Журнал «Вокруг Света» №02 за 1974 год

Скажу лишь о том, зачем, собственно, мы стремимся «жить под водой».

Мировая экономика будущего, на наш взгляд, это прежде всего экономика Мирового океана. Земля кажется нам хорошо изученной, мы рвемся уже к другим мирам, а между тем мы разведали всего одну третью часть поверхности нашей планеты. Остальные две трети скрыты под толщей воды, и мы знаем о них не больше, чем, скажем, о Луне. Изучение дна немыслимо без водолазных работ, но за минуты работы на дне приходится расплачиваться часами декомпрессии. Например, десять минут работы на глубине 180 метров требуют семи часов декомпрессии, а быстрей нельзя — наступит смерть от кессонной болезни, которую несут «вскипающие» в крови пузырьки растворенного в ней азота. Но удалось установить одно очень важное обстоятельство: для каждой глубины существует свой предел насыщения азотом тканей организма. И сколь бы долго после момента насыщения водолаз ни находился под водой на данной глубине, время декомпрессии от этого не изменится.

Естественно, возникла идея подводных домов, реализованная сразу в нескольких странах. Обитатель такого дома может теоретически сколь угодно долго жить и работать на больших глубинах. Но каждая медаль имеет две стороны. Так вот оборотная сторона: акванавт не может запросто подниматься на поверхность и возвращаться назад. Работа оудет только тогда эффективной, когда обитатели подводного дома живут в нем долго.

Вот для проведения разнообразных океанологических исследований в Институте океанологии и была создана подводная лаборатория «Черномор», которая летом 1973 года отработала свой шестой сезон (единственная в мире подводная лаборатория, которая столь долго служит науке).

Не берусь, однако, сказать, сколько еще пройдет сезонов, сколько потребуется экспериментов, прежде чем человек создаст не только подводные дома, но и подводные поселки.

П. Спирьков, старший инженер лаборатории техники подводных исследований Института океанологии имени П. П. Ширшова АН СССР

Ожившее время

Для того чтобы сказка, притча, легенда или даже анекдот приобрели характер и права документа (мы имеем в виду, разумеется, документ научный), необходимо в начале этой легенды или в конце ее поместить точные данные о рассказчике. Надобно указать его адрес, возраст, занятия. После этого на притчу (сказку, легенду) можно опираться в споре и даже приводить в качестве доказательства. В связи с тем что легенда, которую мы собираемся привести на этих страницах, имеет немалое значение для нашего рассказа, мы начнем, как положено, по порядку. Итак...

Легенда об Акамбепе Солнечном

(Записано со слов папуаса Анджома, примерно 70 лет, старейшего жителя деревни Копар, район устья реки Сепик, о. Новая Гвинея.)

«...Очень давно, очень-очень давно Женщина-Предок, Мать всех людей, дала жизнь сыну. Она спрятала ребенка в скорлупу кокосового ореха, где хранила краски для раскрашивания тела, и положила скорлупу на остров, который в то время всплывал из морской пучины.

Через некоторое время ребенок — это был Акамбеп Солнечный — пробил скорлупу изнутри и посмотрел вокруг. Море понравилось ему больше, чем земля, и он стал раскачивать скорлупу, пока та не скатилась в море. Волны стали его ласково баюкать, а сами уносили скорлупу все дальше и дальше от острова.

Плыл и плыл Акамбеп Солнечный по морю, пока не приплыл к земле, где живут белые люди. Акамбеп Солнечный хотел отдохнуть от плавания и вышел на берег, а потом так там и остался.

Он научил белых людей магии, чтобы они знали, как делать подвесные моторы и всякие другие чудесные вещи, а также научил быть богатыми.

Потом Акамбеп Солнечный поднялся на небо и стал Солнцем. Красками, которые оставались в кокосовой скорлупе, он нарисовал солнечные лучи. Он очень хочет, чтобы его братья и сестры в деревне Копар увидели его. Тогда он сможет и их научить делать деньги и подвесные моторы. Но тучи закрывают Акамбепа от людей деревни Копар, и мы не можем увидеть нашего брата. Так что вся магия остается пока у белых людей...» (Записано в 1972 году этнографом Малколмом С. Кирком.)

Мы привели легенду потому, что она наглядно показывает особенности мышления папуасов Новой Гвинеи. Впрочем, слово «папуасы» в данном случае не совсем верно. Ведь этим словом обозначаются все коренные обитатели огромного острова, говорящие на папуасских и меланезийских языках, люди, привычки и нравы которых разнятся не меньше, чем быт турецкого скотовода от быта норвежского рыбака.

