Журнал «Вокруг Света» №05 за 1971 год

Как же появились в Сахаре изображения животных, совершенно не приспособленных к жизни в пустыне, — жирафов, бегемотов, слонов, газелей? Может быть, эти рисунки оставили случайные пришельцы? Или, быть может, исследователи открыли святилища жителей древних оазисов?

Но наскальные рисунки и фрески были зафиксированы, по сути дела, во всех районах Сахары — на севере и юге, на западе и востоке и в центре пустыни.

А это могло говорить только об одном — существовала в истории Сахары эпоха, когда она не была пустыней, и человек жил в Сахаре повсеместно.

  Древнейшие рисунки Сахары — их возраст около десяти тысяч лет — изображают главным образом одиноких крупных животных. Затем появляются композиции; наиболее часто среди них встречаются огромные стада животных, идущих гуськом. (Надо сказать, что смысл подобной композиции до сих пор не совсем ясен. Загадочно и то, с каким постоянством ее воспроизводили на скалах художники не только цветущей Сахары, но и их современники, жившие на территории Франции, Испании, Италии, Скандинавии, Карелии.) В это время человек Сахары был охотником и собирателем диких злаков. На каменных полотнах того времени живут, сражаются и погибают от стрел и копий, защищают свое потомство от хищников слоны и леопарды, антилопы и страусы. Сахара, отраженная на фресках этого времени, — это цветущая, плодородная страна, покрытая высокой и сочной травой, зелеными густыми лесами, с полноводными озерами и реками, где привольно было жить и всевозможному зверью, и рыбе, и птице. Этот период — исследователи назвали его периодом Древнего Буйвола — длился несколько десятков веков: с VIII по IV тысячелетие до нашей эры.

Начиная примерно с XXXV века до нашей эры сюжеты наскальных фресок несколько меняются. В это время, по-видимому, в Сахаре появляются первые скотоводческие племена.

Художники-скотоводы оставили наибольшее количество рисунков. Они переняли и усовершенствовали и технику, и традиции своих предшественников — охотников. Но сюжеты композиций меняются — на скалах появляются стада уже домашних животных, сопровождаемые пастухами. Часто встречаются изображения повседневной жизни человека: семья, расположившаяся в конусообразной хижине, женщины, растирающие зерна в каменных зернотерках. Художник-скотовод как бы подчеркивал свое богатство, свою власть над животными — коровы и быки его тучны, а стада безропотно послушны его пастушьему посоху.

Но вот где-то в середине второго тысячелетия до нашей эры на скалах появляются очертания колесниц, запряженных лошадьми. Изображение лошади на скалах Сахары прослеживается вплоть до II века нашей эры. А потом главным действующим лицом в изображениях животного мира уже становится верблюд.

В это время палитра художника Сахары становится более строгой. Краски «зеленого рая» Сахары тускнеют — исчезают пастбища и леса, пересыхают озера и реки, все меньше и меньше становится зверей и птиц, все труднее и труднее становится прокормить стада. И может быть, художники Сахары инстинктивно улавливали эти незаметные на протяжении человеческой жизни изменения мира, уже самой формой рисунка как бы рассказывали о надвигающейся катастрофе, перед которой человек был бессилен. Новые животные, появившиеся в Сахаре, — сначала лошадь, а затем и верблюд — стали для него словно бы символом этих изменений — он изображает их схематично, жестко. Да и самого себя он начинает рисовать уже не властелином стад, но лишь обозначает свое присутствие в этом изменяющемся мире. Фигуры верблюда и человека в последний период существования наскального искусства Сахары превращаются в некий иероглиф. Сахара стала пустыней.

Тщательный анализ изменений в стиле рисунков и их содержания позволил представить мир, окружавший древнего художника, а вместе с тем и очертить путь отступления человека перед песками. Вначале, видимо, пустыней стали западные и восточные равнины, и оттуда пески начали продвижение к центральным горным массивам. На юге человек уходил от песков через горы Аир и Адрар Ифорас, на востоке — через перевалы Джебель Уэнат к нильской долине.

Фрески, естественно, не могут дать точный ответ, почему Сахара стала пустыней, но они подсказали одну весьма интересную гипотезу.

Дело в том, считают некоторые исследователи, что именно обилие крупного рогатого домашнего скота — а, судя по фрескам, в это время по будущей пустыне бродили действительно огромные стада — привело в конце неолита к уничтожению растительного покрова Сахары, что, в свою очередь, ускорило наступление песков.

