Журнал «Вокруг Света» №12 за 1977 год

— Бывало... Дак ить я синицу в руки хватал. Не ждал журавля в небе. Ну да ты вари обед, стригунок! — вдруг улыбнулся дед. Стал он каким-то ласковым и веселым. Предстоящая возможность сделать доброе дело и доставить человеку радость напоминанием о прошлом благодеянии тайге и ее щедрости, воздавшей куда более, чем сторицей, придавала Серафиму особые силы, рождала в его душе необыкновенно приподнятое настроение.

Не успела вода вскипеть над огнем костра, как дед позвал Васю к себе:

— Иди-ка, внучок, глянь на наш чирышек-красавчик! Мочковат-то, мочковат! Бородища целая!

На дедовой ладони лежал корень величиной с палец. Он теперь не показался Васе крошечным — хороший корешок, и мочковат на диво, тело его едва разглядишь, точно дедов подбородок. Содрав лубодерину, дед уложил женьшень на подстилку из мха и спрятал Лубянку в котомку.

Потом они наскоро отобедали необыкновенно вкусной, разваристой и пахучей пшенной кашей, собрали семена на женьшеневой полянке. Серафим сделал затес на стволе липы, и, вскинув на спины котомки, они зашагали к синеющей вдали сопке.

Только на вечерней заре вышли Серафим и Вася к реке, на другом берегу которой стояла одинокая юрта старика Кимонко. Около нее слабо дымился костерок. Серафим покричал. Крошечный старик в пестрой национальной одежде, с длинной трубкой в зубах спустился к воде и очень долго сталкивал бат. Серафим и Кимонко важно и молча покивали друг другу, словно они расстались лишь поутру. Однако Вася мог поручиться, что они не виделись месяцев пять, если не больше. Вася кусал себе губы от нетерпения тотчас выложить всю историю с женьшеневой полянкой, да твердо помнил: поступи он так, не простят ему подобного нарушения обычаев ни старик Кимонко, ни дед Серафим, который заранее строго-настрого приказал Васе молчать. И Вася крепился.

Нужно было поесть, попить чаю, а уж потом обстоятельно, с тысячью лишних, по мнению Васи, и совершенно необходимых для жителя тайги подробностей начать рассказ. Дед знал удэгейский хорошо, Вася многое понимал. Речь пошла о том, зачем и почему, когда и каким путем двинулись они в тайгу, и как шли, кого или чьи следы встретили, где приметили дымы костров и кто бы их мог разжечь. Обо всем повествовалось не спеша, с собственными суждениями, предположениями, сравнениями с мнением знакомых и уважаемых людей, которые тоже бывали в тех местах, сообщениями о тех или иных отклонениях от виденного, год и десять лет тому.

Крохотные, ясные глазки старика Кимонко глядели на яркий огонек костерка. Изредка поглядывал старик Кимонко и на Васю, который маялся и томился вестью, нетерпеливо дрожавшей в уголках его рта.

Но дождаться своей очереди рассказать о найденном сокровище Вася так и не смог. Под монотонный долгий рассказ деда уставший от впечатлений этого дня паренек и не заметил, как уснул.

Проснулся Вася не у костра, а в юрте; выскочил из нее и остановился, ослепленный солнцем.

Старик Кимонко один сидел у костерка, дымил трубкой.

— Где дед Серафим? — Губы Васи дрожали от незаслуженной обиды.

— Багдыфи, — приветствовал его старый удэгеец.

— Багдыфи, багдыфи... — заторопился исправить оплошность Вася. — А как же меня дед оставил?

— Умывайся. Потом садись, чай пей, хлеб ешь. Придет скоро Серафим. В поселок, на почту пошел.

— Уф! — Вася стукнул себя кулаками по голове. — Все продрых!

— Хорошо спал, хорошо отдохнул, — не глядя на Васю, проговорил Кимонко с недовольным видом.

Так, по крайней мере, показалось Васе. А проявить несдержанность мог только мальчишка, недостойный совать нос во взрослые дела. Нехорошо получилось.

— Не сердись, дед Кимонко, — сказал по-удэгейски Вася. — Я сам на себя сердит. Вы знаете корневщика Матвея Константинова?

— Нет корневщика Константинова.

— Как нет?

— Лесоустроитель такой здесь давно-давно был.

— Как же так?

— Далеко-далеко, в России живет. Мой сын знает. Воевал вместе с Константиновым.

— И Матвей Константинов никогда не говорил вашему сыну о плантации?

— Зачем? Много сажал, говорил. Где сажал — зачем говорить? Ищи! Охо-хо... — вдруг совсем по-дедовски выговорил старик Кимонко. — Кто бы нам рыбы на уху наловил?..

— Я наловлю... А что ответит нам Константинов? Не письмо же дед ему пошлет, а телеграмму. Письмо — это долго.

— Что ответит, то и будет. Его женьшень. Себе возьмет, так приедет. Науке захочет отдать, сами выкопаем, свезем.

— А вдруг кто на поляну эту придет?

— Поглядит, поохает да уйдет. Задир Серафим свежий оставил. Поймет, скольким людям и сколько лет жизни сберегут те корешки.

— А не уйдет?

— Мне все отсюда видать. Вон дымок — там геологи, вон дымок — там, которые в трубки смотрят, а потом на сопках треноги ставят.

«Геодезисты...» — догадался Вася. И уже не слушал и перечисления дымков, и кто зажигает костры в тайге, но терпеливо дождался конца длинного перечня

Ни отменная рыбалка, ни рассказы старика Кимонко, ни еда — ничто не смогло отвлечь Васины думы от обиды на деда Серафима. Как он мог оставить его здесь, уйти тайком от него, именно тайком! И чем больше думал он о своей обиде, тем темнее и мрачнее она становилась, набухая, как грозовая туча.

Дед Серафим пришел поздно ночью. Вася даже не поднялся ему навстречу, сделав вид, что его совсем не волнует ни судьба женьшеневой поляны, ни ответ таинственного Матвея Константинова.

На следующее утро дед поднялся позже Васи и, выйдя из юрты, долгонько смотрел на паренька, сидящего недвижно у костра, который уже успел разжечь Кимонко.

— Так-то вот, — начал дед Серафим, присаживаясь у костерка. — Получил я ответ. И скажу — ждал и не ждал, — да только сокровище души Матвея, что солнышко в капле росы, смотрится... Слышь, внучок, тебе ответ от Матвея Константинова. Сам прочтешь или мне огласить?

— Оглашай, — сказал Вася дрогнувшим голосом.

— Вот, охо-хо, телеграмма. «Отдаю плантацию на усмотрение Васи Егорова, который ее обнаружил».

— Обнаружил... — шмыгнул носом Вася Егоров и посмотрел на деда и старика Кимонко.

Ликованье и радость выражали их лица, воздавая должное душе этого незнакомого им человека.

— На усмотрение... — Вася снова шмыгнул носом, встал и протянул руку за телеграммой. Потом сказал: — Я в тайгу с чистыми помыслами шел. Разве это не правда? — И теперь лицо Васи тоже выражало ликование и радость. — Только в город меня обязательно возьми, когда корни ученым дарить поедем.

...Над тайгой разгоралась заря. Она совсем не походила на ту, что можно увидеть в поселке. Там красота ее смазывается звуками: пулеметно-торопливой стрельбой дизельных пускачей, машинным гулом, громкой речью. Никогда бы Вася не подумал, будто звуки могут ломать и крошить то, что можно только увидеть. Но так было. Не доводилось же ему за все свои четырнадцать лет наблюдать первые лучи зари, отраженные в росинке, которая свешивалась с краешка листа ильма.

«Сей зверь за лютейшего почитается...»

В океане стадо котиков сопровождал крейсер — правда, старый, списанный с вооружения. И сейчас по международной конвенции их должны патрулировать суда. Никто из зверей не удостоен таких почестей.

В. В. Дежкин, С. В. Мараков. Каланы возвращаются на берег

Десять тысяч километров и еще десять миль

Сахалин, замечал Чехов, своими очертаниями похож на рыбу. Так вот, ее спинной плавник — это полуостров Терпения. А крохотная икринка, отделенная от него лентой пролива, — остров Тюлений. Там находится одно из трех на планете лежбищ морского котика.

— Ума не приложу, как отправить вас на Тюлений... — Руководитель Сахалинрыбпрома Геннадий Константинович Поляков ведет радиопереговоры с кораблями и в перерывах отговаривает меня от поездки: недавно вернулись с Тюленьего промысловики, и судна туда не предвидится в ближайший месяц.

— Однако есть на остров, наверное, и регулярные рейсы... Всего же десять миль! Я десять тысяч километров ехал...

— Регулярные рейсы... — как эхо, откликается Поляков и кивком головы отсылает меня к висящей на стене карте. Смотрю: вокруг Тюленьего отмечена морская зона, к ней надпись: «Район, временно закрытый для плавания судов».

— Вообще-то говоря, закрыт он постоянно, — поясняет Поляков.

— Однако как же на остров попадают люди? Остров все-таки обитаем...

— Более того, Тюлений прямо-таки перенаселен. Одних котиков сто пятьдесят тысяч. А людей хотя и немного, но зверь пугается любого шума, — будь то от судна или от человека. Глядь — и вот уже полстада, давя детенышей, несется к морю... Но к этим людям котики как-то уже привыкли. А вот к незнакомым...

— Но послушайте! Островок, как вы знаете, размывает море. Со мной поедут его смотреть два геолога — один, между прочим, доктор наук.

Поляков в ответ улыбается одними глазами. Вызывает рыбозавод, приказывает доставить нас на Тюлений.

— Значит, так: ночь проедете до Поронайска... — говорит он, протягивая на прощание руку.— А оттуда — на буксире «Смелый»...

Этот странный морской кот

Сей зверь за лютейшего почитается: ибо на промышленников мечется с великой наглостью.

С. Крашенинников, исследователь Камчатки

Наша лодка, спущенная со «Смелого», подплывала к Тюленьему под звуки «оратории». Густое уханье в ней сплеталось с каким-то блеяньем, которое то и дело пополняли резкие, картавые, видимо, птичьи вскрики — и все это под мерный, негромкий аккомпанемент прибоя. Чем ближе мы подплывали, тем явственней проявляли себя «солисты». Хор был на восточной, скрытой от нас холмом стороне острова — там, где лежбище. Мы же приближались с запада. Сквозь кисею тумана теперь виднелась голая земля — ни дерева, ни куста, два дома и пустынный пляж, на котором собралось человек пять, как мы узнали потом, почти все население острова.

— Здравствуйте, с прибытием. А вода у вас есть? — Второе относилось к матросам. Невысокая, какая-то очень ладная женщина в курточке и брюках пояснила, что они должны завезти сюда воду со «Смелого».

— На острове нет своей воды, — это уже нам. — Живем тут, как на корабле... Тимофеева Александра Афанасьевна, — сказала она, протягивая руку.

По крутой, как трап, лестнице поднялись на веранду деревянного домика, чем-то и впрямь напоминающую палубу судна, — впечатление дополнял висевший там корабельный колокол, которым, как выяснилось, созывали к обеду. По дороге перезнакомились: Татьяна Чупахина, так же как и Тимофеева, сахалинский биолог; Виктор Черноиванов и Евгений Коваль — генетики из Владивостока, Александр Александрович Сазонов — вирусолог из Москвы. Шестой житель острова, Юрий Колесник, лежал сейчас на койке с приступом аппендицита.