Как известно, остров Новая Гвинея делится на принадлежащий Индонезии Западный Ириан и управляемые Австралией территории Новая Гвинея и Папуа. В данном случае нас интересует «австралийская» часть острова. Дело в том, что меньше чем пять лет осталось до дня, когда законодательное собрание территории Папуа и Новой Гвинеи провозгласит независимость. (По крайней мере, так записано в законодательном акте и утверждено в Канберре.)

Как это произойдет и какое будущее ждет людей, живущих на Новой Гвинее, представить себе невозможно, не зная, как живут эти люди сейчас.

Участник советской экспедиции на Берег Маклая В. И. Басилов уже писал в нашем журнале (1 См. № 12 за 1973 год.) о жизни прибрежных папуасов, давно вошедших в соприкосновение с европейцами. Но — иначе бы не называли Новую Гвинею «островом, где время остановилось», — есть на острове места, жители которых по-прежнему живут в каменном веке (таких особенно много в недоступной горной, внутренней, части острова: враждующие между собой племена, быт и нравы которых загадочны даже для папуасов с побережья или из низин).

И есть места, где каменный век только-только кончился, а никакой другой еще не начался. Например, многочисленные племена бассейна реки Сепик, где тысячи квадратных километров болот густо поросли непроходимым лесом...

Цветы и рабочие делают деньги

Еще не так давно обязанности мужчин и женщин в папуасских деревнях на берегах реки Сепик были четко разделены. Женщины возделывали огороды, собирали хворост для костров, заботились о детях, ловили рыбу сетью, кормили поросят, готовили пищу для всей семьи — список можно продолжать и продолжать. Мужские обязанности перечислить куда проще, зато работа была, так сказать, основательнее: защищать родную деревню от нападения соседей, нападать на соседей, вырезать в целях ритуально-магических маски для церемоний, строить каркас хижины и добывать рыбу луком со стрелами или острогой. Из всего перечисленного остались лишь мирные занятия; войны между деревнями прекратились, а с введением вертолетов для полицейских патрулей контроль усилился настолько, что вести войну «подпольно» тоже стало невозможно. Нарушение традиционного образа жизни внесло в духовный мир обитателей сепикских берегов немалую сумятицу. Рушится на глазах привычная племенная система ценностей, где вершину социальной пирамиды занимали воины — чем заслуженнее, тем выше, а нижние этажи — невоеннообязанные члены племени

Все это произошло в самые последние годы, когда австралийская администрация стала осваивать болотистую, малярийную долину реки Сепик, и для людей, которые сейчас в расцвете сил, прежние условия — еще не «далекое прошлое». Возможно, для их детей все будет привычным: чужие непохожие люди, странная сила денег, неизвестно как сделанная (но оттого не менее привлекательная) одежда и главное мерило богатства и могущества — подвесные моторы для лодок. Но нынешнее поколение взрослых людей находится сейчас в странной ситуации, для которой наука изобрела специальный термин: «культурная ничья земля», положение между рухнувшим, но отнюдь не забытым старым и непонятным и загадочным новым. Ситуация — ни нового, ни старого. Такие моменты состояния общества необычайно благодатны для возникновения поверий, новых религий, для появления «пророков», вестников конца света, проповедников «пути спасения» и всего тому подобного.

Сказка, которую мы, постаравшись придать ей достоверность научного документа, привели в самом начале, показывает нам душевное состояние обитателей бассейна реки Сепик. Как вы помните, коварное море (а именно из-за моря всегда приходили белые) отнесло Акамбепа Солнечного к земле, где живут белые. И Акамбеп передал им все, что знал, всю магию, которая предназначалась папуасам. Следовательно, если постичь эту магию, можно получить такое же богатство.

Известно, что, владея, скажем, транзисторным радиоприемником, можно совершенно не представлять себе, что же там, внутри, происходит, отчего из него доносятся голоса, музыка, непонятные и понятные слова. Папуасы же, не обладая никаким образованием, внезапно стали владельцами (очень, конечно, небольшого количества) транзисторов, подвесных моторов, ножей, мотыг, увидели вертолеты. Ничто из этого не растет на огороде или в лесу, не рождается, не вырезается из дерева и не плетется из пальмовых волокон. Но есть вещь, назначение которой само по себе загадочно, полезность крайне сомнительна, но за которую можно получить любой нужный предмет. Речь идет о деньгах. Известно, что деньги можно получить за деревянные резные маски, за шкуры, за кокосовые орехи. Но откуда же они берутся? Очевидно, в далекой земле белых есть фабрика, которая делает деньги.