Никто не сомневается ныне в том, что дважды Сахара обводнялась, покрывалась зеленью и превращалась в цветущий, полный жизни край... Трудно определить, сколь длительны были эти зеленые периоды в жизни Сахары. Еще труднее объяснить, почему они наступали и почему Сахара в конце концов вновь становилась Сахарой — черно-желтой, почти безжизненной... Все было довольно просто, пока ученые объясняли феномен Сахары влиянием ледникового периода на ее климат: ледники, дескать, принесли влагу в Сахару. Это отнюдь не исключается, но сейчас мы говорим о послеледниковом периоде, когда климатические условия оставались практически неизменными. Есть гипотеза, что зеленую Сахару превратили в пустыню травоядные животные — и дикие, и одомашненные человеком: они будто бы — а неумеренная потрава действительно ведет к смене и в конечном итоге к оскудению растительности — уничтожили всю растительность, и Сахара стала пустыней. В разных районах Сахары исследователям неоднократно встречались изображения колесниц. Анри Лот, тщательно исследовав все эти изображения, пришел к выводу: колесницы на скалах как бы отмечают путь какого-то народа через Сахару к Нигеру. Анри Лот считает, что этими племенами были легендарные «народы Моря», среди которых, по-видимому, были этруски, нападавшие в XII—XIII веках до н. э. на Египет, и древние ливийцы. Но Лот на этом выводе не остановился. Он считает, что этот древний путь не забывался в течение тысячелетия. Плиний писал, что римский полководец Корнелий Бальба в 19 году до нашей эры совершил триумфальный поход в Африку, захватив Киренаику и часть территории современного Алжира. Плиний упоминает также, что полководцу пришлось преодолеть несколько рек, среди которых была одна с названием Дазибари. Но и в наши дни некоторые племена, живущие по берегам Нигера, называют эту реку «Да Иза Бари», что означает «Большая река людей Да». Неужели римляне в I веке до нашей эры достигли Нигера? Плиний довольно подробно называет те места, где проходил Корнелий Бальба. И лингвистический анализ показал, что большинство этих названий можно считать идентичными современным географическим обозначениям тех мест, где... исследователями были зафиксированы изображения колесниц. Именно ливийцы вели римлян, заключает свои исследования Лот. В. Ильин

Помпеи в песках...

Два столетия этот город называли «миражем в истории Сахары». Его описывали древние летописцы, описывали столь конкретно и четко, что, казалось бы, можно без труда указать место, где стоял этот город, который называли Авдагост.

Арабский географ из Кордовы, живший в XI веке, Убайда Абдулла аль-Бакри писал в своем «Географическом описании известного нам мира»: «Авдагост — красивейший город с большой мечетью и медресе в центре. Люди живут там в роскоши и спокойствии. Из арабских стран караваны доставляют туда финики и сушеный виноград, из других далеких стран — мед. Богатые горожане и князья едят хлеб из пшеницы, которую выращивают их черные рабы. Землю они обрабатывают мотыгой и поливают водой из кожаных ведер... За покупки там расплачиваются золотым песком...» В другом месте аль-Бакри пишет, что Авдагост стоит в сорока днях пути от Тамалдата на юг.

Известно, что древний Тамалдат стоял на месте нынешнего небольшого селения Тамулд-Вака, на юго-востоке Марокко. А так как скорости на караванных верблюжьих дорогах остались неизменными с тех времен, то легко высчитать, где именно находился Авдагост — в 1200 километрах к югу от Тамулд-Вака.

Но если отложить это расстояние на карте, карандаш уткнется в то место, что называют «адом Аукеры», — зловещую пустыню в пустыне, которую обходят стороной даже племена местных кочевников.

Авдагост, быть может, до сих пор оставался бы миражем истории, если бы... не дикие голуби.

Несколько лет назад археологи, занимающиеся исследованием древних поселений Сахары, обнаружили записки кавалерийского офицера французской колониальной армии, в которых говорилось, что между скалистыми массивами Ркиз и Аффоле он видел древние развалины. Скалы Ркиз и Аффоле находятся как раз около кромки «ада Аукера», и археологи срочно снаряжают туда экспедицию. Экспедиция прибывает на место и действительно находит древние руины. Но руины XIV века, тогда как Авдагост, судя по сообщениям хроник, был разрушен в XI веке.

Все же интуиция подсказала исследователям, что Авдагост должен быть где-то здесь, рядом. Начались разведочные работы. И вот один из отрядов экспедиции, проходя древней караванной дорогой, наткнулся на огромные гнездовья диких голубей. И тут кто-то из членов отряда вспомнил слова аль-Бакри о том, что в одном дне пути к северу от Авдагоста видел он множество голубей.

Исследователи отложили на карте 30 километров — длину караванного перехода — на юг от голубиных гнездовий. После нескольких месяцев упорных поисков под многометровыми песчаными барханами долины, зажатой с двух сторон скалами Ркиз и Аффоле. исследователи увидели руины сгоревшего города...

