Журнал «Вокруг Света» №05 за 1971 год

Тогда, в первый день, Вяйно повел меня в Домскую церковь. Петляя по улочкам, он трогательно рассказывал о каждой, а я понимал, что это Его город. Счастье, что он говорил по-русски. Мне нравился и нравится до сих пор его акцент, от которого привычные русские слова становились более выпуклыми, иногда неожиданно точными, а в названиях площадей, церквей и улиц было что-то романтическое, далекое, но неожиданно реальное.

— Сад Датского короля. Это улица «Короткая нога». А в этом домике с завешанными окнами есть свое штатное привидение.

В церкви к нам подошел старый, неопрятно одетый человек с огрызком погасшей трубки во рту. Вяйно с гордостью шепнул мне: «Это здешний сторож и мой друг». Я, правда, не понял, какая дружба связывает их, но старик оценил эти слова и в моем присутствии начал говорить с Вяйно по-русски, тщательно подбирая слова. Потом показал на плиту, на которой стоял я, и начал рассказывать, что под этой плитой захоронен прах Дон-Жуана. В его взгляде появилась хитринка, и он продолжил:

— Люди сочинили об этом легенды, но я расскажу вам то, чему я сам был свидетелем. В старые времена приезжал какой-то австрийский певец. В опере он должен был петь моцартовского «Дон-Жуана»... — Неожиданно старик замолчал, подбирая слово, и, не найдя, обратился к Вяйно по-эстонски: — Кууле! Куйдас он вэнэ кеелес хингистатуд?.. Ну, как... душа!

Вяйно задумался. Но старик нашел это слово сам:

— Вдо-хно-ве-ни-е! — выговорил он и продолжал рассказ: — Для вдохновения он пришел в церковь и, стоя на этой плите, спел арию Дон-Жуана. Но это ему не помогло. В тот же вечер на сцене он провалился... А знаете, почему Дон-Жуана похоронили под этой плитой? Одни говорят, чтобы верующие топтали его прах. Но я думаю, по секрету, его захоронили именно здесь, чтобы он всегда мог видеть женские ножки...

Я снова стою на этой плите у входа, словно никогда и не был здесь. Сразу же за плитой два больших, похожих на почтовые, ящика. Рядом стоит высокий, плотный, судя по черному из тонкого сукна сюртуку — служитель церкви. Входящих он просит опустить «кто сколько может» на уборку. Раньше этих ящиков не было. Опускаю мелочь, прохожу. Немноголюдно, ряды пустые. Каждый шаг отдается в темнеющем куполе... Так и хочется выйти, найти старика и поговорить с ним...

Резные гербы графов и баронов, гробницы из белого мрамора. В них захоронены русские мореплаватели Грейг, Крузенштерн — выходцы из Эстонии. Каждая плита — тоже гробница с эпитафией. Высоко в серой известковой стене воткнуты флагштоки со свисающими над гробницей Крузенштерна тлеющими знаменами. Их стало меньше. В стене чернеют отверстия, в которых раньше были тоже флагштоки. Кажется, дотронься до знамени, и ветхая, обесцвеченная временем материя расползется. Только пристально вглядевшись, различаешь, что крайний флаг был белым с синим диагональным крестом. Никак не могу привыкнуть к сумрачному освещению, к какой-то неуютности. Раньше все это казалось нарядным, таинственно-загадочным. Шагаю по плитам и пытаюсь отыскать могилу Беллинсгаузена. Имена, даты и эпитафии на плитах почти стерты ногами прихожая, и разглядеть их очень трудно. Прошу служителя показать эту могилу, но он отвечает, что ее здесь нет и что Беллинсгаузен похоронен у себя в имении на Сааремаа.

— Но Паустовский писал, что он захоронен в Домской церкви.

— Конечно... Может быть... Но я точно знаю — на Сааремаа.

Я не верю ему.

— А вы не знаете, лет двадцать назад в церкви был сторож или звонарь, где он? — Пастор порылся в памяти. — Он ходил с вечно погашенной трубкой.

— А-а-а, — протянул пастор, — был, — он назвал его имя. — Был, но умер. Давно умер.

И я снова не поверил ему. Не хотел верить...

Я ожидал увидеть «Вегу» старушкой, но все еще большой и красивой. Однако у одиннадцатого причала еще издали я разглядел среди современных сухогрузов маленькое суденышко, похожее скорее на яхту с голыми мачтами. Что-то вдруг защемило внутри, и, как это бывает в детстве, возникло чувство обиды непонятно на кого и за что. «Бега» действительно постарела, но руками курсантов она была все так же заботливо выкрашена свежей белой масляной краской.