Американский этнограф Малколм Кирк записал беседу с одним из папуасов.

— У вас в стране есть фабрика, где делают деньги? (Кстати, выражение «фабрика денег», на пиджин-инглиш «мони-фактари», по всей Меланезии превратилось в синоним-слово «могущество», «богатство».) Откуда вы берете деньги, моторы и всякую пищу? Почему же вы не научите нас, как построить «мони-фактари»?

Несколько лет назад Матиас Яливан, папуас из деревни Марамбанджа, научившийся читать в миссионерской школе, создал религиозную организацию «Ассоциация пели» (смысл слова «пели» выяснить не удалось). За неполный год адепты «пели» появились во всех деревнях. Недалеко от деревни Марамбанджа построена «фабрика денег». «Фабрика» внешне напоминает фабрику с рекламного плаката, с той лишь разницей, что построена из привычных и подручных материалов. На собранные деньги приобретена была обстановка для «директорского кабинета». Несколько десятков девушек и юношей — «цветов» и «рабочих» по терминологии «пели» — постоянно живут на «фабрике». Ни одному из этнографов не удалось до сих пор увидеть обряды «пели». Кроме одного — промывание денег.

...Рабочий кладет в таз пригоршню монет, заливает их водой и через некоторое время начинает переливать воду и пересыпать монеты в другой таз. Время от времени деньги пересчитывают. Если возле «фабрики» удается найти какую-нибудь монетку, она служит лучшим доказательством силы магии «пели».

Окончательно убедившись в том, что австралийцы отказываются сообщить папуасам свои секреты, Матиас Яливан отправил письма о помощи в Америку, по многим адресам различных магических, астральных и колдовских обществ (благо в Америке таких организаций хватает!).

И Америка — вот оно, доказательство силы «пели», — откликнулась. Присланы были книги: «Семь шагов к власти», «Власть, рожденная верой», «Великий человек религии воду в Библии» и «С богом всего достичь можно».

(Кстати, с точки зрения во многом еще первобытных людей, и тот факт, что брошенная в ящик бумага превращается через некоторое время в толстые многоцветные книги, не менее загадочен, чем колдовство.)

Книги стали священными, лежат в кабинете «директора» и выполняют важную роль в обрядах...

Мы уделили рассказу об «Ассоциации пели» столько места потому, что подобные вещи наиболее часто и полно описываются участниками приезжающих на Новую Гвинею экспедиций.

Некоторые же сведения, однако, позволяют нам сделать вывод, что даже в долине реки Сепик есть люди, которые разбираются в современной ситуации яснее, чем «пророк» Матиас Яливан и его последователи. После каждого выступления по радио Майкла Сомаре, главного министра самоуправления территории Папуа — Новой Гвинеи, в большинстве деревень горячо его обсуждают. Сомаре, сам папуас родом из прибрежной деревни, получивший в Австралии высшее образование, регулярно выступает по радио на доступном большинству папуасов языке пиджин-инглиш и рассказывает о том, что такое независимость, самоуправление и т. д.

«Самоуправление хорошая штука. Майкл Сомаре, наш главный министр, сказал по радио, что он хочет, чтобы европейцы делились с нами своими доходами. Ведь это неправильно, что у белых столько денег. Мы тяжело работаем, а получаем всего доллар в день. А пожалуешься — тебя выгонят» (Нггару, 41 год. деревня Ямбон.)

«Выше по реке Эйприл есть богатые копи. У компании, которая их разрабатывает, есть вертолеты, лодки и куча денег. Они работают на земле нашего племени, рубят деревья, перерывают землю. А на работу нанимают людей с побережья. Говорят, что на наших людей нельзя положиться: чуть устанут, уходят домой. Они выкапывают из нашей земли богатство, но мы за это ничего не получаем».

(Нджам, 32 года, деревня Ямбон.)

«Белые нас совсем не понимают. Правда, у них есть лекарства и они построили дорогу. Но нам нужно гораздо больше. Я очень боюсь, что люди могут снова начать воевать, когда белые уйдут...» (Бели, 50 лет. деревня Ямбон.)

