своей воле — тоже. В прошлом году засуха была столь ужасна, что погиб весь урожай, полностью! Мы уж думали, хуже быть не может, но недооценили природу. Оказывается — меййет. В этом году сушь еще сильнее. Единственное спасение — в интенсивной ирригации. На всех островах техники бурят новые колодцы, ищут воду. Множество рек и речушек перегораживаются плотинами. Если уж нет надежды на небесную влагу, надо использовать каждую каплю, отпущенную нам подземными источниками. Что касается нас, ЖААК, мы организуем сельскохозяйственные молодежные лагеря. Молодежь выезжает в пустынные районы, прокладывает там каналы, возделывает бедную почву, ведет озеленительные работы. Ведь каждая новая роща, каждый, хоть крохотный, оазис — это благодарные помощники в борьбе с нашим извечным врагом — безводьем...
Сал
Вряд ли где-нибудь на планете есть вторая страна, где столица была бы на одном острове, главный порт — на другом, а международный аэропорт — на третьем. В Республике Острова Зеленого Мыса все именно так. Столица Прая — на острове Сантьягу, порт Минделу «приписан» к Сан-Висенти, самолеты же садятся на остров Сал. Все три образуют почти правильный равносторонний треугольник со сторонами примерно 200—250 километров.
Сал — самый пустынный из островов архипелага. Вот что пишет о нем западногерманский журналист Рольф Бёкемайер: «...Мы стояли посреди подгоревшего дочерна пирога, ушедшего краями в море: он был аккуратно разделен на две части безукоризненно прямой асфальтовой дорожкой — полосой аэродрома». Впрочем, остров получил известность задолго до эпохи авиации. «Сал» — значит «соль». И действительно, каменную соль здесь долго искать не надо: она лежит прямо на поверхности. Впервые ее обнаружили на острове полтораста лет назад — в кратере низкого вулкана Педра-Луми. Причем особые усилия для добычи не нужны. В жерло кратера подземным путем проникает морская вода, она размягчает верхний пласт соли, так что рабочим остается лишь раз в неделю снять «урожай». При таких темпах добычи соляной столб, который, как предполагают, уходит в глубину на 60 метров, израсходуют лишь через две тысячи лет. Может быть, за это время на мировом рынке соли что-либо изменится и продукция Сала поднимется в цене. Ныне же французский соляной трест, по-прежнему владеющий месторождением, весомого дохода с него не получает: ни Африке, ни Европе эта соль не нужна.
Есть на Сале еще одно месторождение соли, уже национализированное: в колониальный период оно принадлежало португальской фирме «Компанья Фоменту». Здесь уже совсем все просто: в дюнах сделана огромная выемка, соединенная искусственным каналом с океаном. Под жарким тропическим солнцем морская вода испаряется, а кристаллики соли остаются на стенках песчаного «блюдца».
Еще лет десять-пятнадцать назад пассажиры судов, заходивших в порт Сала Санта-Мария, могли видеть на берегу изможденных оборванных людей с изъязвленной кожей, скованных по десять железной цепью. Это были политзаключенные. Патриотов, арестованных за участие в восстаниях в Португальской Гвинее и Анголе, ссылали на соляные разработки Сала. Ужасна была судьба этих осужденных.
Нынешняя государственная дирекция ведет добычу соли по плану и неплохо платит рабочим.
Сал, пожалуй, единственное место на архипелаге, где засуха не бедствие, а благоприятное условие производственного процесса. Чем сильнее припекает солнце, тем интенсивнее испаряется вода в «блюдце», тем больше продукции выдает Сал — соляной остров.
Брава
...Рощи манговых деревьев, слоновьи уши банановых листьев, метелки кокосовых пальм; ослепительно выбеленные снаружи и изнутри опрятные каменные домики, широкие зеленые ставни, черепичные крыши. А чуть выше — безжизненные граненые склоны, источенные эрозией. Базальтовые пики нависают над крохотным эдемом, грозя рухнуть и раздавить его. Это один из уголков острова Брава. Горизонтальную границу жизни провела вода. Внизу, в поселке рыбаков, есть чистые прохладные родники, в горах источники крайне редки.
