Журнал «Вокруг Света» №07 за 1984 год

— Знаете, мне хотелось бы купить только фигурки, без домика...

— Как скажете, мэм са"аб.

Вот так у меня и оказались три странных изображения, называемых в лавках «набор Джаганнатха».

— А кто расписывает фигурки? Тоже читракары?

— Да, да. Они все умеют делать. Особенно пата. Вы обязательно должны купить пата. Они все такие разные...

Настал день, когда меня привели наконец в дом — мастерскую читракара.

На полу сидел пожилой человек, сосредоточенно наносивший рисунок на прямоугольный кусок ткани. Обменялись приветствиями, и я стала наблюдать за его работой. На ткани ли он рисовал? Потрогала лежавшие у стены заготовки, и они мне показались чем-то вроде кусков тонкого линолеума или какого-то особого картона.

— Это ткань или линолеум? — поспешила я развеять свои сомнения.

— Ткань, только мы ведь ее сначала готовим к росписи. Расстилаем на циновке или каменном полу, покрываем слоем клея...

— Какого?

— Варим его из семян тамаринда... Затем накладываем еще ткань и снова слой клея и потом сушим на солнце.

— И все? Тогда почему же фон белый?

— Нет, не все. Дробим в муку белый камень вроде мела, смешиваем его с клеем и покрываем поверхность. Опять сушим. То же самое проделываем с обратной стороной. Когда все высохнет — зачищаем пемзой и полируем плоской галькой. Но это уже не мужская работа, ее выполняют женщины. Вот и получается <ак пластинка. И тогда можно рисовать.

Он взял небольшую заготовку и точными линиями стал размечать рисунок.

— А чем вы работаете? На карандаш вроде непохоже...

— Это вартика.

— ???

— Мы смешиваем ламповую сажу с густым рисовым отваром и скатываем в палочки. Вон как раз жена готовит смесь, видите?

Я оглянулась и увидела какое-то небольшое сооружение, пришедшее, видимо, из бронзового века. На трех опрокинутых половинках кокосовой скорлупы стояла металлическая тарелка с водой, а под ней, в выдолбленной каменной лампаде, горело и невероятно чадило растительное масло. Сажа столбом летела кверху и прилипала к холодному дну тарелки. Время от времени сидящая рядом женщина снимала тарелку, соскребала сажу, затем меняла воду и ставила вновь под коптящее пламя.

— Чем вы разводите сажу?

— Клеем.

— Контуры наносите черным?

— Нет, контуры делаем светлыми, а черным красим где...— замялся он,— где надо.

— А краски других цветов из чего изготовляете?

— Для белого толчем сожженные раковины и кипятим с водой, для синего берем индиго, а раньше толкли камень лазурит, для красного дробим охру и кипятим в воде... Используем киноварь. Ну и другого цвета камни есть...

— Значит, магазинными красками не пользуетесь?

— К сожалению, большинство мастеров уже стали применять и магазинные. Но старые во много раз лучше!

За время разговора на заготовке появился целый сюжет: уже нетрудно было разглядеть мальчика Кришну, побеждающего демона в виде зубастой змеи. Народная фантазия наградила юного героя небывалой силой и обрекла на поражение всех его врагов. А их у него на протяжении всей жизни было неисчислимое множество.

— Я вижу в бамбуковом стакане много разных кистей. Вы их покупаете или делаете сами?

— Сами делаем.

— Из чего же?

— Да из разного. Вот эти тонкие, из крыс.

— Из чего?!

— Из шерсти крыс. Их ловят наши мальчишки. Берем волоски только со спинки.

— А эти, что пошире?

— С живота козы. А совсем широкие из шерсти буйвола или с уха теленка. Когда же расписываем стены, то пользуемся корнем дерева киа.

— Это что такое?

— Наша сосна, которая вся закручена как винт. У нее корни волокнистые, а отобьешь их камнем — получается что надо. Самые разные кисти нужны для картин и для храмовых фигур.

Глава касты читракаров облечен правом изготовлять картины — портреты всех трех божеств к особо торжественным дням, когда верующие в течение двух недель не могут видеть деревянных идолов и потому поклоняются этим картинам. Подобное случается раз в году, после того как в полнолуние мая — июня богов везут в сопровождении торжественной процессии к купальной платформе на пруду и тщательно омывают там водой. Пока смытые краски восстанавливаются читракарами, боги считаются больными и обзору не подлежат. Вот к этому-то времени глава касты и пишет специальные большие пата, на которых три божества изображаются уже не в том виде, в котором их делают из дерева, а в форме четырехруких человеческих фигур — опять-таки черной, желтой и белой.