Шестой век нашей эры. Города еще нет. Но там, где он возникнет несколько веков спустя, уже пересекаются караванные тропы. Тысячи кочевников приходят сюда после дальних странствий по Сахаре. Это берберы-санхаджа. Они разбивают свои шатры, живут два-три месяца, затем снова уходят, но на их место прибывают другие — долина никогда не пустует. Среди шатров видны и редкие хижины оседлых земледельцев. Здесь вдоволь воды и пищи для человека, корма для скота. Санхаджа считают себя полновластными хозяевами этих мест: по неписаным законам Сахары племена кочевников — хозяева всех тех земель, где они раскидывают свои шатры. И не только земель. Они распоряжаются и судьбой людей, населяющих оазисы на их земле. Скотоводы-кочевники и оседлые земледельцы — два противоположных полюса чрезвычайно устойчивой структуры странного сахарского общества, существовавшего не один десяток веков. Что заставляет кочевника совершать вечное движение по пустыне? Это потребность в воде, корме для скота и, наконец, в соли. Солью он снабжает оазисы, взамен оазис дает кочевнику воду, финики, овощи, хлеб. Кроме того, кочевник защищает земледельца от нападения грабителей. Вот почему он, этот сеньор пустыни, пользуется правом властелина по отношению ко всем, кто живет на его земле.

...Конец восьмого века. К этому времени относятся первые сведения об Авдагосте, содержащиеся в трудах древнеарабских ученых. Городом управлял верховный вождь кочевников-санхаджа Тин-Ярутан. В шатрах и глиняных хижинах жили скитальцы-кочевники и оседлые земледельцы. Каменные дома принадлежали арабским торговцам из северных городов Африки.

Однажды, сообщают древнеарабские историки, Тин-Ярутан разгромил большое войско пришельцев, у которых было немало сторонников в самом городе. Кто же были эти союзники нападавших? Вероятно, купцы. Между ними и берберами-санхаджа была та пропасть, которая разделяет бедность и богатство, горделивую откровенность, широту души жителя пустыни и мелкую расчетливость купца. Купцы быстро богатели, обособляясь в касту имущих, касту, жившую в роскоши и... презираемую: хозяевами города все еще оставались кочевники.

В конце X века Авдагост вырос в большой город; взметнулись в небо минареты мечетей, новые дома выстроились среди пальм. На тысячи километров вокруг не было равного ему по красоте и величию. Из летописей известно, что к этому времени в купеческом сословии города появляется немало берберов. Их называют зенетами. Они приходят в Авдагост из городов северо-западной части Африки: Сигилмазы, Марракеша, Несрата, Загоры, Тамгрута, где господствует ислам. Зенеты и арабы Авдагоста исповедуют единую веру, но они тем не менее враждебны друг другу. В свою очередь, кочевники-санхаджа, которые по-прежнему поставляют сахарскую соль в Авдагост, ненавидят и тех и других.

В X веке в Арабском халифате — огромной и чрезвычайно пестрой по населению империи, простиравшейся от Индии до берегов Атлантики, — выделяется династия Фатимидов. Утвердившись в Кайруане (городе на территории нынешнего Туниса), они вскоре объединили под своим господством несколько эмиратов Северной Африки. Фатимиды нуждались прежде всего в золоте, и слава Авдагоста не могла не привлечь их внимания. Скорее всего и купцы Авдагоста решили, что покровительство Фатимидов более надежно, нежели берберов-санхаджа. Так золото Авдагоста потекло в казну властителей Кайруана.

Купцы, однако, просчитались в выборе новых покровителей. Их судьба, как и судьба самого Авдагоста, была решена теми событиями, что разыгрались на северо-западе Африки. Там, где теперь лежат земли Марокко, в укрепленных монастырях воинствующие монахи-берберы собирали силы, готовясь захватить власть в халифате. По названию этих монастырей — аль-мурабитун — монахов стали называть альморавидами. Выйдя из монастырей, они свергли с престола арабского эмира и основали первую берберскую династию. Среди тех, кого альморавиды считали своими врагами, зенеты Авдагоста были особенно ненавистны.

...Военная армада альморавидов катилась сквозь пустыню, догоняя торговые караваны и расправляясь с ними, чтобы никто не смог предупредить город о приближающейся опасности. Завоеватели не блуждали по Сахаре, а шли самым прямым и коротким путем, их кони не страдали от жажды — от источника к источнику их вели кочевники-санхаджа.

И в один из дней 1054 года передовые отряды альморавидов увидели вдали минареты Авдагоста — беспечный город утопал в ажурном кружеве храмов и зелени пальм. Всадники, не останавливаясь, обгоняя друг друга, ринулись на город. Его жители, захваченные врасплох, не смогли оказать никакого организованного сопротивления. Короткие схватки возле домов, стоны умирающих, мольбы о пощаде, вопли женщин и плач детей — до вечера беспомощное эхо металось среди окрестных скал и стихало в безответной пустыне.

Наутро альморавиды ушли на юг. А вскоре пески Сахары, пески забвения, на тысячу лет покрыли желтым саваном то, что лишь вчера было полным жизни. Город растаял, как тает мираж пустыни, и вскоре исчез из текстов историков и из памяти людей.

