Журнал «Вокруг Света» №12 за 1971 год

Мы проехали полсотни километров по пути, пройденному полком, и побывали в 15 населенных пунктах, в том числе в двух районных центрах, только что освобожденных от фашистов. И повсюду как указатель направления от Ельца к Орлу лежали машины и немецкие трупы, немецкие трупы и машины. Окаменелые фигуры в зеленых шинелях, присыпанные снегом, лежат в чистом поле, в оврагах, в рощах, на улицах только что занятых нами деревень, подле брошенных ранцев, расщепленных винтовок.

Нас предупредили, что дальше в пути могут встретиться отставшие группы немцев, которые сейчас мечутся в поисках выхода из окружения и скрываются где в лесу, где в овраге. Стремительно двигаясь вперед, полк не задерживается для вылавливания этих недобитков. Их уничтожают подразделения, следующие во втором эшелоне, и колхозники, помогающие частям прочесывать леса, просматривать овраги.

...Сумерки. Вьюга. Странная процессия движется навстречу: толпы оборванцев, кто в накинутом на голову женском полушалке, кто обмотан до самого носа в теплое одеяло, у замыкающего усача под короткой шинелью синяя юбка. Это пленных ведут в лагерь. Где, в какой галерее мы видели такую картину? Вспомнил: так выглядят старинные гравюры «Зима 1812 года».

По проселку между районным центром и селом Г. — большое движение. На перекрестке — регулировщик с флажками в руках. Красноармейцы-шоферы выводят одну за другой немецкие автомашины, доверху груженные снарядами, патронными ящиками и шанцевым инструментом. На буксире у немецких грузовиков — немецкие же пушки. Автомобили тянутся бесконечной колонной.

По дороге у хутора встречаем полковой оркестр. Музыканты работают не по специальности: они рассыпались в логах, в рощах и собирают, учитывают брошенное противником имущество. Своей новой работой музыканты вполне удовлетворены...

Проезжаем село Большие плоты. Здесь немцы попытались дать бой наступающему гвардейскому полку, чтобы приостановить или хотя бы задержать его движение. Схватка была скоротечной — она продолжалась всего два часа. Чтобы удержать этот рубеж и дать отойти своим силам, немцы бросили в бой до 500 автоматчиков. Те заполнили чердаки, устроились за каменными зданиями, открыли неистовый огонь. Но наши подразделения уже не раз встречались с автоматчиками и минометчиками врага. Бойцы давно раскусили их приемы. И чем яростнее трещали автоматчики, тем увереннее вели себя бойцы.

— Паникуют немцы!..

Гвардейцы уже знают цену этим шумовым эффектам, умело отличают прицельный огонь от беспорядочного «психического». Атакуя Большие плоты, они не шли по центральной деревенской улице, по уязвимым местам, которые наиболее ожесточенно простреливались фашистами. Командиры повели их в обход, во фланг и в тыл врагу. Герой этого боя — 3-я рота, которой командует лейтенант комсомолец Николай Соломенников. Перед атакой этот лихой командир оглядел своих бойцов и, перекрывая шум выстрелов, крикнул:

— Вы видели в эти дни только пятки фашистов. Сегодня они повернулись к нам мордами. Так сметем же им головы!

И рота ринулась вперед, подобно грозному смерчу. Когда наши бойцы ворвались на позиции немецкой пушечной батареи, когда красноармеец Павел Семенов уничтожил прислугу и повернул орудие против фашистов, немцы обратились в бегство.

— Все смешалось у них. Бегут. А пилотки в руках. Жарко! — Такова общая оценка исхода операции, которую дают очевидцы боя — колхозники.

...Дальше на запад!

Вот у околицы села Грызлова стайка ребят. Они катаются на коньках. Раз в селе звучит детский смех, раз ребятишки подвязали коньки — значит здесь немцев уже нет.

Ребята окружают машину.

— Когда у вас были немцы?