На паруснике все помещения под палубой, отчего палуба кажется безжизненной, пустой. И только когда подняты все паруса — судно преображается, поднимается над водой, и романтический вид его не сравним ни с какими четкими и строгими линиями современных громадин. В парусном судне есть что-то от ветра, от песни.

Я сохранил это судно в памяти во всех деталях не только потому, что курсантом плавал под его парусами и учился на нем, но и потому, что «Вега» — это вообще первое судно, на которое я не только ступил в первый же день своего приезда, но еще и ночевал вместе с Вяйно в носовом кубрике.

Я надеялся, что механик на этом учебном судне наверняка знает о Вяйно и поможет разыскать его.

Молодой штурман пригласил меня обедать в кают-компанию, сказав, что механик скоро будет. В кают-компании я чувствовал себя легко и свободно и с удовольствием зачерпнул половником наваристый борщ.

— Рейно, — обратился капитан к пригласившему меня штурману, — после обеда соберите первый курс, у меня с ними занятия.

— Борис Михайлович, разрешите и мне присутствовать?

Штурмана не поняли и переглянулись, а капитан улыбнулся :

— Вы когда окончили училище?

— В пятьдесят четвертом.

— Да-а... — протянул он, словно я напомнил ему об очень далеком, — тогда эти молодцы, — кивнул он на штурманов, — ходили в чулочках и с ранцами за спиной.

— «Правила предупреждения столкновения судов», — четко диктует капитан, и ребята, склонив головы, начинают быстро записывать.

Вслушиваюсь в неторопливые слова капитана и, чтобы вернуть ощущение, которое испытывают сейчас курсанты, тоже достаю блокнот и пристраиваюсь в четкий ритм лекций. Понимаю, что не отвык, успеваю записывать, но в то же время чувствую себя чужим. Не нахожу какого-то внутреннего, бессловесного контакта с этими парнями, как не могу пока отыскать тот первый день, я вижу его, но он исчезает при попытке к нему приблизиться.

Светлоголовые, в серых робах ребята исписывают строку за строкой в таких же пронумерованных журналах, какие были когда-то у нас. И лекции те же, и те же вопросы капитана:

— Так через какие же промежутки дает сигнал судно, стоящее на якоре в тумане?

Я смотрю на ребят и думаю, что им совершенно безразлично, кто я, зачем здесь сижу, что записываю. Может быть, это оттого, что я не моряк. Мы с Вяйно именно так же отреагировали бы на незнакомого человека на судне: равнодушно и пренебрежительно, если бы он оказался с берега. Я делаю последнюю попытку сблизиться с этими ребятами и отвечаю на вопрос капитана:

— Через каждую минуту молчания шесть секунд...

— Через каждую минуту молчания пять секунд, — поправляет капитан, и я вижу, что он прощает мне эту ошибку и что он, пожалуй, не только понял, но и стал соучастником моих поисков. А ребята, казалось, и не заметили моей попытки. Они другие. У них своя точка отсчета времени. Они воспринимают настоящее через сегодняшний день. Мы видим и воспринимаем это настоящее в сравнении пусть не с очень далеким, но все-таки прошлым.

И оттого это настоящее острее и емче.

Человек с догом появился еще раз. Огромный дог тянул его прямую высокую фигуру через площадь Ратуши. Казалось, оба торопятся по одному и тому же делу. Седая, крепко посаженная голова, горящие глаза, рука, сжимающая повод. Куда они? Я вгляделся и узнал этого человека. То есть узнал человека, которого часто видел, но не знал, кто он, чем занят, как его имя. Это было просто знакомое лицо... У каждого Таллинна есть свое кафе-клуб, и все деловые встречи, свидания назначаются именно здесь. Даже домашние хозяйки, перед тем как идти на рынок или в магазин, обязательно заходят в кафе, за свой столик. Официанты знают, что, если кто сел на свое место, это надолго. Место уступают лишь знакомым, от которых при этом ждут интересных новостей. Но если вошедший пришел ни с чем, ему уступают кресло и, готовя тему на будущее, говорят:

— Вы не слышали, Хельгу Мяш назначают директором новой гостиницы «Кунгла»...

— Что вы говорите! Как это получилось?

— Об этом мы поговорим подробнее при более обстоятельной встрече...