Еще несколько веков в долине между Ркизом и Аффоле маячили шатры кочевников, но пришло время, когда и они исчезли: с веками водоносный слой опускался все ниже и ниже. Некогда обильная влагой долина стала сухой, и ничто больше не манило туда скитальцев пустыни.

Восстановленная история Авдагоста показывает, что нынешняя Мавритания была в период раннего средневековья оживленным перекрестком, где соприкасались судьбы народов Черной Африки и северной части континента. По мавританской земле проходила важная торговая артерия, питавшая золотом рынки Магриба и Европы. История Авдагоста проливает также свет на один из главных источников могущества Фатимидов, бывших долгое время властелинами арабского мира.

В. Снеговский

Соляные города

В пределах Республики Мали, на берегу Нигера, стоит город Мопти. В центре его огромная мечеть с ракетообразными заточенными минаретами, но знаменит город не архитектурой, а речным портом и базаром: в Мопти прибывают товары из пустыни, и в пустыню Мопти отправляет продукцию саванны. Прогуливаясь однажды вечером по берегу, я обратил внимание на двухпалубную пирогу, возле которой суетились грузчики. Они взваливали себе на спины тонкие метровые плиты матово-серого цвета и, поддерживая их руками снизу, уносили наверх. На берегу плиты укладывали в тележку и увозили в амбар. Я не сразу сообразил, что это соль, знаменитая сахарская соль, матовая от примеси пустынной пыли. — Тауденни? — спросил я у малийца, ведавшего учетом плит. — Тауденни, — кивнул он... Наверное, мы никогда не узнаем, как назывались соляные копи, поставлявшие соль в средневековый Авдагост. Но без таких вот матово-серых плит никогда бы не достиг Авдагост своего могущества и своей славы. Соль привозили кочевники из глубины пустыни, в Авдагосте формировались караваны, плиты вьючились на верблюдов, и караваны уходили на юг, в суданские страны. Там на соль выменивались рабы, там за соль платили золотым песком и зерном. С гибелью Авдагоста прекратили свое существование и питавшие его соляные копи. Но появились новые — копи Тауденни, в частности. Соль кормила города пустынь, соль способствовала появлению новых городов. Торговля солью пережила не только многие, ныне исчезнувшие города, но и средневековые империи Мали и Гану. Теперь за соль не платят золотым песком и тем более рабами. Но каждый год, веской и осенью, караваны верблюдов с сахарской солью все так же уходят на юг, к Нигеру. Сахарская соль по-прежнему высоко в цене у обитателей республик Мали и Ганы, а жители Сахары по-прежнему нуждаются в зерне.

Пришли и поселились...

К миражу в Сахаре привыкаешь быстро. Единственно, не очень понимаешь, что же есть в самом деле, а что только примерещилось. Вот озеро и одинокая пальма на берегу — как их прикажете понимать? Справляюсь по карте: здесь начинается долина Мзаб, и никакие озера на ней не обозначены. А откуда же вода там, впереди по дороге? Ведь дождей здесь не было года полтора, и каждая капля, я знаю, у местных жителей на счету. Подъезжаем ближе — сухой, выжженный солнцем асфальт. А озеро как будто переместилось дальше. Это кажется символикой — погоня за водой, словно погоня за счастьем, призрачна... Поэтому и следующее явление, возникающее за окном, воспринимаешь с недоверием. Это город; он окружен глухой стеной с полукруглыми башнями; над ними громоздятся вверх плоские прямоугольники домов; а на верхушке этой пирамиды торчит квадратный минарет. Город появляется, чтобы тут же исчезнуть. Правда, ненадолго. Он только поменял местоположение — был справа, а теперь стал слева: точно такая же игрушечная пирамидка, увенчанная квадратным минаретом. И пальмовая роща.

Минутная пауза, и снова, на сей раз впереди, — пальмовая роща и над нею та же игрушечная пирамидка, обнесенная крепостной стеной с полукруглыми башнями, и т. д. Теперь я уже знаю наверняка — это не мираж. Воображение ведь наделяет миражи все новыми подробностями, а эти города одинаковы. Им и полагается быть таковыми. По истории.

Вот она, эта история. В VIII веке н. э. в среде мусульман возникло своеобразное течение хариджитов (в переводе — «выходцев»), основавших секту ибадитов — по имени своего главы Абдаллаха ибн-Ибада. Ибадиты возражали против ряда догм ислама и провозгласили свои законы — демократические выборы халифа (а не передача ему престола по наследству), единобрачие и строгость нравов. Как всякие еретики, они были изгнаны. После долгих скитаний ибадиты осели здесь, в самых сухих и бесплодных местах северной кромки Сахары, где давно уже вся вода скрылась под землей. Название этих мест — долина Мзаб.