Согласитесь, что между «промыванием денег» и этими вполне здравыми суждениями немалая дистанция.

...По-прежнему учат школьники, что Новую Гвинею населяют папуасы. И в это понятие включаются и жители деревни Бонгу, что на Берегу Маклая, и потерявшие связь со старым, но не нашедшие пока места в современности люди из долины реки Сепик, и серьезно, со знанием дела обсуждающие проблему независимости мужчины из деревни Ямбон, и голые люди племени яле, живущие в горах, где не кончился еще каменный век...

Но время, которое еще совсем недавно прекращало свой ход на Новой Гвинее, уже не стоит на месте...

Л. Мартынов

Мастерская сознания

Эта экспедиция началась... 125 лет назад. В 1848 году консерватор Минералогического музея К. Гревингк по поручению Академии наук и Вольного экономического общества выехал из Санкт-Петербурга в губернии Архангельскую и Олонецкую на предмет обследования состояния туземных промыслов и обнаружения древностей, могущих пролить свет на историю этих отдаленных краев. Как и всякая поездка такого рода, вояж консерватора был неспешен, ибо свои личные наблюдения и выводы Гревингк сопоставлял с рассказами местножительствующих земледельцев, охотников и рыбаков: И вот в одной из деревень вблизи Онежского озера ученому рассказали о бесовских, языческих знаках и фигурах, выбитых в незапамятные времена на прибрежных озерных скалах. И действительно, на красноватом, отполированном временем и онежской водой граните, вдающемся узким мысом в озеро, исследователь увидел картины поистине необычайные.

...Двухметровое чудище с квадратной головой растопырило пальцы распахнутых рук. Рядом вытянулось некое пучеглазое животное наподобие сома и какой-то крысообразный зверь с длинным хвостом. Вокруг застыли лебеди с неимоверно вытянутыми шеями, странные человечки, кругообразные фигуры и прочие непонятного смысла начертания... Блеклое онежское солнце скользило по скале, высвечивая все новые и новые фигуры.

По возвращении в Санкт-Петербург Гревингк делает доклад об увиденном на Бесовом Носу — именно так называли местные жители эту скалу. Одновременно, видимо, с Гревингком, но независимо от него набрел на эту же скалу и учитель Петрозаводской гимназии П. Швед, который также обнародовал свои наблюдения.

Свои сообщения Гревингк и Швед сопроводили некоторыми размышлениями о времени появления этих изображений и их смысле.

Гревингк и Швед считали происхождение онежских петроглифов сравнительно недавним. Швед даже приводит в качестве доказательства этого одну бытующую финскую легенду о бесе и бесихе, живущих на берегу Онежского озера, считая, что изображения на скалах — иллюстрация к этой легенде. Гревингк провел анализ более грамотный, а в одном из выводов даже предвосхитил направление последующих расшифровок онежских петроглифов: рисунки, разбросанные по скалам в самом хаотическом, казалось бы, беспорядке, интуиция первооткрывателя объединила в стройные композиции. Он даже свой доклад так и озаглавил: «О групповых начертаниях, иссеченных на скалах...» Гревингк считал, что создатели петроглифов — охотники и рыболовы — увековечивали память о своем роде и его делах, о случившемся на их веку. Некоторые петроглифы, считал исследователь, выбиты в честь богов охоты и рыболовства с целью умилостивить их.

После публикаций Гревингка и Шведа на долгое время онежские писаницы выпадают из поля зрения исследователей, хотя упоминания о них иногда проскальзывали в работах, посвященных историческим древностям. Но и упоминания эти в большинстве своем были более игрой воображения, нежели научными толкованиями.

Один исследователь, например, считал, что эти изображения оставили «гунны, известные своими курганами и загадочными истуканами», и вообще одна фигура на Бесовом Носу напоминала ему... крокодила. Другой автор, «принимая в соображение низкий уровень нравственного развития живших здесь финских племен», приписывает происхождение онежских петроглифов «более развитому новгородскому племени».

По сути дела, спустя лишь более полувека после открытия онежские изображения были отнесены к «доисторическим древностям», иными словами, «прописаны» в каменном веке.

Неизвестно, как бы дальше шло изучение карельских петроглифов, если бы не одно открытие, как писал впоследствии автор его, «случайное и непредвиденное». В 1926 году ленинградский студент-этнограф Александр Линевский, изучая быт поморов, посещает деревню Выгостров на побережье Белого моря. Местный житель — Линевский с признательностью упоминает его — Григорий Павлович Матросов показал молодому этнографу на острове Шойрукшин скалу, буквально усеянную петроглифами. Науке о них ничего известно не было.

Десять лет неотрывно, тщательно и планомерно Линевский изучает, сопоставляет, копирует вновь открытые и онежские изображения, стремясь «выявить место петроглифов Карелии в цепи памятников доисторического искусства».

Трудно найти в науке о каменном веке явление более противоречивое, загадочное, труднопостижимое, чем неолитические наскальные рисунки. Причем эти рисунки казались настолько схематичными, что создавалось впечатление — они не столько продукт художественного творчества, сколько своеобразный эквивалент летописных записей, предтеча письменности. И не случайно родилось и прочно закрепилось образное определение петроглифов — «энциклопедия каменного века».

Постепенно, по мере накопления знаний о наскальных гравировках, все ясней и ясней вырисовывалась удивительная картина — на огромных пространствах Европы и Азии повсеместно, и с точки зрения исторической перспективы чрезвычайно быстро, на смену красочному реалистическому «пещерному» искусству охотников за мамонтами приходят изображения условные, символичные, орнаментальные. Как пишет академик А. П. Окладников, причина этой смены заключается, вероятнее всего, в коренной смене мировоззрения и мироощущения людей, перешедших от присваивающего, охотничье-собирательного хозяйства к производящему — земледелию и скотоводству. Это высказывание как бы формулирует общепринятую сейчас точку зрения о причинах появления неолитического искусства... Но...

Какой конкретный каждый раз смысл вкладывали неолитические художники в знаки на скалах? Какая жизненная необходимость заставляла создавать эти каменные полотна?

Работы Линевского можно, по существу, назвать первыми, в которых наука от поверхностных описаний и более или менее правдоподобных домыслов перешла к трезвому анализу карельских петроглифов.

Линевский выдвинул гипотезу, согласно которой карельские петроглифы рождены причинами узкопрактическими, утилитарными. В самом процессе изготовления петроглифов, ритуалах, которые, видимо, совершались рядом с ними, исследователь видел только отзвук так называемой охотничьей, промысловой магии. По мнению Линевского, создатели петроглифов были убеждены, что, «достаточно сделать рисунок животного или человека, проговорить определенные словесные формулы — и можно будет влиять на живой оригинал сделанного изображения». Иными словами, если на скале выбита лодка с людьми, это означает лишь то, что охотники плывут на реальный промысел, а единственный смысл изображения — обеспечить обильную добычу.

Совершенно по-иному увидел карельские петроглифы один из крупнейших советских исследователей первобытного общества В. И. Равдоникас. Не только реальную жизнь отображают петроглифы, считал исследователь, но и сложное мировоззрение и космическое миропонимание неолитического человека. Не просто конкретных животных или реальные сцены охоты изображал первобытный художник, но и воссоздавал на скалах сказочный, рожденный культовой фантазией потусторонний мир. Конечно, продолжает исследователь, в изначале причин появления петроглифов лежали реальные заботы об успешной охоте, но эти заботы оказались как бы перенесенными в мифологический мир. И там, где Линевский и его сторонники видели просто лодку с охотниками, В. И. Равдоникас видел мифологическую солнечную ладью, совершающую свой извечный и нескончаемый путь; там, где один видел схематическое изображение капканов, другой — символы Солнца.

Петроглифы начинали приобретать в глазах людей XX века некую эмоциональную объемность, смысловую глубину. Мысли Равдоникаса развил ленинградский ученый К. Д. Лаушкин. Его расшифровки петроглифов Карелии зачастую напоминают поэтическую реконструкцию исчезнувшей жизни — «Борьба за огонь», «Луна и ведьма», «Начало мира», «Солнце на закате», «Солнцева мать», «Сотворение человека», «Преступление и наказание злой лягушки»... Еще Равдоникас связывал смысл изображений с окружающей природой, пытался уловить какую-то психологическую закономерность в самом выборе неолитическим художником места для своей мастерской. Первозданный контраст между монументальностью каменных мысов Онежского озера и «непрестанно волнующейся, вечно живой и, как жизнь, безбрежной поверхностью озера с его постоянно меняющимися, почти неуловимыми цветовыми оттенками» первобытный художник, как считал исследователь, инстинктивно отождествлял с понятиями жизни и смерти.