— Вчерась утром убежали...

Один малец добавляет:

— Дяденька, а у нас восемь немцев осталось.

— Как осталось?

— Спрятались в хлеву, — говорит малыш, скользя на одном коньке.

— А ну-ка, проводи в село...

На сельской улице стоит дед и спокойно попыхивает офицерской сигарой.

— Здравствуй, отец. Были здесь фашисты?

— Были. Погнали.

— А где же у вас немцы спрятались?

— Спрятались? Не слыхал...

— Ребята же говорят, что у вас где-то восемь немцев!

Дед несколько смущен.

— А, вон оно о чем. Правильно. Были сегодня. Да их уже нет: бабы изловили и головы им свернули. Извините, может, не так сделали...

— Нет, нет! Сделали так, как надо.

Выезжая из этого села, мы догнали часть конного обоза полка. У некоторых ездовых явно что-то не ладилось.

— У, проклятые! — кричал возница в полушубке и валенках, с ненавистью глядя на своих лошадей.

Мы остановились.

— Беда с ними! — сказал ездовой. — Нужно свернуть влево, а они норовят вправо.

— И смех и грех, — заметил начальник обоза. — Видите, впрягли штук двадцать захваченных у немцев лошадей в сани, а они русской команды не понимают.

— Ну, ничего, привыкнут...

...Грозный гул впереди нарастает. Мы приближаемся наконец к полю боя. Гвардейский полк ведет бой за село Стрелецкое. Наступление продолжается...

Т. Карельштейн «Комсомольская правда» от 27 декабря

Глиняных дел мастера

Все из глины вышло и к глине вернется. (Восточное изречение)

На улице Иттифак, в Самарканде, живет усто Умар. Мастер Умар, художник-керамист Умар Джуракулов, сын усто Джуракула сына усто Кабила, сына усто Кози, сына усто Одино, сына усто Науруза-Косогара, сына усто...

Чуть ли не со времен Тимура из поколения в поколение передают в этой семье мастерство кулолов, или кулолгаров, иначе — гончаров.

На воротах дома № 91 зеленые керамические круги, словно глаза, открытые на глиняную улочку, купола мавзолеев, на площадь Регистана и далекие холмы Афрасиаба...

Усто Умар встречает гостей спокойно и немногословно, как бы давая возможность осмотреться и привыкнуть. Навес, увитый лозой, гроздья винограда, прозрачные от солнца, ковры и пестрые подушки на полу, расписные сундуки — двор и старая половина дома остались за стенами мастерской, но не исчезли, не забылись: мастерская была их продолжением. На полу, на полках теснились блюда, игрушки, хумы, чайники — все то, чему место в жилище или на дворе, в хозяйстве.

Усто Умар обвел взглядом свой домашний музей, переставил на свободную полку стадо игрушечных верблюдов и достал глиняную дощечку, уставленную фигурками.

— Смотрите, — сказал мастер, — это мой отец лепит хум. Кувшин на 150 литров! А это мой дед обрабатывает тандыр...

Печь для лепешек, похожая на перевернутую пиалу без дна, доходила глиняному человечку до пояса. Казалось, его руки гладят стенки тандыра нежно и сильно, чтобы ни бугорок, ни шероховатость не оставили рубца на лепешке. Тандыр лепили из глины с примесью шерсти, лепили вручную, не обжигая, а только высушивая на солнце.

— А вот мой прадед крутит гончарный круг...

Я невольно взглянула на гончарный станок — чарх, стоявший в углу мастерской. Да, это его изобразил усто Умар: та же ложбинка, выбитая ногой кулолгара. Ногами многих кулолгаров.

— Этот круг достался мне от отца, — сказал мастер. — Я и сейчас на нем работаю. На электрический переходить не хочу: трудно регулировать скорость. Когда какая скорость нужна — чутье подсказывает. Это — мгновенье! Упустишь его, смотришь — и уж не та форма, что задумал...