Старинное поверье гласит: когда хариджиты в отчаянии уже были готовы отступить перед жестокой бездушностью пустыни, из каменной пещеры появилась прекрасная женщина Дая и указала им, где искать воду. Легенда, как ей и положено быть, очень красива. В действительности девять веков уже, не давая себе отдыха ни на день, вытаскивают поселенцы воду кожаными бурдюками из глубоких — до семидесяти метров — колодцев.

Напомню: мозабиты (так стали звать местных обитателей) таскают воду из своих трех тысяч колодцев уже девять веков.

Вокруг колодцев мозабиты построили Пентаполис, то есть Пятигородье, состоящее из старейшего города Эль-Атефа, Мелики (что означает по-арабски «королева»), старого города Бени-Изгена, крепости Бу-Нура и центра Мзаба — Гардаи, в названии которого звучит имя легендарной красавицы Дай. Все эти города похожи друг на друга как две капли воды. Хотя, наверное, мозабит возразил бы: капли воды непохожи...

Мы входим в Гардаю. До недавних пор ворота пяти городов не открывались для чужеземцев, жители строго оберегали свое ортодоксальное пуританство, свои законы. Да и сейчас огромные ворота в крепостных стенах непременно запирают на ночь. Верность традициям и обычаям предков свято соблюдается здесь до сих пор.

В отличие от других сахарских жителей — воинственных туарегов, шауйя или зуавов — мозабиты всегда были самыми мирными людьми пустыни. Устоев Мзаба не могли нарушить ни арабские кочевники, ни турки, ни французы.

Напомню: девять веков назад были выработаны законы, регулирующие каждый шаг мозабита, от рождения до смерти.

Как и в каждом оазисе Сахары, центральное место в Гардае занимает базарная площадь, по-арабски — «сук», большое ровное пространство, окруженное аркадой. Но если во всех оазисах базары шумны и крикливы, то в Мзабе он выглядит как-то таинственно. Старики в длинных белых гандурах тихо шепчутся между собой. Никакой суеты. И движения этой пестрой массы людей кажутся странно замедленными.

Мозабиты до удивления похожи друг на друга. Впрочем, удивляться особенно нечему. Этот маленький сахарский народ, насчитывающий примерно двадцать пять тысяч человек, представляет собой своеобразный этнический остров. Уже много веков назад мозабиты исчерпали возможности земли: она родит ровно столько, сколько в ней воды. Вот почему «лишние рты», главным образом мальчиков в возрасте двенадцати-тринадцати лет, отправляли жить на север, в Белую Африку, или на юг — в Черную. Однако в 1345 году главой мозабитской общины был издан эдикт, согласно которому уехавший мозабит обязан был непременно вернуться домой, чтобы взять себе жену (напомню: у хариджитов единобрачие). Естественно, что за минувшие полтысячелетия все мозабиты успели породниться друг с другом, так что сходство лиц — не только кажущееся.

Правоверный хариджит перед смертью обязан был возвратиться домой. Или же, если смерть заставала его на чужбине, прах его перевозился в пески под стены Пятигородья.

Торговля — основное занятие мозабитов. И связь со всем остальным миром тоже одна — торговая. Торгуют буквально всем — от берберских глиняных кувшинов до... тульских самоваров. Да, это очень странно, но посреди площади стоит несколько самых настоящих самоваров. И еще несколько в магазинчике напротив. Не сдержав любопытства, я иду к продавцу, говорю, что я из Советского Союза и что меня, естественно, очень интересует, откуда посреди Сахары взялись тульские самовары. Продавец сдержанно улыбается: «Сейчас, мадам, все русское чрезвычайно популярно. Я коммерсант, мадам, и подумал, что подобная вещь может приносить выгоду. Я уже продал несколько самоваров для одной чайной». — «Для чего?» — переспрашиваю я. «Для чайной, мадам. Ведь это тоже экзотика: «Русская чайная» в песках Сахары. Мне кажется, туристам это будет очень приятно. Не так ли?» — «Да, конечно, но откуда все-таки самовары?» — «О, это тайна коммерции, мадам».

Напрасно я стала расспрашивать так напрямик, надо было попытаться найти подход. Остается догадываться. Не исключаю, что местными ремесленниками налажено собственное производство самоваров по тульскому образцу. О, они такие умелые, эти местные умельцы. Во всех музеях знают о мозабитах-чеканщиках, мастерах орнамента, медниках.

А ковры Мзаба! Знатоки, объездившие всю страну, чаще всего покупают ковры именно здесь. А ювелирные изделия из меди, латуни, серебра, золота! Их делают в Мзабе на все вкусы и финансовые возможности.

Города мозабитов выглядят много зажиточнее других; или, быть может, это кажется из-за величественной размерности их жизни? Особая деликатность в отношениях. Старики при встрече обязательно дважды «целуются», прикасаясь друг к другу щеками. Старик мозабит с ребенком на руках: морщинистые руки старика перебирают волосики ребенка с такой нежностью, слезящиеся и уже плохо видящие глаза сияют такой любовью, что понимаешь — перед тобой выражение необыкновенного чадолюбия. Общинный строй накладывает, разумеется, печать на характер людей. Но с другой стороны — без помощи «мира», как говорили в старину, человек ни за что не смог бы выжить в скалистой пустыне.