К. Лаушкин развивает эти мысли до масштабов гипотезы. Он видит уже онежский берег как «грандиозный первобытный храм солнца, где куполом было само небо, иконостасом — гранитные скалы с петроглифами, а алтарем — горизонт с живым солнечным богом».

...Как это почти всегда бывает, наука, дойдя до неких генеральных обобщений, вновь обязывает исследователей обратиться к конкретным фактам. И, чтобы разобраться в этом клубке мнений, гипотез, споров, дешифровок, необходимо было снова с учетом всех накопленных знаний, новейших открытий в области первобытной культуры вообще вернуться к кропотливой работе по исследованию каждого петроглифа. В 1962 году к такому исследованию наскальных рисунков Карелии приступила археологическая экспедиция Института языка, литературы и истории Карельского филиала АН СССР, возглавляемая кандидатом исторических наук Ю. А. Савватеевым.

К этому времени уже было открыто несколько новых групп беломорских и онежских петроглифов. На Онежском озере, как оказалось, наскальные рисунки были сосредоточены не только на Бесовом Носу, но и на некоторых прилегающих полуостровках. Обнаружены были новые группы петроглифов и на острове Шойрукшин, и на острове Ерпин Пудас, и самое к тому времени крупное скопление беломорских петроглифов — на острове Большой Малинин в местности, названной Залавруга. Всего со времен исследования Линевского были открыты сотни и сотни новых изображений. Число их тоже еще надо было уточнить, так как, во-первых, не было издано полного свода рисунков, а во-вторых, многие открытые ранее надо было отыскивать заново — заметные, видимые только при определенном освещении, которые, как писал Линевский, удавалось обнаружить, только ощупывая скалу... языком...

Но уже осенью 1963 года экспедиция обнаружила вблизи ранее известного «месторождения» рисунков в Залавруге новое скопление — оно было найдено под слоем неолитической стоянки. Это было только началом. Под слоем наносного песка открывались все новые и новые изображения.

..Длинная, украшенная головой лося лодка с людьми, плывущая на восток. Люди в лодке стоят во весь рост, один из них стреляет из лука, остальные вытянули руки вперед.

...Массивный длинноногий лось, идущий на запад.

...Какой-то зверек, пораженный стрелами.

...Лодка с тремя гребцами, также плывущая на восток. У лодки высоко поднято носовое украшение в виде головы зверя с загнутым рогом и длинной шеей.

...Лыжник, только что спустившийся со склона, — художник даже изобразил извилистую линию лыжни.

...Снова лодка с гребцами.

Их оказалось очень много, лодок с высоко поднятыми носовыми украшениями, с людьми, то кидающими гарпуны, то тянущими уже загарпуненных морских рыбин, то гребущими, то просто стоящими или сидящими.

Всего в Новой Залавруге экспедиция открыла 1176 изображений — вдвое больше того, что было найдено раньше в Карелии. Из них 428 рисунков лодок.

Первые же публикации поставили Новую Залавругу в ряд мировых научных открытий. Появилась возможность на новом огромном фактическом материале, позволяющем исключить, по сути дела, всякую субъективность, вновь вернуться к основным вопросам векового спора: так что же такое карельские петроглифы — следы магических заклинаний или запечатленный в камне космический эпос неолита?

Но опять же, как почти всегда бывает в науке, чем большим числом конкретных фактов имеет возможность оперировать исследователь, тем затруднительнее оказывается ему отвечать на подобные — монументально поставленные — вопросы. И может наступить такой момент, когда факты вообще начинают отрицать правомерность подобных вопросов, ибо вырисовывают столь сложную картину, что однозначно объяснить ее уже нельзя. Именно такая картина постепенно выявилась в результате десяти лет работы экспедиции.

Петроглифы в Карелии возникли еще в III тысячелетии до нашей эры. Первоначально это искусство и на Беломорье, и на Онежском озере имело много одинаковых черт, но со временем этих черт становилось все меньше и меньше. И если для онежских художников излюбленными мотивами стали образы сверхъестественные, мифологические, то творцы петроглифов Беломорья основное свое внимание обратили на изображение действия. Отсюда следует естественный вывод — нельзя рассматривать наскальное искусство как нечто застывшее. И, рассуждая о нем, нельзя резко отделять магическую сторону от космологической, упрощать каким бы то ни было однозначным определением тот сложный мир чувств и представлений, что скрывается за петроглифами...