Мастер склоняется над кругом. И уже не замечаешь морщин на его лице, седого клинышка бороды и красноватых от постоянного напряжения глаз. Видишь, как сильные пальцы мнут серый ком глины, как напряглись икры ног в ожидании нужного движения, как сосредоточен и весел стал взгляд...

На полках стояли синие, коричневые, желто-палевые блюда; их покрывал сложный рисунок: тонкие ветви, длинные листья, лучи солнца, угловатые согдийские письмена и арабская вязь. Чайник, похожий на купол мавзолея, расписанный синим. Темно-коричневые, витые, устремленные, как минареты, ввысь вазы. Сосуд для воды будто тело птицы. Трехрогие архары, драконы, единороги. Верблюд, баран, куропатка. Свистульки — птицы ли, звери ли о двух лапах. Игрушки терракотовые, расписанные по розоватому фону рыжим, белым и черным.

Все тот же материал в руках усто Умара, что и в руках его предков, тот же инструмент — гончарный круг и десять пальцев, даже эскизы, как прежде, — в голове. Но исчезла необходимость день ото дня снабжать всю улицу глиняными тарелками и пиалами: есть стекло и фарфор, алюминий и пластмасса. Исчезла утилитарность, которая была главной в предметах, сходивших с гончарного станка предков усто Умара. Усто Умар устремился на поиски красок и линий, которые могли бы передать неповторимый колорит самаркандской земли. Интересно, какую форму обретет завтра мастерство кулолов из семьи Умара Джуракулова? Художник показал одну из первых «глиняных» работ своего внука, студента-историка Самаркандского университета. То был макет мавзолея Гур-Эмир. Работа была еще робкой и слишком точной, но в этой точности угадывался интерес к архитектуре. Может быть, здесь, на пересечении этих линий — мастерства куполов и влечения к архитектуре, — лежат его открытия?..

Впрочем, поиск поиском, а посуда из глины, привычная и удобная, не уходит из быта. В лавочках мастеров, что рядом с базаром, по-прежнему крутят на гончарном круге пиалы, горшки, кувшины. И до чего естественно, органично смотрится в разноцветье базара — среди сизого, зеленого, желтого винограда, красных стручков перца, охапок зелени — скромный блеск глиняной посуды! Конечно, на этих кувшинах и горшках не увидишь сейчас «оберегов» — значков, которые ставили старые мастера, желая преумножить воду и пищу, уберечь от «дурного глаза». Но плавные линии сосудов до сих пор напоминают о том, что испокон веков посуда была символом женского созидательного начала...

На прощание усто Умар взял в руки золотое, как солнце на закате, блюдо и прочитал коричневый орнамент букв:

— «Приходите к нам в гости, будем есть плов с этого блюда... Как съедите плов, скажите спасибо... Как хорошо после плова зеленый чай попить из голубого чайника... Чтоб улыбка не сходила с наших лиц и чтоб всегда был мир».

Стихи были усто Умара.

С крыши высотной гостиницы «Самарканд» виден весь город. Виден подробнее, четче и ближе, чем с вершины Чупан-ата, куда поднимаются всякий раз, чтобы взглянуть на фиолетовые отроги Тянь-Шаня, разлив и отмели Зеравшана, на бег желто-серых сглаженных холмов, ныряющих в море зелени...

Отсюда легко проследить, как море это дробится на волны-улицы, обсаженные чинарами, карагачами и платанами. Они бегут вдоль двух-трехэтажных домов, обтекают купола мавзолеев, сверкающие стеклом плоскости современных зданий и гаснут у стен Регистана, возле старого города.

...Крыша к крыше, плоские, коричневато-серые. Где-то там между ними тянутся коридоры улиц Иттифак и других, таких же узких, закрытых с обеих сторон глиняными дувалами. Видны прямоугольные дворы с пятнышками зелени. Внутренние заборы пристраиваются под прямым углом друг к другу, и весь квартал, очерченный улицами, кажется сложным геометрическим орнаментом, вылепленным из глины.