...Теперь у меня дома в Москве стоят на полке три странные деревянные фигурки — «набор Джаганнатха», а на пата, и на всех других вещах Кришна в образе человека ведет бои, пасет коров, танцует с девушками, играет на флейте, то есть живет яркой жизнью молодого воина-пастуха, обожаемого и обожествленного индийским народом.

Я слышала в Индии несколько легенд, объясняющих странный вид фигур «набора Джаганнатха». Чаще всего в них встречается такой сюжет: когда Кришна погиб от ядовитой стрелы и тело божества сожгли на костре, сердце его не сгорело, а попало в воды океана. Волны вынесли сердце на берег (в местном варианте мифа — на берег Ориссы), где оно превратилось в синий камень, и этому камню стали поклоняться как Синему Кришне. Потом он внезапно исчез, и вождю одного из племен приснилось, что камень вновь  объявится в виде бруска дерева. Брусок-то и нашли на берегу, но он оказался таким твердым, что мастера не смогли вырезать из него образ Кришны. Тогда появился среди них сам Вишва-карман — Вседелатель — бог ремесленников и, запершись в храме, сказал, чтобы дверь никто не смел открывать раньше, чем через двадцать один день. Но жена правителя, женщина нетерпеливая, впрочем, как и все женщины земли, нарушила запрет. И Вишва-карман исчез, оставив людям три недоработанные фигуры, которые и назвали «набором Джаганнатха».

Тысячи легенд, преданий и мифов окутывают образ Кришны. А читракары Ориссы, работая без отдыха, воссоздают самые разные его облики. И не только на ткани, которую надобно основательно подготовить, но и на газетах, кусках бумаги, стенах храмов и хижин. Они изготовляют и расписывают маски, картинки для вложения в письма, настольные ширмы, умеют делать даже микрокартинки размером в четыре клеточки арифметической тетради, которые можно вставлять в кольца.

Да и не только Кришне посвящают читракары свой труд: прекрасны их иллюстрации к великим эпическим поэмам Индии.

И цветут краски на произведениях самобытных художников — яркие, накладываемые без оттенков, столь богатые сочетаниями, что ошеломленных глаз не оторвать: синие Кришны в желтых одеяниях динамично двигаются на ярко-красном фоне, на черном фоне сплетаются в танце девушки в розовых и голубых сари. А на желтом или белом живет множество самых пестрых фигур — никакие ограничения, кроме вкуса самого читракара, не сдерживают полета его творческой фантазии.

Наталья Гусева,  доктор исторических наук, лауреат премии имени Джавахарлала Неру Пури — Калькутта — Москва

Почтальон из Тринидада

Тринидад приютился на южном побережье Кубы за горным массивом Эскамбрая в нескольких километрах от Карибского моря. «Город, где время остановилось» — назвал его кубинский журнал «Боэмия», имея в виду тот удивительный факт, что за последние полтора столетия в этом городе почти ничто не изменилось. В Тринидаде хочется побыстрее выйти из машины, оглянуться, постоять в молчании, а потом пойти не торопясь куда глаза глядят, предаваясь созерцанию, впитывая в себя набегающие впечатления, присаживаясь на старые скамейки в пустых скверах, читая таблички с названиями улиц и переулков: улица Печали, переулок Благоденствия, улица Разочарования, проезд Забвения, улицы Белого Ириса и Прекрасной Луны.

Лениво перебирая ушами, бредет по проезду Забвения навьюченный мешками тощий мул, на улице Печали босоногие мальчишки радостно играют в пело-ту — игру, напоминающую лапту и успешно заменяющую кубинской детворе футбол. Где-то озабоченно квохчет курица. Скрипит несмазанными петлями калитка. Так и кажется, что из-за ближайшего угла вот-вот появится величавый «китрин» — старинный двухколесный экипаж с семейством, выбравшимся на воскресную прогулку: отец в наглухо застегнутом сюртуке, дородная мамаша, разметавшая кружева своих бесчисленных юбок, и потупившая глазки дочка на выданье, перебирающая ленты необъятной шляпы. Теперь все это можно увидеть только в музеях или на старинных дагерротипах, а я, хотя мне это кажется невероятным, иду к человеку, который собственными глазами видел и эти китрины, и сеньоров в сюртуках, и девиц в кринолинах. И может рассказать мне об этом.

Зовут его Бенито Ортис. Он встречает меня на пороге крошечного деревянного домика. Протягивает руку и широко улыбается. Так улыбаются только дети или старики. У него черное морщинистое лицо, короткие курчавые волосы, которые когда-то, очень давно, тоже были черными, а теперь ослепительно белы. У него огромный лоб. Лоб философа или поэта. Люди с таким лбом должны быть величавы и рассудительны. Но Бенито необычайно экспансивен.

Хорошо еще, что он не обращает никакого внимания на магнитофон, который я пытаюсь примостить на заваленном бумагами столе. С первой же минуты общения с Бенито видно, что спокойной и размеренной беседы о китринах у нас не получится: чувствую, что скоро потону в бурном потоке его восклицаний и междометий, сопровождающихся к тому же жестикуляцией и резвыми пробежками из угла в угол. Поэтому я просто включаю магнитофон и тихо, с удовольствием погружаюсь в поток-монолог.

Сколько ему лет? Много, очень много. Он смеется, рассказывает о больной руке, перебирает крючковатыми, узловатыми пальцами, считает что-то про себя и потом сообщает, что родился в девяносто шестом году. «Стало быть, я еще не старый, вот увидишь, еще поживу».

Его отец был фельдшером, мать — повитухой. Принимала роды у женщин всей округи. Чаще всего «за спасибо». Но жили они не так чтобы очень уж бедно. Бенито мог даже учиться в школе. До пятого класса. А что! До пятого класса по тем временам это была академия, да, да! В эту академию он, как и все мальчишки, бегал, правда, босиком, но это не беда, зато научился читать и писать. И считать тоже. Что делал потом?

Все делал. Тростник рубил, с двенадцати, кажется, лет, а может, и раньше. Сейчас он этого точно уже не помнит. Помнит, что потом, лет с четырнадцати, начал учиться на сапожника. Что значит «учиться»? Бегал за пивом для мастера, разносил по домам исполненную работу. Зарабатывал, между прочим, шесть песо в месяц. Не каждый мальчишка умел столько зарабатывать.

Немножко подрос и пошел на «сентраль» — так у нас на Кубе называются сахарные фабрики — «Санта-Изабель», оттуда — на сентраль «Тринидад». На этой сентрали его ошпарило кипятком. Сильно ошпарило. Кожа на всей спине слезла, а потом наросла заново.

Ну а с двадцать пятого года подался в почтальоны — картейро. Хорошая работа! Ходишь по улицам, стучишь в дома. Вам письмо! Из Гаваны. От сына. А вам — от отца, который уехал на заработки в Ориенте. Прекрасная работа — быть картейро! Все тебя знают, все уважают. Кто читать не умеет, просит прочитать письмо вслух. Помнится, однажды была эпидемия, все картейро в городе заболели. Четырнадцать дней подряд он был единственным почтальоном на весь Тринидад. Четырнадцать дней и ночей без отдыха ходил по всему городу. Стук-стук, вам письмо! Дона Амелия, как живете? Что пишет сын из Гаваны? Пишет, что устроился на железной дороге? Путевым обходчиком? Ну молодец!

... Я хорошо представляю, как шел по городу он, молодой, стремительный негр, поигрывая тяжелой сумкой, стуча подошвами по гладко отполированным булыжникам, между которыми пробивалась обожженная солнцем и раздавленная колесами экипажей травка. Как постукивал палочкой по чугунным решеткам скверов. Как огибал стоящие прямо посреди тротуара фонарные столбы и оглядывался на коренастых мулаток с корзинами белья на голове и на бледнолицых барышень с кружевными зонтиками. Как уверенно открывал калитку каждой усадьбы и свистел собакам, которые сначала, не узнав, встречали его заливистым лаем, а потом замолкали смущенно и в знак извинения помахивали хвостами. И в каждом доме ему были рады, в каждом доме его знали и ждали. Хотя с давних пор каждый богатый дом в Тринидаде был особым миром или мирком, отгородившимся от соседей глухими стенами и демонстративным безразличием ко всему, что находится за пределами этих стен. Я не хочу сказать, что все тринидадцы — индивидуалисты, я говорю о впечатлении, которое производят эти дома, построенные в семнадцатом веке для людей, которым действительно не было никакого дела до чужих радостей и печалей. Крыльцо с каменными ступенями, тяжелая дверь с глазком и чугунной ручкой в виде подковы, чтобы достучаться до хозяев. Прохладный холл со скрипучими креслами-качалками, плетеным диваном и добротно сбитым столом. По обе стороны — анфилады комнат, а прямо против двери — выход во внутренний дворик, мощенный каменными плитами, с обязательным колодцем, отделанным ярким кафелем, с пальмами и фикусами в глиняных горшках. Вокруг дворика — сводчатая галерея. Тщательно закрытые ставнями окна домов. И — тишина. Для сеньоров, маркизов, грандов, которые приезжали сюда с равнин Кастилии и Арагона, чтобы, выжимая пот и кровь из предков нынешних тринидадцев на табачных плантациях, взращивать свои состояния.