И здесь женщины с тяжкими канистрами на головах пускаются в путь за дальние километры, чтобы напоить семью и скот. Но идут они по ровным гладким дорожкам, что поднимаются зигзагами от побережья. Тропы эти... сработаны вручную. В течение веков рабы, а позднее — африканские колонисты с безграничным терпением укладывали плоские камни — плита к плите, — чтобы дороги к горным селениям стали удобнее. Рукотворные тропы — до пятидесяти километров длиной! — взбираются на карнизы, спускаются в ущелья, которые опять-таки пробиты кирками и мотыгами людей все с той же целью: кратчайшим путем связать жилье с водой.
Стоило только найти в горах крохотный источник, и жители сразу же начинали отводить воду к ближайшим селениям. Стены и основания канальчиков, огибающих сухие кручи, также сложены из тщательно подогнанных камней. Оползни часто повреждают искусную систему ирригации и пешеходных троп, но люди вновь и вновь чинят разрушенное, как встарь, одна к одной укладывая плитки, и коварство природы разбивается о каменную стойкость островитян.
Всего несколько лет назад мостильщиков и каменотесов — и мужчин, и женщин, и подростков — часто можно было увидеть на Браве. Но после завоевания независимости им на помощь приходит техника. Машины, выделенные государством, режут камни, утрамбовывают ложа «мозаичных» троп, вгрызаются в базальтовые стены. Люди выдержали осаду жажды, и страх перед безводьем тоже начинает сдавать позиции.
А на соседнем с Бравой вулканическом острове Фогу вовсю идет сооружение уже вполне современной оросительной системы. Программа называется «Прожекту Монти-Женебра». Гора Женебра издавна навлекала ненависть жителей своим непомерным и бесчеловечным мотовством: у подножия ее, на берегу, выбивался мощный поток чистой пресной воды и обрушивался... в океан. Замысел ирригаторов заключался в том, чтобы перекрыть стихийный расточительный «водопровод», поднять воду на вершину горы, а затем направить ее на поля. Строится каскад насосных станций, в траншеи ложатся бетонные трубы. Скоро и здесь, на Фогу, проблема воды должна быть решена.
...Есть в португалоязычной поэзии грустный мотив Пазаргады — недостижимого города, рожденного фантазией бразильского поэта Мануэла Бандейры. Будто бы существует на свете такой необыкновенный город. Всего-то там в достатке: и воды много, и земли, и неба над головой хватает, и живут там люди, печали не ведая, счастье ложкой хлебают, все желания их исполняются. Волшебный город Пазаргада, земля обетованная... Только где он лежит — никто не знает.
Зеленомысцы верят, что далеко им искать не придется. Было бы воды вдоволь — будет и у них Пазаргада...
Сказание о Большеземельской тундре
Город выбегал из тундры на берег Печоры точно стадо оленей. Низкорослый, разбросанный, даже под ярким солнцем — нечастым подарком осени в Заполярье, — он был серый и тусклый. Облик его сохранил черты непритязательного градостроительства 30-х годов. Это был редкий в наше время город, силуэт которого рисовался без привычных стрел строительных кранов. Много подъемных кранов было только в порту. Породившая город река по-матерински заботилась о нем: тащила на своем горбу теплоходы и баржи, запасая все необходимое на зиму. Чего только не было в судовых трюмах! Картофель, мебель, яблоки, одежда, гвозди, цемент, лес...
Наш теплоход «Юшар» прибыл последним рейсом. Пассажиры его не сошли с борта в Шойне, Канине Носе, Пеше. Море штормило, и судно не могло приблизиться к берегу. Теперь они попадут домой только на обратном пути. И попадут ли? Север есть Север.
В порту разгружают уголь. Сколько же нужно запасти его на зиму, чтобы обеспечить теплом и светом людей на всю долгую полярную ночь? Горы! А навигация открывается всего на три-четыре месяца. Привозное топливо — вот что в основном много лет сдерживает развитие Нарьян-Мара, столицы Ненецкого национального округа.