Каждая ячейка орнамента «соткана» из материалов, что давала человеку природа. Из лессовой глины изготовляли сырцовый кирпич, возводили глинобитные стены. Тополь шел на конструкции стен и кровли. Штукатурили глиной с саманом. Обычно дом ставили без фундамента, без цоколя, а уж если делали цоколь, то очень низкий — из булыжника или жженого кирпича. Плоскую крышу сооружали из мелких горбыльков, камышовой плетенки, земляной засыпки и покрывали глино-саманной обмазкой. Для отвода воды с крыши приспособляли керамические трубы — кувур.

На монументальное строительство — медресе, бани и т. п. — шел жженый кирпич квадратной формы. Совсем недавно на раскопках Афрасиаба, древнего городища Самарканда, археологи нашли лечь для обжига кирпича — она работала в VIII веке. Кирпичный цех располагался на площади свыше ста квадратных метров. Это говорит, что размах производства был немалым.

Глиняный дом — детище среднеазиатской земли не только потому, что он создан из ее плоти. Есть в нем складывавшаяся веками целесообразность формы, линии и материала. Под бездождным среднеазиатским небом глина, даже необожженная удивительно долговечна. Как долговечна оказалась, например, каменная соль в условиях Сахары: недавние раскопки показали, что древний город, построенный из глыб каменной соли, простоял в пустыне столетия. К тому же глина словно аккумулирует прохладу. Заходишь в дом как в тенистую рощу. А есть ли что-нибудь более необходимое человеку, когда он задыхается от жары, чем прохладная комната и глоток свежего воздуха? К глиняному дому несложно пристроить в случае необходимости и новые комнаты. Плоская крыша, где сохнут на солнце фрукты, затененный айвон — терраса вдоль стены, окна и двери, открывающиеся не на пыльную улицу, а во двор, где течет вода, вьется виноград, зеленеет чинара, где крутится хозяйка у тандыра, — все детали органичны, не случайны. Пожалуй, здесь есть над чем задуматься архитекторам, которые работают над новым обликом среднеазиатских городов...

В руках мастеров прошлого глина стала универсальным материалом. Быть может, отсутствие широкого выбора (лесом и камнем эти земли не богаты) толкало строителей на поиски новых возможностей, казалось бы, такого простого, даже примитивного, но на самом деле неисчерпаемо богатого материала. Не случайно работа с глиной породила десятки профессий. Гилкор владел всеми традициями национального зодчества, работал как архитектор, строитель и реставратор, возводя и восстанавливая глинобитные или кирпичные стены жилых домов, медресе, мечетей, бань. Ганчкор резал по ганчу (1 Ганч — среднеазиатское название вяжущего материала, который получают, обжигая природную смесь гипса и глины. Ганч употреблялся для архитектурной отделки помещений в богатых домах.), отливал ганчовые решетки и просто штукатурил. Кстати, о «просто» штукатуре ходил среди глиняных дел мастеров рассказ, как поспорили два ганчкора: чье мастерство выше? Отделывали они одну комнату. Резчик украшал резьбой стены своей половины, а штукатур работал на своей. И что же? Выиграл штукатур. Он отполировал стены так, что в них отразилась резьба, которую нанес его соперник...

Я смотрю сверху на старый Самарканд, этот глиняный памятник жилой архитектуры прошлого, и вижу, как расступаются крыши и в разрыве плоскостей — вдруг, как всплеск, как девятибалльная волна, — купол Гур-Эмира... И уже во всей панораме города то тут, то там глаз замечает купола мавзолеев, башни минаретов, порталы мечетей. Гур-Эмир, Рухабад, Регистан, Биби-Ханым, Шахи-Зинда, Ишрат-хана...

Неужели это все та же глина?