Во всем Тринидаде не было почтальона, который бы так долго работал. Да что там в Тринидаде! Наверное, на всей Кубе второго такого почтальона не было. Тридцать девять лет, как один день, по улицам Тринидада. Даже сейчас, закрыв глаза, он назовет вам по порядку все номера домов на всех улицах города и скажет, кто живет в каком доме. Тридцать девять лет по улочкам, мощенным круглым булыжником, по земляным мостовым, по узким тротуарам. Весь город — его друзья, за каждой дверью — чашечка кофе и приветливая улыбка.

... — Какие новости, сеньор Бенито?

Да, да, хотя он и незнатный человек, но его величали сеньором!

— Вы спрашиваете, какие новости? Говорят, в Европе опять война...

— О, отличная новость,— восклицает сеньора,— значит, сахар подорожал, заработаем в этот сезон хорошие деньги!

— Война,— отвечает Бенито,— несчастье. И к тому же она идет не только в Европе...

— Пускай себе воюют, главное, чтобы покупали наш сахар.

... Он носил письма и телеграммы, в которых появлялись новые слова, новые имена и названия: Фидель, Монкада, Сьерра-Маэстра. Мир менялся, страна менялась, и даже Тринидад начал меняться, хотя поначалу отцы города надеялись, что горы Эскамбрая защитят их от бушующего в стране шторма.

Не защитили... И многие из «отцов города» — Бенито помнит и таких — оказались в Майами в надежде на то, что вскоре все утрясется.

Не утряслось... Сбежали чиновники и толстосумы... В городе и округе появились студенты с зелеными лампами, обучавшие грамоте стариков, детей и всех, кто не умел читать и писать. Бенито носил им письма от родителей из Гаваны и Сантьяго. И прислушивался к их рассказам о том, что происходит в стране. А потом рассказывал остальным тринидадцам.

Потом, в шестьдесят четвертом, ему вышла пенсия. Ого! Положенная пенсия! Разве он ее не заслужил? Попробуй-ка отмахать без малого сорок лет по булыжнику! Да, назначили ему пенсию. Сколько ему тогда было? Шестьдесят восемь. Разнес он в последний раз письма. Выпил чашечку кофе в каждом доме. Пожал тысячи рук. Вытер слезу. Все? А что теперь? Смешно сказать, но ведь нечего делать. Только ждать перевода из банка.

Он часто теперь сидел, отдыхая на скамейках под деревьями. Девочки играют маленькие. Матери сидят с малышами на руках. Старички с газетами. Жизнь идет. Как-то захватил с собой старую тетрадку и карандаш. Достал он ее, начал рисовать.

— А раньше, Бенито, ты рисовал когда-нибудь?

— Раньше? Конечно, нет! Как же это картейро может рисовать? Нет, раньше не рисовал. А тут вдруг понравилось. Пришел домой, сел за стол, достал бумагу, стал рисовать дальше.

«Стал рисовать дальше...» Что-то в нем будто проснулось. Не проходило и дня, чтобы Бенито не рисовал. Акварелью. Каждый день, с утра до часу, двух, а то и трех ночи. Утром встает, почитает газету и снова берется за краски.

О том, что он рисует, не было необходимости расспрашивать. Все стены его каморки увешаны акварелями. И на всех — Тринидад. Сказочный, похожий и непохожий на город, который я только что видел. Город, утопающий в зелени. Яркий, солнечный город, который может привидеться в радостных снах мальчишке, вернувшемуся с первого свидания. Город, о котором грезишь, когда уезжаешь на чужбину. Город-песня.

Город, по улицам которого он ходил с почтовой сумкой тридцать девять лет, словно выплеснулся на его акварельках в буйстве красок, в причудливости композиций. Бенито, сам того не ведая, копил день за днем в своей душе образы своего Тринидада. Черепичные крыши, красные, словно раскаленные солнцем. Строгие колонны кафедрального собора. Желтые стены дворца Брунет. Решетки. Фонари. Ослики, покорно несущие свою поклажу. Высохшие фонтаны в скверах, где шумит детвора и судачат черные няньки в белых передниках.