Много лет назад в кафе «Таллин» завсегдатаем был высокий молодой человек с тарзаньей прической, неряшливый и небрежно одетый. Со стороны он казался уличным артистом. Его место было у окна, и он либо сидел один и подолгу смотрел в окно, либо в окружении тетушек, которым рассказывал что-то удивительно необыкновенное. Помню, как мы с Вяйно ели в этом кафе свои макароны с тертым сыром и вдруг от окна раздался голос:

— Пожалуйста, принесите мне кофе по-неаполитански.

Официантка принесла молодому человеку у окна обычный стакан кофе и при этом, уходя, что-то вполголоса сказала. Вяйно перевел, и я хорошо запомнил ее слова: «Пусть твои гуси станут лебедями».

Стали его гуси лебедями или нет? Спросить его об этом? Но мощный коричневый дог увлек его через площадь Ратуши, и седая голова над замшевой курткой скрылась за углом.

Выехав на окраину города, автобус круто повернул к заливу. Открылась панорама большой гавани с белыми гигантами судов и высоченными портовыми кранами. Надстройки, трубы, антенны — целый город на воде. Неожиданно автобус юркнул вниз, остановился, и панораму гавани заслонило огромное здание из бетона и стекла — объединение «Океан». Здесь мне сообщили, что Вяйно у себя на судне, только что вернулся с промысла, но сейчас судно стоит на рейде.

— Кто вы ему? — спросил радист, прежде чем связаться с Вяйно по рации.

— Мы друзья. Я давно не видел его.

— Ну, не беда, завтра они будут в городе, тогда и поговорите.

— Да, но я давно не видел его.

Радист молча включил рацию, щелкнул рычажками:

— Вяйно Кукк. Кукк. Механик, механик... — Он с кем-то говорил по-эстонски, а затем спросил мое имя и передал по рации. — Сейчас его позовут.

Рация замерла. «Вспомнит ли, узнает?» — подумал я... Раньше, если мы день-два не виделись, а Вяйно искал меня, то при встрече он кричал: «Где ты шляешься?»

Неожиданно в рации замигал красный огонек, радист снова щелкнул рычажком, молча послушал, затем взял листок бумаги, карандаш и что-то записал.

— Он вечером будет дома. Вот его телефон.

«При чем здесь телефон? — снова подумал я. — Почему не поговорил со мной?» Так или иначе, но до вечера еще было много времени, я взял листок с телефоном и вышел.

Брожу по брусчатым улицам, читаю афиши, сворачиваю там, где встречает меня поворот. Неожиданно внимание привлекла витрина выставочного зала. Среди картин эстамп: большой белый лист, а в середине — старый Таллин, окруженный мощной городской стеной.

Художник подчеркнул белым пространством обособленность города. Он сжал его и вытянул к небу черепичные крыши, шпили церквей, башни. От этого улицы угадываются еще более глубокими, сжатыми между домов. Вот вроде бы башня «Длинный Герман», правее и в глубине — Домская церковь, а самый высокий шпиль на картине, наверное, Олевисте.

Я ловлю себя на мысли, что сейчас хожу именно по этим улицам и площадям старого города, окруженного на картине стеной. Здесь мне все знакомо, и я понимаю, что, выйдя за пределы, окажусь приезжим и мне придется спрашивать, как пройти на такую-то улицу. Однако выхода нет. Вяйно живет в Мустамяэ — новом районе, но у меня еще есть время, и я не тороплюсь.

Улицу снова пересекает человек с собакой. Он все так же спешит куда-то. Сколько же у него дел, если я встречаю его третий раз за день? И снова знакомое лицо сидит за витриной кафе. В сюртуке с лампасами он сидит, положив руку на низкую стойку раздевалки, и другой забрасывает в рот орехи... Когда-то мы его недолюбливали, а может, это была простая зависть: он всегда появлялся в отличном сезонном костюме в окружении шумных хорошеньких девчонок. Они ходили из одного кафе в другое и, казалось, в каждом ели и пили столько, чтобы хватило их на следующее... А сейчас? Может быть, в его жизни произошла перемена? Но нет, выражение лица все то же — спокойное, уверенное. Иногда подходят одеваться, и он вскакивает, подает пальто и ловким, привычным движением, почти не касаясь кармана, опускает в него мелочь.