Сине-голубое мерцание купола Гур-Эмира, торжественная плоскость пештака-портала, разрезанного стрельчатой аркой, белое кружево решетки, огораживающей усыпальницу Тимуридов, обещали красоту и чудо. Пройти мимо было невозможно. Я пересекла выложенный плитами двор и остановилась возле группы мальчишек. Они молча рисовали. На тетрадные листки в клетку ложились узоры сине-бело-голубого орнамента, который, казалось, был повсюду: на куполе и стенах мавзолея, на восьмигранной призме и барабане, несущих купол, над арками, расчленяющими в два яруса плоскость фасада...

Рисовать было трудно. Взгляд нащупывал гирих (гирих — буквально «узел»; искусствоведы называют так геометрический орнамент или его исходный элемент) и потом долго не мог выбраться из сложных фигур, заполняющих сетки гирихов, из голубых строчек, из причудливых плетений между арабскими буквами. Но то ли чутье будущих художников, то ли знакомые, виденные с детства мотивы выводили мальчишек из хитросплетения узоров, который создали мастера далекого прошлого, когда ислам запрещал рисовать все живое, и фантазия художников ушла в геометрический и растительный орнаменты.

Изразцы, наборная мозаика, глазурованные плитки, шлифованный кирпич, ковровая мозаика — глина, прошедшая через руки мастеров, блистала радостью в жарком мареве самаркандского дня.

На раскопках Афрасиаба я видела вынутые из земли глиняные черепки. Они лежали на краю глубокого раскопа, тщательно очищенные, сложенные в аккуратные кучки на распластанной, присыпанной песком газете. Археологи обрадовались, когда мелькнул блестящий голубой осколок — еще один факт, еще одно подтверждение того, что культура глазурованной керамики была хорошо известна в Афрасиабе. Она переживала свои взлеты и падения, но в XV веке в Самарканде вспыхнула особенно ярко...

Под сводами Гур-Эмира было прохладно. В боковых галереях стояла плотная, ощутимая тишина, и стены — глина, обращенная в камень, — хранили ее. Вдруг гортанный сочный звук полоснул тишину. Он отразился от высоких сводов, и вся усыпальница наполнилась воркованием голубей. Ощущение торжественности и отрешенности исчезло, и, не сдерживая более дыхания, я вступила в главный зал.

Переплеты строительных лесов уходили в высоту. Фигуры реставраторов чернели под самым куполом, а стены усыпальницы уже сияли первозданным великолепием.

Широкие ленты арабских надписей. Панель из плиток зеленоватого оникса. Сталактитовый мраморный карниз. Живописные панно, подобные золототканым коврам. Рельефы из папье-маше. Стены плавно, парусами, переходили в купол. Он весь переливался золотым, синим, красным, черным орнаментами. Только кое-где виднелись темные пятна с полустершимся рисунком и темные рельефные детали — их можно было разглядеть, лишь поднявшись на самые верхние леса. По ним-то, этим полустершимся рисункам, художники и восстановили весь рисунок.

Это была долгая и трудная работа, и сейчас я видела уже ее окончание. Точнее — окончание окончания. Потому что слишком многое предшествовало росписи внутреннего купола: реставраторы работали над Гур-Эмиром с 1945 года. Еще не так давно его знаменитый купол, видный в городе отовсюду, блистающий сейчас то голубым, то серым, то сиреневым светом, походил на голову лысеющего старца: около половины облицовки его и восьмигранника уничтожило время.

Надо сказать, что искусство глазурованной керамики и облицовки зданий, достигшее в средние века наивысшего расцвета, к концу прошлого века почти заглохло. Чтобы восстановить его, нельзя было не знать, как работали мастера в конце XIV века и в XV веке, во времена Тимура и Улугбека, во времена расцвета Самарканда, когда, как символ его могущества и богатства, поднимались невиданной дотоле красоты стены мечетей, медресе, усыпальниц, мавзолеев. Одна, к примеру, деталь: техника облицовки минаретов. Как мастера добивались того, что суживающиеся кверху минареты покрывались и вверху и внизу одинаковым количеством рядов одинаковых по размерам плиток? Ведь длина окружностей у основания минарета и у вершины различна. Удалось выяснить, что мастера варьировали ширину швов.