Полярный исследователь Джон Росс более столетия назад писал о тундре: «Эта земля, царство льда и снега, всегда была и всегда останется унылой, мрачной, наводящей тоску однообразной пустыней».
Болынеземельская тундра тоже долго прикидывалась, убогой нищенкой. Но вечная мерзлота, болота были лишь рубищем, в которое она рядилась. Известно теперь, что она способна за собственный счет не только обогреть себя, но и «финансировать» быстрое индустриальное развитие как Нарьян-Мара, так и всего Ненецкого национального округа. На Большеземельскую тундру приходится две трети нефти и газа Тимано-Печорской нефтегазоносной провинции. Так считают геологи, которые работают здесь уже не первый год.
В Нарьян-Маре мне советовали встретиться с инструктором окружного комитета партии Георгием Петровичем Борзасековым, курирующим геологию. Говорили, что он приехал сюда всего пять лет назад из Краснодарского края после окончания института. Инструктором окружкома партии стал недавно, но отлично знает все, что касается разведки недр округа. И не только в весьма широких рамках своей ответственной должности (в его ведении все поисковые партии и экспедиции, контора вышкомонтажников, транспорт, обслуживающий геологов, газификация города, водоснабжение и т. д.). Свою трудовую биографию он начал с помощника бурильщика. С дипломом инженера!
— У нас это стало своеобразной традицией. Моральной нормой самоутверждения, что ли, — объяснил Борзасеков. — Могу по себе судить и особенно по остальным: не рвутся молодые специалисты к руководящим должностям. Дипломника сразу назначают помощником бурового мастера — отказывается, просится в рабочие, чтобы пройти по всем ступеням: помощник бурильщика, бурильщик и так далее. Года два так поработает, потом уже смело руководит. И рабочие ему верят, знают, что он не какой-нибудь выскочка, а одной ложкой с ними щи хлебал, одним ломиком мерзлоту долбил.
На столе Борзасекова лежала карта. Без населенных пунктов, рек и озер; разобраться в ней мог только геолог. Обзорная карта территориальной деятельности Архангельского геологического управления.
— Поиск полезных ископаемых сопряжен у нас с огромными трудностями и затратами, — говорил Борзасеков. — Обычно геологи с нетерпением ждут лета, мы же — суровой зимы. Ведь только по зимнику можно везти оборудование на буровые — кругом болота, бездорожье... Не от хорошей жизни в первую очередь разведывались на нефть и газ площади, расположенные в относительной близости к единственной транспортной магистрали — реке Печоре. Теперь полоса этих геологических структур, — Борзасеков очертил довольно значительную территорию, — изучена, разведана. Волей-неволей приходится отдаляться от Печоры все дальше и дальше, — карандаш Борзасекова остановился на краю материка. — Базовые поселки Варандей и Вангурей обустроились уже на морском побережье... А первый фонтан нефти был получен вот здесь, на реке Шапкиной, недалеко от Нарьян-Мара.
Разумеется, нефть в одиночку не ищут. Но ведь мог кто-то, думала я, первым заметить ее признаки? Могло же быть так, чтобы кто-нибудь радостно крикнул на всю тундру: «Нефть!», как крикнул некогда матрос экипажа Колумба: «Земля!»
Борзасеков снисходительной улыбкой приземлил мои надежды.
— Чего не знаю, того не знаю. Нет у нас Пимена, который бы фиксировал такие детали. А вот, если хотите, могу познакомить с секретарем комсомольской организации первых геологов, появившихся в тундре.
Мы отправились на «газике» в ту часть города, которая теперь именуется: поселок Искателей. Еще не так давно его называли Зеленая улица: поселок состоял из десяти зеленых палаток. Ненецкая нефтегазоразведочная партия структурно-поискового бурения сверлила первую скважину на окраине города за лесозаводом. В партии было 15 человек.
Вожак первого комсомольского десанта геологов Алексей Исаевич Малышев тоже не знал, кто первым увидел нефть. Зато припомнил, как ребята испуганно, хором кричали: «Газ!», спасаясь бегством от взбесившейся буровой.
Поделиться книгой: