Журнал «Вокруг Света» №07 за 1978 год

И пробежали по толпе, как дрожь по пшеничному полю, встревоженному порывом ветра, торжествующие слова Черного:

— И ты, и ты, и ты... И вы, и вся деревня! Все!

Черный продолжал, безжалостно обвиняя. Никто не шелохнулся. Его голос был притягателен и непререкаем. Ведь все, о чем он говорил, было чистой правдой. Он весь преобразился.

— Ладно, Черный. Хватит, — сказал ему Американо, единственный, кто еще мог здраво оценить обстановку. Он понимал ситуацию. Хорошо знал таких людей, как Черный, способных разжечь ярость в толпе крестьян и дать им в руки вилы и серпы, которые потом приведут их к безумию.

— Нет! Сейчас они мои! — пробормотал Черный, продолжая свое обличение.

Американо понимал, что никакие доводы уже не остановят Черного. Поэтому он столкнул его со стула и, прежде чем тот попытался было возразить, сильным ударом в челюсть лишил его чувств. Увидев поблизости Кореа и Качоло, кивнул в сторону поверженного Черного и приказал:

— В лагерь его. Быстро!

И те унесли Черного, обогнув церковь, чтобы не пересекать площадь у всех на виду. Большинство людей не видело, что произошло. Только все вдруг почувствовали полную пустоту: так бык после нападения удивляется обману ослепительной красной мулеты. Только что магическая сила слова наделила их энергией неудержимой, энергией, способной смести помещика. Их отмыли от унижений, они стали чистыми, как море, твердыми как скалы. Они почувствовали мощь неодолимую. Они уже были готовы для священной вспышки — возмездия. И вдруг — глухая пропасть: они снова стали ничем.

Не хватило всего лишь воспламеняющей искры, молнии в небе, выстрела, блеснувшего кинжала, последнего клича, который повел бы их, исполненных силы, силы совсем еще не тронутой.

Но магистр реки (1 Главный речник, «хозяин реки», являющийся также и главой плотогонов. (Примеч. пер.)) этому помешал. Он вскочил на стул и погасил молнию голосом твердым и уверенным, священную вспышку, спокойствием своей строгой в черном костюме фигуры, как бы воплощавшей собой то, чем всегда был этот мир:

— Праздник окончен, сеньоры. Спасибо всем.

Ничего не сказали ни бледный Руис, воплощение животного страха всех тех, чья сила заключена лишь в деньгах; ни местный мэр — бюрократическая кукла, призванная узаконить эту силу. Говорил всем известный, неизменный магистр реки, глава мужчин еще с тех времен, как горы поросли соснами и Тахо понес свои воды к морю.

Перевел с испанского Борис Симорра

Нисийские кони

В Пятигорске стояла жара. «Тотошники» — завсегдатаи ипподромов — мусолили свои программки, тщетно пытаясь угадать победителя. Какие имена не назывались! Были тут: Фагот, Либерал, Запев, Кузбасс, Физулия, и даже Прогалина с Теплицей имели свой шанс. Но крут был тяжелый. Многие фавориты попросту отпадали. Ипподромные страсти, как футбол, доступны не каждому. Но, стоя на трибуне, невольно замираешь, когда на последней прямой атласные фигурки наездников, собранные как нервный спазм, (вручают себя коню. Владимира Петровича среди тренеров, жокеев, представителей спортивных обществ и конезаводов я узнал сразу. Выделяло его уверенное равнодушие к окружающей суете. Но пристальный профессиональный взгляд, которым он будто снимал мерку с каждой лошади, выводимой на круг, выдавал в нем опытного лошадника. Был он в светлом мешковато сидящем костюме, оттенявшем выжженное солнцем до черноты лицо и сухие подвижные руки. Я представился. На мой вопрос, какого он мнения о фаворите в очередной скачке, ответил суховато: «Финишный столб любит сильную лошадь». Его попросили заглянуть в судейскую, и мы наспех договорились встретиться прямо у него на ферме. На том и распрощались.

...Впервые о Владимире Петровиче Шамборанте я услышал в музее коневодства сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева. «Что хочу я вам посоветовать», — сказал сотрудник музея. Он извлек из стола папку, нашел фотографию и, задержав на ней взгляд, подал мне. На любительском снимке мужчина в распахнутой на груди рубашке бойца строительных отрядов протягивал руку к лошади. Ее голова, длинная, горбоносая, с резко очерченными артериями, обегающими от больших (миндалевидных глаз к широким ноздрям, напоминавшим сопла реактивного двигателя, острые, как лезвия, ушки — все в ней тянулось к руке и вздрагивало от любопытства. «Это Адат, трехлетка от Юлдуза и Алгуш. Так вот что я вам хотел сказать. Если соберетесь в Пятигорск, найдите там Шам-боранта, Владимир Петрович сейчас должен быть там. Никто лучше его не знает ахалтекинцев. Дагестан выделил ему 530 гектаров пустоши. Там, в Турали, прямо на берегу моря, у него ферма. Говорят, что собирается он создать специализированный на туркменской лошади конезавод...»

От Каспийска до фермы Турали, усадьбы Дагестанского конезавода, как объяснили мне, километров восемь-десять. Машины если и ходят туда, то редко, поэтому добираться проще пешком. Чтобы не мучиться от зноя, я вышел из города, когда солнце уже садилось. С моря дул мягкий ветер, и земля все еще излучала тепло. Вскоре, однако, из-за невидимого за волнами дюн моря выплыла по-восточному полноликая луна. Монистами заискрились звезды. Синие и фиолетовые тени легли у подножия дюн. Матовой грядой засветился Кавказ. Тишина сияла, и даже гомон птиц с далекого соленого, оставленного морем озера не нарушал ее.

Шел я, пока накатанная дорога не предложила три направления. Мшистого камня, уведомляющего о судьбе при выборе маршрута, на развилке видно не было. Я присел на скос песчаного бугра, скрепленного жесткими травами; слышно было, как из-под ноги, теряющей опору, струится песок. Вдруг, словно из лунного света, у моих ног возник ушастенький спаниель. Он обнюхал мои ботинки и, ведомый своим ласковым любознательным носом, снова растаял среди призрачных дюн. На смену ему силуэтом на ближайшем холме возникла фигура его хозяина. «Это туда, — ответил он на мой вопрос, как выйти к ферме, и указал арапником в сторону уже высокой луны. — Киломэтр будэт», — пояснил он, бархатными глазами отыскивая в сияющей безбрежности своего симпатичного пса. Обещанный километр оказался с порядочным гаком. Я уже было усомнился в осведомленности моего лаконичного информатора, как справа от дороги увидел колодезный журавель, За ним, чуть дальше, стоял большой двухэтажный дом, у крыльца которого корявый сумеречный вяз отбрасывал жирную тень. Слева виднелись добротная каменная конюшня, амбар с черным проемом чердачного окна и часть огороженного жердями загона для лошадей, так называемая левада. Сам хутор прятался в глубине, там, где тени были плотнее и гуще. В открывшейся передо мной картине не было ничего лишнего. Все уравновешенно, чисто, и не видно ни огонька, ни людей. Но откуда-то в этой лунной тиши отдаленно послышалась грустная дагестанская песня. И вскоре растворилась в долетающем с моря ветре...

Проснулся я вместе с прорезавшим все щели чердака рассветом. Было прохладно. И голова, и одежда — весь я был нашпигован трухой от сена. За шиворотом кусали кожу мелкие сухие былинки. «Ты ему скажи, пусть той мякиной он своих индюков кормит», — услышал я женский голос. Выглянув из своего ночного убежища на чердаке амбара, я обнаружил, что, несмотря на ранний час, ворота конюшни открыты. Парень, голый по пояс, наполнял водой деревянную бадью, стоящую рядом с колодезным срубом. От конюшни по дороге к дому, прихрамывая, энергично и зло шагал Шамборант...

Сорок лет назад вдоль побережья к югу от заштатного в те времена Каспийска были рассеяны небольшие рыбацкие промыслы Турали, отличавшиеся друг от друга только цифровым индексом: Турали-один, Турали-два... Сейчас рыбацкие постройки отделяют от воды сотни мет ров высохшего морского дна, ровного и гладкого, как полигон для испытания сверхскоростных «болидов». Насколько хватает глаз, море пустынно. Хотя по-прежнему накатывает оно свои рокочущие серые валы на бесконечный плоский берег, на остовы рыбацких баркаров, похожие на скелеты громадных рыб, разбросанные среди дюн.

Мы сидели, прислонившись спинами к борту ушедшего в песок бота, и ветер плотной, ощутимой струей снимал зной.

— Я, знаете, весь Кавказ объездил, — покусывая сухой стебелек, говорил Владимир Петрович. — Ездил в Баку, в Черкесск, в Майкоп. Лучше этого места не нашел. Первое время размещались мы на ипподроме в Махачкале. Потом зимовали еще в трех местах. Наконец выделили под ферму вот эту землю. — Он большелобой своей головой указал в сторону берега,

Он рассказал о том, как отец служивший в драгунском полку, его, шестилетнего мальчишку, усаживал на крутое кавалерийское седло... И сейчас, в свои семьдесят два года, он до мельчайших подробностей (хлопья снега на глазах убитой лошади холод стремени, капканом зажавшего раздробленную пулей ногу) помнит тот хмурый декабрьский день, когда под Рузой в березовой роще их разведэскадрон из соединения Доватора в очередном рейде попат под шквальный огонь засады. Но па мять его, я заметил, все время спешила дальше, к ослепительно ярким, знойным дням в предгорьях Копетдага. Там, в пятнадцати километрах от Ашхабада на плоском как стол холме и сейчас, рассказывал он, еще можно побродить по развалинам Нисы, бывшей некогда столицей Парфянского царства. О коннице воинственных парфян были сложены легенды.

— Неудивительно, — говорит Шамборант, — что красотой и выносливостью нисийские коня пленили и Александра Македонского. Выезжал непобедимый полководец из разграбленной им столицы на прекрасном жеребце по имени Буцефал...

Я работал на туркменском конезаводе «Комсомол». Окна комнаты, где я жил, выходили на Нису, вернее, на холм, где она когда-то стояла. Было время, когда на коннозаводство не обращалось внимания; наоборот, лошадей табунами отправляли на мясокомбинаты. Многие председатели колхозов Туркмении, чтобы спасти хотя бы лучших коней, загоняли их подальше в пески. Но в 1956 году последовало распоряжение сделать все возможное для спасения породы. Вот мы и отправились с представителями министерства рыскать по всем совхозам и кишлакам в поисках чистопородных лошадей. Приехали как-то в совхоз «Советский Туркменистан» — здесь в свое время была лучшая ферма в республике.

Объяснили председателю: мол, нужны лошади, спасать надо породу. А кабинет у него метров шестьдесят и весь в коврах. В Туркмении обычай такой: выигрываешь большой приз — тебе ковер. Так сколько же этот совхоз взял призов, что председатель смог закрыть все стены в таком кабинете?.. Отправил, говорит, всех лошадей в пески за шестьдесят километров отсюда. Разыскивать лошадей поехали на машине. Среди пустыни нашли колодец. Сидит подле него старик водолив, сухой, как саксаул. Спрашиваем: «Лошади где?» — «Не было, — говорит, — три дня. Как захотят пить, так и придут». Сели на машину, поехали искать. Смотрю, на такыре, гладком, как пол украинской мазанки, лежат золотые пятна. Лежат под солнцем в пяти километрах от колодца. Увидели нас, вскочили — только в тот раз мы их и видели.

Выносливость туркменской лошади поразительна. Хивинские туркмены, например, отправляясь в Персию, давали лошадям пять-шесть пригоршней зерна и скакали по сто двадцать верст в сутки. Стояли лошади на привязи летом под солнцем, зимой под дождем, ветром, под кошмой, покрытой снегом. С мая пустыня высыхает. От трав остаются только сухие стебли. Но именно в этих условиях создал человек такую лошадь...

— Чем хороши Турали? — продолжал Шамборант. — Тем, что здесь природа та же, но есть еще и море. Лучше разве придумаешь?

Тень от бота, под которым мы расположились, заметно съежилась, но Шамборант словно не замечал обжигающего солнца. Лениво прикрыв глаза под длинными, вопрошающе приподнятыми бровями, не мигая, смотрел он за горизонт, где под раскаленным небом лежала Туркмения. О чем думал он? Может, его воображение рисовало, как гарцуют в мареве слепящего моря его нисийские кони? Вспомнив обо мне, он сказал:

img_txt

— Я опишу вам Юлдуза. Был у меня такой жеребец. Юлдуз по-туркменски значит «Звезда». Так вот, был он отличного происхождения. Сын Гелишикли, чемпиона породы, изумительно красивого жеребца золотисто-гнедой масти, и Гуль, самой красивой нашей кобылы. Юлдуз имел самую длинную шею и самую сухую голову. Его шаг был в полтора раза длиннее, чем у других. У него была тонкая нежная шерсть. Его отличали высокий выход шеи, длинный затылок и необыкновенная сухость ног, говорящая о прочности связок и сухожилий... И вы обратите внимание, какие имена давали туркмены лошадям. У Юлдуза мать звали Гуль, что значит «Роза». Брата Юлдуза звали Гунешли — Солнечный. У Гуль были сестры: Ак-Ял-Меле — Буланая с белой гривой и Кара-Кыз — Черная девочка. Любовь к лошади — характерная черта для туркменов. Лошадь они всегда выбирали не только по работоспособности, но и по красоте...

В Туркмении можно было встретить людей, у которых, кроме старого халата и прекрасного скакуна, ничего не было. Таким именно был знаменитый Бек-Назар. Вся его жизнь прошла в уходе за конем, носившим его же имя. Так и пошла от его коня линия, знаменитая линия Бек-Назар-Дора. На любовь человека ахалтекинская лошадь отвечает всегда поразительной преданностью. Был такой случай. Картоманы, по-туркменски «разбойники», угнали приглянувшегося им жеребца. Через три недели они привели его обратно к хозяину. Все это время конь отказывался от воды и зерна. И разбойники пожалели его.

— Я иногда думаю, — после паузы сказал Владимир Петрович, — много поколений покинуло землю, но остались же после них и пирамиды и Парфенон.

Каждый народ знаменит чем-то своим. Так вот туркмены подарили человеку скаковую лошадь. И не будь туркменской, может быть, не было бы сейчас ни знаменитой арабской породы, ни персидской, ни английской чистокровной верховой. Потому что, и это доказали ученые, при создании этих пород использовалась ахалтекинская скаковая лошадь...

Море было пустынно. Лишь зной и ветер гуляли над ним. Ничто не нарушало тишины пустынного побережья. Мы шли молча, каждый думая о своем. Но что это? Сначала темное пятнышко, потом полоса вдоль берега, туча, растущая на горизонте. И вот уже слышны топот и ржанье. Неужто кони?! И верно. Вот видно, как два молодца, один в ковбойке, другой обнаженный по пояс, оба чубатые, ликующие, летят, сбивая с волны пыль, заворачивая косяк от берега. А кони-то! Золотисто-буланые, золотисто-соловые, белоснежные...

А. Маслов, фото автора

Ковер пяти цветов

С Бамбахуу я встретилась случайно. В гостинице поселка Халиун, где мы остановились, в номере, на красной деревянной кровати, расписанной сине-зеленым замысловатым орнаментом, лежало ковровое покрывало. Тяжелое, шерстяное, коричнево-малиновое с ручьями орнамента по краям и простым геометрическим рисунком посредине. Были в нем цельность, некая сдержанность. Я поинтересовалась, чья это работа, и тогда в гостиницу, познакомиться, пришла худенькая женщина в зеленом шелковом дэли и пестром зеленом платке. И так нарядна и естественна была мастерица, что я не удержалась и спросила ее не о ковре, а о том, сама ли она сшила одежду.

Бямбахуу улыбнулась.

— У нас все шьют сами. Это так просто. Кроишь сразу с рукавами...

Разговор потек сам собой. Бямбахуу объяснила, почему именно дэли самая удобная одежда для скотовода-кочевника. Подбитое овчиной или простеганное верблюжьей шерстью, оно во время ночевки в степи легко превращается в одеяло. Стоячий ворот защищает от ветра — не нужен шарф; длинные рукава заменяют перчатки; за пазуху — как в карман — кладешь все, что нужно, а широким и очень длинным поясом можно при случае привязывать лошадь или перетягивать спину, когда устанешь от долгой скачки в седле.

— Вот и сейчас многие носят дэли, — сказала Бямбахуу. — Синие, зеленые, золотисто-коричневые... А пояса чаще всего желтые, оранжевые. Мы эти цвета любим. И для ковров я их часто беру...

— А сколько времени надо, чтобы такой ковер сделать?

— Месяц. Не меньше. Сначала нитки из овечьей шерсти прядешь, моешь их, потом варишь в котелке с краской, полоскаешь холодной водой. А когда нитки готовы, ткешь и вышиваешь одновременно. Вот в будущем году у нас цех откроют, приезжайте, покажу.

Но тогда я так и не увидела, как выходит ковер из-под рук мастерицы.

...Внизу проплывали, сменяя друг друга, желтые, без единой морщинки, песчаные моря, коричневые горные кряжи, увенчанные каменными зубцами, зеленые волны саксаула, высохшие реки, извилистые, как узор монгольских вышивальщиц. Самолет врезался в небесную синеву, и оранжевое солнце медленно уплывало к горизонту. Мы летели над Гоби.

Мне казалось, что где-то я уже видела такое сочетание красок. Может быть, на вышивках мастерицы Тунгулак из Бигэр-сомона и коврах Бямбахуу? Возникло ощущение, что мастера впитали в себя незамутненные, открытые цвета этой земли и сумели передать их.

На ковровой фабрике я побывала в Улан-Баторе.

Это было большое современное производство, где без провожатого не сделать и шагу. Показывал фабрику Юра Балжиннямын, молодой начальник смены. Он получил специальность инженера-конструктора легкой промышленности в ГДР, в городе Карл-Маркс-Штадте, и знание немецкого очень выручало его теперь. Дело в том, что фабрику помогали строить инженеры из ГДР (она носит имя Вильгельма Пика); немецкие специалисты работают здесь и сейчас. Разговаривая с рабочими и инженерами, Юра свободно переходил с монгольского языка на немецкий, с немецкого — на русский. Русский он знает с детства, от матери. Мы шли из цеха в цех — везде было светло от ламп дневного света, не жарко и не холодно, не сухо и не влажно. «У нас, — сказал Юра, — искусственный климат; определенную влажность, температуру поддерживают климатические установки. Ковер, знаете ли, вещь нежная...»

Наблюдая процесс создания ковра здесь, на фабрике, я вспомнила слова Бямбахуу: «варишь в котелке с краской...» Волны кремовой шерсти и белого штапеля плыли в смесильном цехе; тонкая нить рождалась под равномерный шум механизмов; на прядильных и крутильных машинах сплетались нити шерсти и штапеля; в огромных чанах кипела пряжа, чтобы впитать в себя цвет неба и гор, солнца, песка и зелени...

— Лучший монгольский ковер, — сказал Юра, — это ковер пяти цветов. Когда сочетаются воедино, как в природе, зеленый, синий, коричневый, желтый и оранжевый.

Фабрика выпускает три типа ковров — «Улан-Батор», «Алтан-булаг» («Золотой источник») и «Алтай». Ковры первых двух типов чисто шерстяные, в коврах «Алтай» есть штапельное волокно, которое поставляет ГДР. Химикаты приходят из ГДР и Советского Союза, а вот шерсть — это шерсть монгольских овец.

Так незаметно, за разговорами, мы подошли к ткацкому цеху, и я остановилась, пораженная. В огромном светлом помещении стояли в ряд ткацкие станки, закрытые наполовину готовыми полотнами. Узорочье было так ярко, рисунки так разнообразны, что поначалу трудно было охватить их взглядом. Черные головки девушек мелькали среди ковров.

— Сейчас я вам покажу свой любимый ковер, — и Юра повел меня в дальний конец цеха.

Мы проходили мимо ткацких станков, приостанавливаясь, чтобы уловить момент рождения ковра, но видели только в верхней части станка «лох-карты», пробитые дырками, а в нижней — ползущий, набегающий ковер.

— Программа ковра заложена в «лох-картах», — пояснил Юра. — Обычный современный ткацкий станок...

Я ощутила некоторое разочарование. Индустрия, производство, производительность, спрос, доход. Вот оно, современное лицо ремесла. Творческие усилия человека отданы совершенствованию технологии, программ, машин...

Мы подошли к ковру, который особенно нравился Юре. Песочно-желтое поле ковра было просторно, как пустыня; терракотовые, невиданные цветы росли на нем.

— Это чисто монгольские мотивы, — говорит Юра. — Пойдемте к художникам.

Художник Чойжилзав был молод и молчалив. Он достал альбом и подал его нам. Рисунки, сделанные в карандаше (первые наброски), и в цвете изображали одну четвертую часть ковра. Приставив к рисунку зеркало в виде буквы «Г», можно было увидеть весь будущий ковер. Чтобы создать узор, художнику нужно месяца три, а то и пять. В монгольском орнаменте можно увидеть плавные изгибы рогов, геометрические линии конских пут, рисунок носа коровы... Есть ковры с чисто монгольским орнаментом, есть такие, где в монгольский рисунок вплетаются персидские мотивы, а встречаются ковры и с чисто персидским орнаментом, известным как «восточный».

Чойжилзав показывал рисунок за рисунком, и, как ни странно, монгольские угадывались сразу. Они были как-то просторнее, менее насыщены орнаментом, да и орнамент был крупнее, размашистее, без ювелирной прорисовки. Монгольские рисунки легко соотносились с гобийским пейзажем и даже характером людей, которых встречаешь в великой пустыне. Характером молчаливым, сдержанным, неторопливым, ограненным суровой природой...

И все-таки я увидела, как рождается ковер под руками мастериц. Оказалось, что при той же ковровой фабрике существует цех ручной работы, его организовали на базе артели, которая работала до открытия фабрики.

Отгоноюун работала в паре с Алтанцэцэг. У обеих красивые имена — «Первое сокровище» и «Золотой цветок», черные косы и очень румяные щеки. Каждой из них было меньше двадцати, и обе пришли на фабрику по путевке ревсомола. Тем не менее Отгоноюун была наставницей своей подруги, потому что пришла сюда работать на год раньше, и ее учительницей была известная мастерица Дэнсмаа. Но все это я узнала позже, когда девушки, окончив ряд, приостановились на минутку перед следующим. А пока я смотрела, как идут их руки навстречу друг другу, и пыталась уловить, как и что они делают.

...На ткацком станке натянуты белые шерстяные нити. Внизу плотной полосой лежит уже сотканная часть ковра. Девушки берут металлический инструмент, похожий и на молоток и на гребенку, и вбивают, уплотняют уложенные ряды желтых нитей. Теперь в руках у них крючки. Они легко и почти невидимо перекидывают желтую нить через белую нить основы, приближаясь друг к другу. Но вот на пути крючка Отгоноюун расцветают синие лепестки. Она сверяется с рисунком (он у нее под рукой), откидывает в сторону желтую нить, чуть привстает, чтобы захватить нить синюю, которая висит сейчас ближе к Алтанцэцэг, ловко подцепляет ее крючком, петля к петле — и синий цветок готов. Опять легкое движение — синяя нить в сторону, быстрый взгляд на рисунок. Пятьсот одно движение крючком — и ряд уложен. Под быстрыми руками мастериц плывут желтые барханы, зеленеет саксаул, и оранжевый свет гобийского солнца заливает коричневые горы.

Эти ковры, говорят, вечные.

Л. Чешкова, наш спец. корр.

Мой тотем — орел

Человек по имени. Маленькая Лягушка со своей семьей голодал. Жилище его стояло на берегу реки, но в реке не было рыбы. Из леса скрылись животные, и даже птицы не летали над этими местами. Семья Маленькой Лягушки так ослабла от голода, что не могла уйти в другие края. Несчастный Маленькая Лягушка сидел на берегу, погруженный в горькие мысли, но ничего не мог придумать.

И вдруг из воды вынырнуло чудовище с человеческим лицом. Звали чудовище Большие Глаза. Маленькая Лягушка убил чудовище и накормил своих жен и детей. Семья была спасена, но все же люди боялись, что дух Больших Глаз будет мстить им. Поэтому устроен был праздник, на котором попросили у чудовища прощения. К его голове ставили миски с угощением, перед ним плясали женщины, а сам Маленькая Лягушка торжественно объявил, что отныне чудовище-спаситель становится уважаемым членом рода и его символом.

И чтобы доказать это, Маленькая Лягушка срубил дерево, вырезал в верхней части ствола лицо с большими глазами и вкопал этот столб перед своей землянкой. А когда умер Маленькая Лягушка, его старший сын вырезал на столбе изображение Маленькой Лягушки. То же делали потом сыновья старшего сына и сыновья его сыновей...

В этой несложной, но в общем-то подробной легенде индейцев племени хайда не хватает одного: хотя бы приблизительной даты, когда был поставлен первый столб-тотем. Во всем остальном она точна. Не следует, естественно, предполагать, что существовало в природе чудовище Большие Глаза, но то, что в роду, который вел свое происхождение от Маленькой Лягушки, в это верили, — совершенная правда.