Искусство прошлого и связанное с ним производство глазурованной керамики было возрождено уже в наше время. Для целей реставрации. Для монументального строительства. Человек, зная стекло и пластик, не хочет отказываться от глины...

Внешний купол Гур-Эмира огромен — лишь высота его двенадцать с половиной метров! С земли он не кажется громоздким, верно, оттого, что разбит на ребра. Их шестьдесят четыре. Но можно представить, каким необъятным казался он тем, кто на большой высоте, под сильным ветром и палящим солнцем восстанавливал уникальный по сложности рисунок. Положенные вновь глазурованные кирпичики трудно сейчас отличить от сохранившихся древних фрагментов. Чтобы представить смелость и скрупулезность, коих требовала эта работа, достаточно взглянуть на художников, занятых сегодня реставрацией внутреннего купола.

...Дождавшись, когда стихнет порыв ветра, мастер раскрывает книжечку с листками сусального золота, режет трепещущий листок и быстрым движением накладывает золото на покрытую лаковой краской деталь орнамента. Закладывает лапкой-кисточкой из беличьего хвоста. Художник делает это привычно и просто, он не думает о высоте, на которой работает, о шатких скрипучих лесах. Он свесил ноги в пустоту — где-то глубоко внизу остались мраморные намогильные плиты Тимуридов, подтянулся, чтобы достать кисточкой рисунок, — и еще один золотой штрих лег на свод...

Казалось бы, кто оценит идентичность рисунка, скопированного с полустершихся линий? Но в этой точности, в точности места и цвета каждого глазурованного кирпричика, ложащегося на купол, как бы материализуется время, когда жили Тимур и Улугбек и творили мастера наборной мозаики, такие, как Мухамед сын Махмуда из Исфагана, чье имя было вплетено в мозаичные украшения на входном портале мавзолея с сына Тимура.

По улицам Самарканда метался ветер. Он был сухой, жаркий и пыльный — дыхание земли, на которой стоял город. Пыль, примчавшаяся с выжженных холмов Афрасиаба, окутывала маревом улицы, тут шила яркие краски минаретов и мавзолеев, но через мгновение стены, покрытые майоликой, вспыхивали снова.

Верно, в такой миг увидел и запечатлел на полотне Петров-Водкин знаменитую Шахи-Зинду. Купола усыпальницы, желтовато-палевые, словно вырастают из желтовато-палевого холма. Голубые изразцы блеклые, как знойное небо и лицо юноши чуть темнее земли и куполов. Только его глаза, черные, живые, не затянуты дымкой зноя и пыли. Все вышло из этой земли и неразрывно с ней...

Под стенами Шахи-Зинды, в небольшим домике, пахло глиной. Она лежала, прикрытая влажной тряпкой. Крутился гончарный круг. Руки мастеров мяли еще бесформенные куски. Сохли рядами на полках блюда и игрушки. От печки-пиалы тянуло теплом. Под куполами Шахи-Зинды работали глиняных дел мастера.

Л. Чешкова, наш спец. корр.