И вот мы идем по узкой тропе вдоль длинного, разделяющего весь остров забора. Слева — пустынный пляж, справа — все еще невидимый нам звериный хор. Лишь кое-где сквозь щели в заборе просовываются теплые ласты котиков.

— Хорошо еще, кайра улетела, не выдает нас своим криком. А все-таки жаль, что не увидите эту птицу, — говорит Тимофеева.

Ступив на смотровую башню — такие, наверное, были в сибирских острогах, — мы застыли в изумлении. С чем можно сравнить увиденную картину? С гигантским ковром, расстеленным от холма к морю? Но ковер не звучит, не меняет ежеминутно своего рисунка... Вот прямо перед нами оказался здоровенный секач. Он ухал басом, словно что-то втолковывая лежавшей рядом, небольшой в сравнении с ним самке. Потом вдруг увидел нас и угрожающе заревел — демон котикового царства, наводивший некогда страх на впервые повстречавших этого зверя русских промышленников. А вокруг, разыскивая своих детенышей, призывно кричали самки, щенки блеяли, суетясь и толкая друг друга, а некоторые взбирались по наклонной доске, устраиваясь на деревянных нарах. Недалеко от нас лежал обойденный вниманием самок холостяк, он обмахивался ластом, словно лайковой перчаткой.

— Скажите, а не тесно ли зверю на острове?

— Мы вот срыли верхушку скалы, птиц потеснили — котик заселил часть плато, а просторней ему все равно не стало.

— Что ж, как говорят, в тесноте, да не в обиде?

— Да нет, здесь все не так просто, — задумчиво ответила Тимофеева. — Тут что ни вопрос — проблема.

Тесно зверю — продолжала она, — секачи дерутся за места для гаремов, да и болеет зверь чаще — легче передается инфекция. Даешь простор, а котики все равно жмутся друг к другу: вместе они чувствуют себя в большей безопасности, что ли...

— Такой пугливый зверь... Но почему он всего боится?

— Загадка. На острове Беринга его могут потревожить песцы, лисы. Есть места, где ему угрожает медведь. А у нас на острове — только птицы. Но те же кайры предупреждают его об опасности и, думается мне, создают у котика душевный комфорт.

— Однако потеснили котики птиц.

— Но всех птиц выселить с острова, видимо, нельзя. Хотя некоторые из них «награждают» зверей болезнями. Так, Александр Александрович Сазонов нашел у котиков антитела против вируса, обнаруженного им у кайр. Кстати, это возбудитель человеческого гриппа.

— Как же так? Котик, похоже, почти не встречается с человеком. Кажется, и кайры тоже?

— Еще одна загадка. Впрочем, здесь ничего нельзя утверждать наверняка. Взрослый котик, как считают, зимует где-то возле Японии. А вот молодые животные на первом году своей жизни уплывают... неизвестно куда. Представляете, более ста тысяч котиков исчезают в океане, как иголка в стоге сена! Да и можно ли утверждать, что на всем пути с родного острова и обратно они нигде не сталкиваются с людьми? А есть еще такое явление — природная очаговость. Человек в каких-то местах еще не побывал, а его там уже поджидает опасность — болезнетворные вирусы, микробы.

— Изучаете котиков, а думаете о людях?

Тимофеева улыбнулась, — мол, разве может быть иначе? Она — эпидемиолог, тема ее докторской диссертации: «Природная очаговость Сахалинской области»

— Как видите, не только зверь зависит от человека... Вы знаете, кто главный враг котиков?

— Косатка! — ответил я, не задумываясь. Отправляясь на Тюлений, я кое-что об этом читал. Косатка — гроза моря. Когда стадо этих зверей плывет, выставив косы, замирают даже киты. Голос косатки прямо-таки парализует котика.

— И все же человек. Как это ни печально, — грустно уточнила моя собеседница.

И она рассказала, как котики приходят на остров с пулевыми ранениями, с обрывками нейлоновых сетей, — а сколько их гибнет, запутавшись в сетях, по пути! Но разве на Тюленьем они обретают тот покой, который им нужен? То войдет в прибрежные воды слишком «любопытный» корабль, а то и самолет пройдет на бреющем полете.