Напомню: девять веков они слаженно и ежедневно качают воду.

Вот издалека послышалось тихое завывание, потом громче, громче. Идущий навстречу мозабит охотно поясняет: «Начинается сирокко...» Нельзя сказать, чтобы это слово действовало ободряюще. Иногда думают, что сирокко — это ветер. Но ветер — это движение воздуха, а во время сирокко движется песок. При этом он свистит и грохочет, тучей закрывает небо, забивается в рот и уши. Каким-то чудом песок проходит сквозь глухие стены. Странное состояние — сидишь в помещении, и двери закрыты, и окна, если они вообще есть, наглухо закрыты плотными жалюзи, но чувствуешь, как голову, стол, ковер покрывает тончайший слой песка.

Самое страшное — что он начинает заносить колодцы и основания пальм. Эти пальмы хитро спрятаны в низинах, куда нещедро льют воду. Дождавшись наступления ночи, когда сирокко стихнет, мозабиты с факелами и корзинами вереницей отправляются к своим пальмам, чтобы откинуть песок. Правда, сирокко может продолжаться и двое и трое суток. Тогда и у оснований пальм, и над укрытыми шкурой колодцами появляются песчаные холмы. Все мозабиты, от мала до велика, выходят откапывать свои колодцы и вновь вытаскивать наверх воду. Такова уж их жизнь.

Мне вспомнилась короткая арабская басня, которую рассказал Карл Маркс в письме из Алжира дочери Лауре:

«Некий перевозчик держал наготове в бурной реке маленький челн. Желая перебраться на противоположный берег, в него садится философ. Происходит следующий диалог:

Философ: Перевозчик, ты знаешь историю?

Перевозчик: Нет!

Философ: В таком случае ты потерял половину жизни!

И вновь спрашивает философ: Изучал ли ты математику?

Перевозчик: Нет!

Философ: В таком случае ты потерял половину своей жизни!

Едва философ успел произнести это, как ветер опрокинул челн, и оба, и философ и перевозчик, оказались в воде; и тут кричит перевозчик: Ты умеешь плавать?

Философ: Нет!

Перевозчик: Тогда твоя жизнь потеряна вся целиком.

Эта басня вызовет у тебя некоторые симпатии к арабам».

К мозабитам эта притча имеет прямое отношение. Будничные навыки, которыми вполне можно пренебречь в других местах, здесь — вопрос выживания, вопрос жизни.

Т. Путинцева, кандидат искусствоведения

Оазисы

Точно датировать время появления человека в Сахаре пока, пожалуй, невозможно. Трудно ответить и на такой вопрос: «зеленую» или «желтую» Сахару заселил далекий предок современных североафриканцев?.. Важно, однако, другое: без развитого скотоводства, без культуры орошаемого земледелия человек — и это безусловно — не мог заселить пустыню. Если иметь в виду миллионолетнюю историю человека, то пустыни скорее всего следует отнести к регионам земного шара, освоенным человеком в последнюю очередь. Но вот что любопытно:

древнейшие цивилизации (египетская, в частности) возникли в пустынных областях планеты;

разрозненные племена впервые объединились в народы в пустынях (египтяне, шумеры, ассирийцы и т. п.);

в пустынях человек впервые перестал только приспосабливаться к природной обстановке, а начал приспосабливать к своим нуждам природу, создавать оазисы; в пустынях человек начал накапливать опыт по управлению природной стихией. И не случайно история современных оазисов уходит в глубокую древность: только опыт, переходящий от поколения к поколению, мог обеспечить относительно благополучное существование жителей оазисов, в том числе и оазиса Мзаб, о котором рассказано в очерке Т. Путинцевой. Уже в наше время в Сахаре появился принципиально новый тип оазисов — нефтяные оазисы. Их история порой драматична и всегда поучительна, а проблемы, с которыми сталкивается человек, попадающий в такой оазис, сложны и многообразны, они не всегда связаны с природой. Нефтяные оазисы Сахары привлекли внимание всего мира — и доброжелательное внимание, и не очень доброжелательное. Судьба этих оазисов, созданных вокруг буровых вышек, зависит от молодых североафрнканских государств. Но судьба и этих оазисов, выросших на нефти, как и судьба всей жизни в Сахаре, тоже зависит от воды. Современная техника способна поднять воду с любой глубины. Весь вопрос в ином: станет ли эта вода для жителей новых оазисов источником новой жизни в Сахаре.

Голубой караван

На юге Марокко, у самого подножья Атласских гор, просторно раскинулся красно-глиняный Марракеш. В прошлом столица могущественной династии Альморавидов, а ныне торговый центр, всесахарская ярмарка, где пересекаются пролегшие через пустыню тропы кочевников. Кочевники пригоняют в Марракеш на продажу верблюдов, а покупают ткани, сахар, соль, крупу, финики, домашнюю утварь.