Можно было сразу же забыть о нем, судьбы людские складываются по-разному, но знакомые лица, с которыми связаны годы юности, хотелось бы увидеть другими. Именно выражение лица этого человека, а не его костюм швейцара, отпугнуло меня. С прошлым, с друзьями нас всегда связывает не экипировка, а человеческая суть. И пусть простит меня Вяйно, но, подходя к телефону-автомату, я был чуточку взволнован. В аппарате что-то щелкнуло, затихло, я попросил подозвать к телефону Вяйно Кукка, и вдруг на меня обрушился взбунтовавшийся, знакомый голос:

— Ну где ты там шляешься?

...Троллейбус постепенно пустеет. Рядом сидят парень и девушка в синих фуражечках. Она листает журнал мод и никак не может выбрать: макси или мини? На плечи девушки спадают светлые прямые волосы. Он смотрит в окно.

Троллейбус вдруг резко остановился. Раздался знакомый удар длинных троллейбусных прутьев, треск дрожащих проводов, открылась передняя дверь, и выбежал водитель. Почему-то я вздрогнул от неожиданности. Парень и девушка продолжали заниматься каждый своим делом, не обратив внимания на остановку. Почти сразу же я осознал: ведь раньше-то в Таллине троллейбусов не было, да и не было в них, наверное, надобности. И еще — сейчас я нахожусь в той части города, которая на картине оставалась белой бумагой.

— Ну что же мне выбрать? — спросила девушка.

— Мини, — не обернувшись, ответил паренек.

— А куда ты смотришь? — девушка приподнялась и тоже посмотрела в окно.

— Из светящихся окон строю буквы...

— А мне это не приходило в голову... Странно, но я только сейчас подумала, что я несколько месяцев живу в нашем доме, а ни разу выше первого этажа не подымалась.

Они говорили на своем языке. Я немного подзабыл эстонский и, быть может, не уловил всех тонкостей разговора, но был уверен, что сейчас они подойдут к ее дому и непременно поднимутся на верхние этажи, просто так, без особой надобности, и еще долго будут составлять буквы и слова из зажженных окон большого Таллина.

Надир Сафиев

В воскресенье 30 лет назад

«Корабль утонул, но мачты примерно на метр оставались над водой. Он сел на мель. Мы немедленно организовали спасение людей, которые были на воде. Помню, на свою лодку мы взяли трех моряков. Один из них был тяжело ранен. Сквозные пулевые ранения ног. Когда мы высадились на берег, к нам подошел пехотный капитан с большими усами, и этот раненый моряк обнял его одной рукой и сказал: «Ничего, батя, мы еще повоюем!» Эти строки — из письма смотрителя Тендровского маяка М. К. Зозули в черноморский клуб «Садко», ведущий поиск кораблей, затонувших в годы Великой Отечественной войны.

Записи мои неровные. Это качка. Но я в них разбираюсь. Помогает память.

18 августа 1969 года. Майор-пограничник на КПП пожелал нам «семь футов под килем». Спасибо! Правда, нам хватило бы и трех. «Дельфин-2» не танкер. Когда я плавал на нем несколько лет назад, это была широкая мореходная посудина, способная вместить несколько десятков человек. Но без удобств. Теперь бот превратили в катер. Мест уменьшилось, но удобств прибавилось,

В форпике тесно, но удобно, и из-за жительства в нем каждый раз тихий бой. В каюте просторнее. Здесь могут разместиться человек восемь. За ходовой рубкой машинный люк. На юте камбуз. Таков наш временный дом.

Мы разместились, подняли свой красный выцветший флажок на мачте и потопали к морю.

Идем по лиману. На переходе дел вроде бы никаких. Наш боцман Слава Головненко крепит по-походному все предметы, какие на палубе. Толя Устинов за рулевого. Проходим Очаков, и капитан дает курс: почти точно на зюйд.

Начинается качка. За кормой где-то под Очаковом собираются тучи, погромыхивает гром. Темнеет. Незаметно скатывается день. Исчезают береговые огни, а впереди скоро должен загореться белый огонь Тендровского основного маяка. Электрический фонарик время от времени освещает компас в деревянном ящичке. Обычно Толя Копыченко, наш капитан, ставит зажженный фонарик прямо на стекло компаса. Как стакан на тарелку. Но сейчас качка, и фонарик сползает.

Через час впереди, чуть правее мачты, загорается белая звездочка маяка. Сначала она видна по носу, потом постепенно съезжает к левому борту. Мы на траверзе.

Уходим на несколько миль за маяк и бросаем якорь. Мы почти у цели.