— Недавно прилетел один такой, так звери со страху чуть не подавили друг друга — бросились в море... Пришлось сообщить об этом ЧП куда надо.

Я посмотрел на западный, пустынный берег и на море, где маячил лишь один наш корабль. Но остров больше не казался мне забытым, заброшенным, чуть ли не краем света.

— Сейчас у нас здесь заказник, а нужно создать заповедник — и на Тюленьем, и на много километров вокруг. Снять сети с путей, по которым плывет котик. Не ловить рыбу в окрестностях, она нужна самкам, выкармливающим щенков. И еще надо, наконец, спасать этот уникальный остров, ведь — посмотрите — море его все время размывает!

Мои спутники, геологи, осматривали берег, — скала осыпалась, и видно было, что прибой унес уже часть пляжа, где раньше было лежбище. Конечно, если бы укрепить скалу и выставить у берега бетонные боны, то процесс этот можно и остановить. Но пока единственно, кто помог острову,— это само море: течение принесло сюда как-то полузатопленное судно и намыло вокруг него небольшой пляж. Значит, площадь Тюленьего можно все-таки увеличить.

...Мы отплывали с острова под вечер, приняв в сердце и котиковое царство, и его заботы. Рядом с нами грациозно плавали морские коты — они то и дело выпрыгивали из воды, красиво извиваясь, — не за эту ли игривость получили они свое кошачье имя? В море они совсем не боялись нас, словно считали своими. А может, провожали тех, с кем сдружились за эти месяцы: Сазонов и Колесник уезжали вместе с нами.

«Мир безмолвия» — не животноводческая ферма

...в последние годы наблюдается уменьшение выживаемости молодых животных. Причина этого явления неизвестна... В общем, наука еще не располагает надежными данными по оценке выживаемости котиков.

Из «Основных направлений исследований по северным котикам на 1976—1985 годы»

И вот мы снова на палубе буксира «Смелый». Туман, смешанный с наступающей темнотой, поглотил людей на берегу, котиков в море, затем и сам остров. И только невидимый хор еще звучал издалека. Теперь я не спутаю эту музыку ни с чем в мире. Отмечая ее своеобычность, еще С. Крашенинников писал, что сивучи «ревут странным и ужасным голосом... отчего мореплаватели имеют пользу, что во время великих туманов могут остерегаться, чтобы не набежать на острова, при которых сие животное обычно водится...».

То же самое можно сказать и о родичах сивучей — котиках, — последние облюбовали чуть ли не самые безлюдные места планеты: Командоры, острова Прибылова да остров Тюлений.

— А не пытались ли переселить котиков в другие места? — спрашиваю Юрия Колесника (на корабле ему сделалось легче).

— Была такая попытка. Промысловики отвезли одну семью на мыс Терпения. Такое же пустынное, как наш остров, место. Условия схожие. Но как только животных отпустили, самки уплыли обратно на Тюлений! Остались там щенки и секач. Заскучали они, пришлось их тоже отвезти на остров. Думаю, не подошли зверю места, выбранные для него человеком, — учесть надо вкусы и желания самих котиков. Так, пограничники нам сообщали, что кое-где котики выходят на берег в глухих местах Сахалина. Может, просто устают, возвращаясь из долгого путешествия, а возможно, они бы там и поселились, если бы их не тревожили...

У Афанасьевны (так Юрий называет Тимофееву) есть план: выследить котиков на берегу и объявить это место запретной зоной. А что, если зверь там и впрямь приживется?

Ветер на палубе крепчал. Мы спустились в кубрик. Геологи играли в шашки. Сазонов искал место похолодней: он вез культуры вирусов в растворе, и тепло могло их погубить. А Колесник, как только устроился, чтобы унять мучившие его боли, снова заговорил о котиках.