Я работал корреспондентом в Марокко и часто бывал в Марракеше. Часами бродил я по городу, переходя с базара на базар. Базары различаются не только тем, что на них продают, но и тем беспрерывным действом, без которого базар не базар, а просто магазин. На верблюжьем, скажем, вы не увидите змей — верблюды их боятся, шарахаются в стороны и плюются; здесь можно зато посмотреть на танцоров или фокусников, заклинателей же ищите где-нибудь в рядах медников или гончаров... Как-то раз, переходя с одного базара на другой, я очутился на центральной площади города — Джамиа аль-Фна. На площади было людно, но взгляд мой сразу же остановился на живописной группе бородатых мужчин, облаченных в темно-синие рубахи до пят, с иссиня-фиолетовыми чалмами на головах. Их лица и руки отливали той же синевой. Я пригляделся внимательнее — нет, обмана зрения быть не могло. Наверняка это те самые «голубые люди» Сахары, о которых мне столько приходилось слышать.

«Голубые люди» казались мне одним из самых таинственных народов великой пустыни. Живут они небольшими кланами по сорок шестьдесят человек, беспрестанно кочуя среди песков и скал, забираясь в самые труднодоступные уголки, куда не проехать даже на специально оборудованной автомашине, не приземлиться на самолете. Вечные странники носят, никогда не снимая, темно-синюю одежду и чалму, которой укутывают не только голову, но и лицо. Ткань, окрашенная индиго, линяет, оставляя на коже голубоватый оттенок. Окраска кожи становится прочной потому, что «голубые люди» не употребляют воду для умывания. В пустыне ее заменяет песок. Даже когда воды хватает, по традиции омовение совершают песком, а он, понятно, не смывает въевшуюся в поры синюю краску, а, наоборот, втирает ее в кожу. С годами тело становится голубоватым, а у стариков даже темно-синим с чернильным отливом. Кочевники искренне верят, что синяя краска индиго предохраняет кожу от жестокого солнца и защищает от инфекций.

Я спросил «голубых людей», можно ли мне сфотографировать их. Кочевники не возражали. Разговорившись с ними, я заметил, что их арабский язык отличается от речи оседлых марокканцев, зато весьма близок к классическому языку корана. Я сказал им об этом. Слова мои были приятны «голубым людям», и они дружелюбно отвечали на мои вопросы. Я спросил, где их стоянка. «Пойдем с нами», — отвечал старший из них.

Мы вышли к руслу пересохшей речки, обошли расставленные в ложбине речного русла палатки и остановились возле темно-коричневого шатра, выделявшегося среди прочих своими габаритами. Из проема, служащего и дверью и окном, вышел высокий старик, лицо и руки которого были такого цвета, словно их только что окунули в густую синьку. Я понял, что это предводитель племени, и почтительно поздоровался. Добрых четверть часа мы расспрашивали друг друга о здоровье, ожидаемой погоде, о самочувствии неведомых мне детей, троюродных братьев, об их верблюдах, их богатстве. Таков здешний протокол. Согласно этому протоколу можно справиться о здоровье всех родственников, нельзя лишь интересоваться женой кочевника — такой интерес может быть истолкован превратно...

Вождя звали Бен Моктар. Он распахнул пошире вход в шатер и хлопнул в ладоши. Две женщины, словно они дожидались условного знака, тут же появились из темноты шатра, молча поставили на устланный коврами пол белый эмалированный таз с дымящимся кус-кусом: сваренной на пару кашей с мясом.

Когда мы наелись и напились очень сладкого зеленого чаю с мятой, Бен Моктар раскурил трубку. Из-за полога, разделявшего шатер надвое, слышались приглушенные женские голоса: женщины доедали то, что осталось после мужчин.

Я спросил Бен Моктара, куда он намерен вести караван из Марракеша. Оказалось, что уже завтра они отправляются в район Гулимина, а оттуда через Варза-зат и Махмид в Мавританию. Нам было по пути — у меня были свои дела в Варзазате. Бен Моктар согласился взять меня с собой. «Только одеться для путешествия, — сказал Бен Моктар, — надо подобающе». И я облачился в синюю просторную рубаху до пят — дурраа, и сам Бен Моктар обвязал мне голову лиловой чалмой — шешей.

Верблюжий рынок

Наш караван отправился в путь на заре. Верблюды шли гуськом, размеренным энергичным шагом.

Одногорбый африканский верблюд-дромадер — невероятно упрямое животное, капризное и норовистое. Он никогда не проявляет к человеку той привязанности, какая вырабатывается, скажем, у лошадей. Лежащий верблюд поднимается в полном смысле из-под палки, упрямясь, огрызаясь. Особенно строптивы верблюдицы — доят их, например, стреноженными трое мужчин.