— А почему ты, Бенито, рисуешь только Тринидад?

— Почему? Рисую что вижу. И что видел раньше. Мне это нравится.

Да, конечно, он прав: человек рисует что видит, что знает, что любит.

Продолжая перебирать разложенные на столе бесчисленные виды Тринидада, я вдруг замечаю что-то необычное.

— А это что такое?

— Где? Это Фидель. В горах Сьерра-Маэстра.

Горные вершины на этой акварели не впечатляют своей высотой: они примерно по грудь Фиделю. Но, видно, таким и должен быть, по мнению Бенито, Фидель: выше гор, головой почти до солнца, подпирающий плечами небо.

— А вот еще Фидель: на суде после Монкады.

Фидель стоит на трибуне и произносит знаменитую речь: «История меня оправдает». За портретным сходством Бенито, очевидно, не гнался. Хотя замах руки, бесспорно, его: широкий, неудержимый, словно пригвождающий врагов-батистовцев. Пытаясь задержать этот порыв, на первом плане стоит охранник: тупая физиономия, черная винтовка, как злая тень — на фигуре Фиделя.

Очень трудно рассказывать об акварелях Бенито. Удивление, недоверие, ирония — таковы чувства, которые охватывают тебя, когда видишь их впервые. Поражает неуемное буйство красок и восхищает лихое попрание законов перспективы. И на всех картинах — китрины. Таких колясок давно уже нет в Тринидаде. Почему же Бенито все еще рисует их? Почему бы не изобразить какой-нибудь «мерседес»?

— Нет, автомобиль — это вещь новая, современная, а город наш старинный. Ему больше подойдет коляска! Вон оно что: стало быть, Бенито — ревнитель традиций, охранитель седой старины? Ну, а Фидель в Сьерра-Маэстре? А на суде? А высадка с «Гранмы»?

— Это другое дело,— лукаво улыбается Бенито. — Это не Тринидад, это новая жизнь, революция! Да, да! А Тринидад пускай останется Тринидадом: со своими фонарями, решетками, колясками и пальмами!

...Он прав, этот неугомонный и мудрый старик: именно так и решило революционное правительство. В Гаване был подписан декрет о превращении Тринидада в город-музей национальной архитектуры и культуры и в один из главных туристических центров страны. Именно этим занимаются сейчас местные власти. В городе запрещено воздвигать здания, нарушающие архитектурный ансамбль. Все реставрационные, восстановительные работы, не говоря уже о перестройках, могут выполняться только под контролем специалистов. Тщательно восстанавливаются памятники архитектуры. Скоро исполнится десять лет Романтическому музею Тринидада, который разместился во дворце Брунет, построенном в 1741 году. В нем собраны предметы старого быта, мебель, украшения, старинные гобелены и картины. И конечно же, акварели Бенито, трогательные и прекрасные.

— Нарисовать дворец, чтобы он был похож, это совсем нетрудно, да, да! Но в картину нужно что-то добавить. Ты спрашиваешь что? Я не знаю. Но знаю, что обязательно нужно. Может быть, птицу, может быть, цветок. Или солнечный луч. Что-то такое на картине обязательно должно быть. Иначе она будет! мертвой...

Игорь Фесуненко Тринидад — Гавана —  Москва

Голубой Ксилл

 

Внимание! Всем, кто меня слышит! Всем, кто есть на Иммете! Сообщество Галактики предлагает вам вернуться!

Внимание! Здесь, в джунглях Южного материка, на поляне прибрежного массива, в пятнадцати градусах двадцати минутах восточной долготы и сорока градусах одиннадцати минутах южной широты, нами сброшены тюки с продовольствием, инструментами и энергопитанием.

Всем, кто меня слышит! Наше пребывание на Иммете заканчивается! Каждый, кто явится к месту сбора, сообщите о себе по микрорации!

Сидящий в ракетолете радист выключил кассету, и грохот динамика за бортом стих. Спасательный облет, повторявшийся каждые полгода, заканчивался: условия Договора запрещали кораблю находиться у поверхности Имметы более семидесяти двух часов.

— Командир,— радист кашлянул,— еще полчаса, и мы штраф заработаем.

— Хорошо. Передай — идем на Орбитальную. Приготовиться к переходу на космическую скорость.

— Есть передать — идем на Орбитальную.— Радист нажал вызов.