Бразилия: штрихи к портрету

Когда заходит речь о Бразилии, трудно обойтись без традиционной формулы, утверждающей, что «Бразилия — это страна контрастов». Контрасты действительно имеются. И пожалуй, самые разительные на нашей планете. Одни граждане этой страны водят в небесах реактивные лайнеры, делают пересадки сердца и строят атомную электростанцию, другие не подозревают до сих пор о существовании колеса, письменности и добывают огонь трением деревянных палочек друг о друга. Одни граждане этой страны покупают роскошные лимузины за сорок тысяч крузейро. Другие за четыре крузейро моют их. Одни строят роскошные дворцы на Копакабане, другие живут в них. Все это верно, но всего этого мало, чтобы понять характер и заглянуть в душу бразильца. ...Однажды я остановил машину на одном из перекрестков Рио-де-Жанейро, чтобы спросить, где находится переулок Мигель Перейра. Первый же прохожий сказал, что мне следует повернуть направо. Его перебил другой, утверждавший, что мой переулок находится за углом налево. В спор вмешался третий, предложивший мне вернуться на два квартала назад. Сзади уже нетерпеливо гудели два «фольксвагена», и полицейский, подошедший поинтересоваться причиной заминки, заявил, что разыскиваемый мной переулок находится в трех кварталах впереди. Вышедший из соседней парикмахерской мастер с намыленной кисточкой в руках заметил, что проехать вперед невозможно: улица разрыта. Тогда газетчик из близлежащего киоска посоветовал мне идти пешком, заявив, что он присмотрит за машиной. Я собрался припарковать ее к обочине, но не мог этого сделать, так как ветровое стекло было закрыто двумя полуголыми негритятами, вдохновенно удаляющими с ветрового стекла несуществующую пыль. Прошло еще несколько минут, движение на улице было парализовано метров на триста в обе стороны, пока я выяснил, что переулок Мигель Перейра находится на другом конце города.

Я пал жертвой собственного легковерия, я забыл о фанатичном доброжелательстве и гостеприимстве «кариокас», как зовут жители Рио. Кариокас, вероятно, воплощают в себе наиболее характерные черты «стопроцентного бразильца». Того самого, с которым вы сталкиваетесь, ступив на землю этой доброй и щедрой страны. Который через мгновенье после знакомства тащит вас выпить с ним кофе, через полчаса приглашает к себе домой, а расставаясь, обнимает вас с сердечностью закадычного друга. Впрочем, не забывайте, что если он назначил вам деловое свидание или дружеский «междусобойчик» «ровно в полдень», то не следует понимать это приглашение буквально и появляться в условленном месте ранее половины первого: в этой стране, шумной и безалаберной, никто никуда не торопится и никто никогда не приходит вовремя.

Но когда вы встретитесь со своим новым другом, забудьте обо всех остальных делах, запланированных на этот день: дружеская беседа затянется до вечера либо до утра. Потому что нет для бразильца занятия слаще, чем задушевный разговор за кружкой пива или рюмкой лимонной водки. Из этого, впрочем, не следует делать поспешный вывод о пристрастии кариокас к спиртному: в этой стране, где бутылка водки стоит втрое, а некоторые сорта и впятеро дешевле билета в кино, за пять лет я не встретил и пяти пьяных. На последнем карнавале — шумном и буйном народном празднике, длящемся четыре дня и четыре ночи подряд, я видел всего лишь двух мертвецки пьяных граждан. Оба были американские туристы.

Невозможно в нескольких словах набросать, хотя бы эскизно, портрет рядового бразильца. Но из десятков штрихов, особенностей и деталей, рисующих его, хотелось бы выделить самые главные: дружелюбие и оптимизм. И это кажется особенно удивительным, когда вспоминаешь, как трудно живется этим людям, которые обладают удивительной и счастливой способностью хмелеть от стакана пива, веселиться на пустой желудок и прятать свои заботы и боль, свою неустроенность и отчаяние под маской веселья и беззаботности. Может быть, они великие притворщики, а может быть, великие жизнелюбы. Публикуемые в этом номере журнала очерки о Бразилии и бразильцах не могут претендовать на энциклопедический охват всех особенностей и примет, отличающих эту нацию от других. Но все же они помогут получить некоторое представление о том, что за люди бразильцы.

 

И. Фесуненко

 

 

 

Окно на Копакабану

Рио-де-Жанейро — украшение континента. Копакабана — украшение Рио-де-Жанейро. Таково непререкаемое мнение бразильцев. Это город в городе, живущий своей собственной, отличной от остальных районов жизнью.