Еще в прошлом веке искусно вырезанные и ярко раскрашенные столбы высились по всему юго-западному побережью Канады и Аляски. Человек, который вырезал для своей семьи тотемный столб, не смел ни на йоту отступить от строгих правил. Прежде всего можно было использовать только ствол кедра. Никакое другое дерево не годилось. В те места, где кедры не росли, стволы доставляли издалека, и за каждый давали по пять рабов.

Тотем нужно было ставить только перед входом в жилище, и ни в каком другом месте.

Наконец, а может быть, и прежде всего, резчик не имел права позволить своей фантазии разгуляться: кто, что и в какой последовательности будет размещено, строго определяли неписаные правила. Все фигуры тотема изображали реальные персонажи и действительные исторические события. Не менее реальные и не более действительные, чем в легенде, приведенной вначале.

Если бы в легенде о тотеме Маленькой Лягушки можно было бы найти хоть небольшой намек на то, когда это происходило! Тогда мы знали бы время, когда врыли в землю первый тотемный столб. Ведь ныне ученые, занимающиеся историей индейских племен, располагают тотемами, созданными только в прошлом веке, когда их начали собирать в музеи и консервировать.

Кедровый ствол, увы, не может стоять долго. Основание его обычно покоилось в солоноватой влажной почве. Лет за пятьдесят оно насквозь прогнивает, и столб падает. Лишь у рек, где песчаная земля суше, можно было обнаружить самые старые, лет восьмидесяти, тотемы.

К тому же обычай запрещал индейцам ремонтировать свои реликвии или переносить их. Упал тотемный столб — будет лежать, пока не превратится в труху. Иногда его сжигали, а пепел развеивали по ветру.

Свой тотем был у каждой семьи, и перед жилищами тянулся высоченный частокол ярких резных столбов, каждый из которых завершался изображением волка или медведя, кита или орла. Еще были лягушки, бобры, горные козлы, акулы, совы и морские звезды... Ничего лишнего, не относящегося к истории рода, на тотеме не было. И если изображали разрушенную землянку и языки пламени, значит, когда-то землетрясение разрушило поселок и огонь уничтожил жилище людей.

Нам никогда не увидеть превратившихся в труху древних тотемов, но зато на тех, которые сохранились, можно встретить изображения бородатых людей в широкополых шляпах — белых пришельцев.

Капитан Джозеф Ингрэм, попавший в селение индейцев племени хайда в конце XVIII века, записал в своем дневнике:

«Вход в деревню охраняли два тринадцатиметровых столба с преудивительными скульптурами людей и лягушек, причем переплелись они самым странным и варварским образом».

А через несколько лет, приехав в то же селение, капитан увидел на том же месте третий столб, где среди таких же людей и лягушек обнаружил странным образом сплетшееся с ними изображение белого человека. На вопрос: «Кто это», индейцы ответили кратко: «Твоя, капитан».

Скульптуру, похожую на тотемные столбы индейцев западного побережья Америки, можно встретить в Японии, Корее, на островах южных морей.

На Новой Зеландии в деревнях маорийцев — коренных обитателей страны — высятся затейливо изрезанные столбы. Поставьте их рядом с тотемами с берегов канадской реки Наос — и вы их не отличите.

Все это дает пищу для ученых размышлений о взаимодействии культур разных, весьма друг от друга удаленных народностей и о путях расселения народов и племен. Среди специалистов есть и такая точка зрения, что на искусство резьбы североамериканских индейцев оказали большое влияние полинезийцы. Само собой, что существует и другой — резко противоположный — взгляд.

В любом случае тотемная резьба — искусство оригинальное, часть богатейшего культурного наследия индейцев.

...Перед новыми сборными домами в резервации хайда поставлен был в начале этого года первый за последние пятьдесят лет тотем. Его венчает ярко раскрашенный двухметровый орел. В доме живет Джонатан Ситка, индеец-хайда, самый известный художник в племени. Его работы хранятся в музеях Америки и Европы. Тотем он вырезал сам, руководствуясь советами старейшин племени.

Всем, кто приезжает к нему в мастерскую, Ситка объясняет:

— Мой тотем — орел. Видите этих людей? Это наши предки. Все, начиная от первого — Маленькой Лягушки. Вот место для меня. Когда я уйду к предкам, мой сын вырежет меня на этом месте. Его сын изобразит своего отца. А если начнет падать наш тотем, орел расправит свои крылья и удержит его в когтях. И будет держать до тех пор, пока потомки не поставят свой столб.

Столб, где будет место и для них.

Л. Мартынов

Жилище ветров