Но как бы ни проявлял свою неприязнь к человеку верблюд, кочевник не может обойтись без него. Ведь у него нет иного богатства, кроме верблюдов. Верблюд — источник жизни кочевых племен, причина их извечных скитаний. Весь смысл многомесячных переходов состоит в том, чтобы найти для верблюжьего стада новое пастбище и воду, чтобы выгодно продать взрослых верблюдов и купить молодняк, который снова надо перегонять по сахарским дюнам в поисках чахлых колючек и затерянной в песках воды...

Из верблюжьей шерсти делают плотную ткань для палаток. Жирное молоко верблюдиц идет на приготовление масла. Даже верблюжья моча находит множество применений в обиходе (кочевники считают ее универсальным лекарством), а высушенный помет служит топливом.

Городишко Гулимин, куда двигался наш караван, знаменит своими верблюжьими рынками. Сюда гонят стада верблюдов кочевые племена, не знающие ни паспортов с въездными визами, ни границ. Верблюдов покупают марокканские и мавританские воинские части: никакой вездеход не заменит в песках «корабля пустыни». Покупают крестьяне-пахари, чтобы запрячь верблюда в соху. А оборотистые купцы покупают их, чтобы перегнать в другую страну и там выгодно перепродать.

Торговля верблюдами — главное занятие Гулимина, пыльного, насквозь продуваемого песчаными бурями. Когда к концу второго дня мы добрались до города, торг на рыночной площади, шел вовсю. Верблюдов согнали, наверное, тысяч пять, не меньше, но покупатели каким-то образом ухитрялись быстро найти какое-то одно нужное им животное. Облюбовав дромадера, покупатель начинал долгую и упорную торговлю. Дискуссия о цене может длиться часами, может быть отложена и на следующий день. Когда сделка совершена, новый хозяин ловко пропускает конец веревки через ноздрю верблюда и ведет его за собой.

В тот день мы закупили около пятидесяти молодых тонконогих верблюдов, согнали их в стадо, и наш пополнившийся караван, не мешкая, снова взял курс на юг — в самое сахарское пекло, откуда, как из раскаленной печи, полыхало жаром.

Аристократы и вассалы

Туареги-кочевники называют себя «имохаг», что значит «свободные». Привилегия «свободного» — носить покрывало — «литам» и синий плащ — «ган-дурах». Только он имел право разводить верблюдов и ездить на них. Своих вассалов — оседлых жителей оазисов — туареги называли «келль улли» — «овечьи люди», даже если те и не разводили овец, а выращивали просо, пшеницу или делали глиняную посуду. Вассалы платили своим хозяевам ежегодную дань зерном и скотом, те же обязаны были защищать их от набегов других кочевников. Население оазисов тем не менее жило в вечном страхе: обычно «покровители» отбирали урожай, оставляя своим вассалам столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду. Да и другие кочевники могли угнать людей в рабство. Молодые независимые государства взяли на себя охрану мирных жителей. Понятно, что могущество кочевых аристократических родов пошло на убыль. Жизнь поставила гордого кочевника перед необходимостью искать себе в окружающем мире новое место. Но среди тех, кто уже сменил традиционные одежды на простое платье рабочего нефтяных промыслов или шофера, преобладают оседлые люди. Единственная же профессия, которую «аристократы пустыни» признали достойной себя, — это служба «мехариста», верхового полицейского на верблюде. Пустыня консервативна. Сахара пока еще мало изменилась, и как следствие — мало изменился характер ее людей. Когда оборванный «аристократ» приходит в автомастерскую своего «вассала», тот немедленно прекращает работу и стелет на пол ковер...

Будни

Табуретка верблюжьего седла то откидывает неопытного седока назад, то клонит вперед. К этому нужно привыкнуть. Это нелегкое дело — стать кочевником, ведь кочевники чувствуют себя на верблюде, пожалуй, уверенней, чем на земле. Землю и все, что связано с земледелием, они отвергают и презирают. Даже глиняной плошки не встретишь в шатре кочевника — только металлическая и деревянная посуда.

Со стороны кажется, что верблюд идет плавным, размеренным шагом. Но когда сидишь в жестко укрепленном на самом горбу седле, то чувствуешь на себе малейший пригорок. Со временем мне удалось выработать хоть какое-то устойчивое положение на постоянно колыхающемся гребне верблюжьей спины. Но первые дни! Чего они мне только стоили! У меня едва хватало сил сойти на твердую землю, а наутро снова карабкаешься на горб, снова раскачиваешься под убийственным солнцем.

Переход до Варзазата занял восемь дней. Для кочевников это не то что нормальный по протяженности путь, это просто жизнь, нормальная и, может, даже более уютная в сравнении с гамом и неразберихой городского привала. Для меня эти восемь дней слились в одно целое из жары, песка и выматывающей тряски. Лишь холод ночей перемежал похожие один на другой дни, и считать можно было только ночи.