Создатели беломорских петроглифов, пишет исследователь, изображали главным образом действие — в Залавруге были открыты уникальные для всего неолитического искусства композиции из десятков фигур. Но художник изображает всегда не просто сцены охоты, рыбной ловли — он запечатлевает победу человека надо всем, с чем сталкивает его нелегкая жизнь, будь то единоборство с медведем или лосем, охота на оленей или белух. Эти петроглифы — гимн отваге Человека.

Да, беломорский художник рассказывает о делах реальных, но за этой реальностью скрываются глобального масштаба обобщения самой сути человеческого бытия, осознание своего места на Земле.

Создателей же петроглифов Онеги, как показали результаты работы экспедиции, больше интересовал не показ окружающего мира, но мифологическое истолкование его — в наскальных «полотнах» они передавали свои представления о мироздании, мироустройстве и его движущих силах. Но в центр этого фантастического, ирреального мира, как и на беломорских петроглифах, человек поставил себя.

Петроглифы оказались не просто «энциклопедией», но, по образному определению советского исследователя А. Д. Столяра, «мастерскими сознания», где тысячелетиями накапливались и осмысливались духовные ценности человечества.

Исследователи лишь недавно переступили порог этой мастерской. Исчезли те, кто творил в ней, и некому рассказать о мыслях мастеров, чьи произведения остались на каменных панно. Эти панно надо расшифровывать, как расшифровывают мертвые языки. Первые слова этого языка прочитаны, нащупаны путеводные нити в ошеломляюще сложный, еще вчера неведомый мир.

О чем поведали эти слова, какие картины этого мира открываются перед исследователями, — об этом мы расскажем в следующий раз.

В. Левин

Р. Штильмарк. Волжская метель

Глава первая. Из Яшмы — в Ярославль

1

Слобода Яшма исстари славилась по всей Верхней Волге красотою, привольем окрестностей и изобильном летней ярмаркой. Еще при Иване III здесь возник яшемский Назарьевский монастырь — монахи, известное дело, худых мест не выбирали!

Бывало, раскидывала ярмарка свои ларьки, палатки и карусели под стенами древнего монастыря. Торговали здесь яйцами и маслом, деревянными ложками, глиняной посудой, конскими сбруями, а более всего кожаными и валяными сапогами, будто бы не знавшими износу ни зимой, ни летом. Еще гордились яшемцы завидными покосами в своей округе, знаменитым медом монастырских пасек и обильными уловами рыбы, которую рыбаки держали живой в деревянных решетчатых садках, прикрепленных якорями к речному дну...

Четыре пароходства держали в Яшме свои пристани. Самой затейливой и нарядной была пристань Самолетская, розовато-палевого цвета, как и пароходы этой компании, отличавшиеся хорошим ходом, удобными каютами и красивыми салонами.

Оригинальности ради пароходство «Самолет» имело особую договоренность с женским Назарьевским монастырем: когда самолетские пароходы приближались к Яшме, на флагштоке дебаркадера поднимался вымпел, а с монастырской колокольни раздавался благовест. Распахивались тяжелые врата, и на верху большой лестницы, ведущей к Волге, появлялся священник в облачении, мать-казначея и монашеский хор человек до двадцати.

Публика с парохода набивалась в пристанскую часовню, и священник служил молебен о плавающих и путешествующих. Смолистый дух речной пристани, запах копченой рыбы и мокрого дерева перемешивались с легким дымком росного ладана. После гудка к отправлению пассажиры попроще исчезали в темном пароходном чреве, а важная публика поднималась на свою чисто вымытую верхнюю палубу. Отсюда были видны белые монастырские стены с башенками-часовнями над крутым береговым откосом. Особенно хороши были старинные шатры яшемских колоколен — кладка ярославская, резные оконца-слухи среди свежей побелки, смелый взлет шатра к облакам — и полное созвучие с таким же смелым взлетом ввысь могучих иссиня-черных елей близкого леса...

Летним утром 1918 года, как раз перед прибытием парохода «Владимир Короленко» в Яшму, роковая случайность положила начало необычайным приключениям и трагическим испытаниям героев нашего повествования.

Началось с пустяка — заело трос вымпела на самолетском флагштоке. Попытки наладить трос никому не удались — вымпел застрял на середине мачты, будто в знак траура. Задувал свежий ветер, и даже пристанский матрос не рискнул лезть на трехсаженную мачту.