«Дельфин» дергается на якоре и болтается, как арбузная корка. Кругом темнота, только горит за кормой белый огонь Тендровского маяка. И не поймешь, какая качка. Ни бортовая, ни килевая, а какая-то всеобщая. Качаются звезды, и качается палуба, качается Тендровский основной, и хлюпает вода у кормы, и шипят, как гуси, гребешки... И уже не видно звезд, кругом тучи.

— Шквал будет, — говорит Корчагин, старший по водолазным спускам. — Давай закроем рубку.

Натягиваем крышу. Она из брезента с плотно пригнанными поперечными деревянными планками.

Через несколько минут налетел ветер с дождем. Я не вахтенные, решил пойти вниз, в каюту. Лег на пол по центру катера. Здесь меньше качает. Рядом спит Устинов. Слышно, как льется и стекает за борт вода, барабанит дождь. Кажется, что и внизу, под пайолами, вода. А вдруг... отошла доска? И привет. До береги несколько миль, а катер перегружен, и наши красные спасательные жилеты с белой красивой надписью «Учебные» лежат в рундуках, а в капитанской рубке рядом с картой — ракетный пистолет — базука, и к нему ни одной ракеты. (Не достали.)

По полу от качки катается забытый кем-то фонарик.

Толя Устинов неожиданно просыпается и говорит: «Вода!»

Все вскакиваем. Капитан стукается головой о свою гитару. Мы с Устиновым окружены водой. Но она просочилась не снизу, а сверху, из неплотно прикрытых люков. Это ничего. «Кругом вода», — говорит капитан и снова, потревожив гитару, засыпает.

19 августа. Утро. Идем на маяк, дать в клуб радиограмму о прибытии. Текст простой: «Все здоровы, пришли на точку. Копыченко».

Маячник говорит, что ожидается норд-ост до 20 метров в секунду. Ого! 72 километра в час. Это средней силы новороссийская бора. Маячник советовал нам переждать непогоду где-нибудь с подветренной стороны косы, ближе к ее оконечности.

На своем легком фанерном тузике пытаемся отчалить. Промокли насквозь. Наконец отклеились, отлепились от прибоя, И опять удивлялись, видя со стороны, как раскачивается наш деревянный ящичек, наш «Дельфинчик», выкрашенный военной шаровой краской. А в ящичке всего 12,5 тонны водоизмещения.

Капитан достает ветромер-вертушку.

— Четырнадцать метров, — говорит он. — Пойдем на «Фрунзе». По местам стоять, с якоря сниматься!

Качается в волнах недалеко от зеленого буя длинная рыжая сигара-поплавок. Сигара пустая и ржавая. На ней баранкой металлический ржавый полукруг. Это чтобы можно было зацепиться за нее.

20 августа. «Фрунзе» должен быть где-то здесь, у рыжей сигары. Ходим кругами и короткими галсами. Наум Функ, матрос, лежит на носу катера и держится за якорный трос. Якорь приспущен метров на шесть-восемь.

Поиск самый примитивный, но зато верный. Ждем толчка и голоса Наума. Ходим самым малым. Наконец якорный трос дернулся. Это «Фрунзе». Другой корабль здесь лежать не может.

Готовимся к спускам. Слава возится с ходовым концом. По нему будем ходить на погибший эсминец. Коля Николенко наматывает на пенопластовые буйки кордовую нить. Буйки обозначат на поверхности нос и корму корабля.

Капитан первым пойдет под воду. Вода холодная. И вокруг катера — медузы на разной глубине. Первый признак того, что там, за бортом, не жарко.

...Когда-то на старых парусных военных кораблях были песочные часы. Большие песочные часы, которые пересыпались ровно полчаса. Вахтенный переворачивал их и бил в рынду. Начинали с полдня. Один. Через полчаса — два. Три, четыре... до восьми раз. И снова сначала. С одной склянки. Так измерялось время. Горкой белого песка. Какая же горка насыпалась бы за все годы с 41-го...

Недавно я читал книжку, где описывается, как водолазы видят через семнадцать лет на погибшем военном корабле мертвых моряков, «застывших на своих боевых постах». И даже «черные груши наушников» сохранились на головах погибших. Так и написано. Это неправда. И не только потому, что у моряков будто бы не хватило времени сдернуть наушники или они не могли уже это сделать — были убиты. Неправда потому, что в морской воде все, что было когда-то человеком, становится морской водой, ясной и горькой.

21 августа. Качает. Работать под водой, когда на поверхности крупная зыбь, трудно. Может стукнуть о днище при выходе или погружении. Но капитан все равно решает идти на разведку. Толя отчаянный. Я бы не полез.