Журнал «Вокруг Света» №03 за 1984 год

— Внимание! Всем занять места! Приготовиться для глубоководного погружения!

Салон опустел. Море еще волновалось, раскачивая и поднимая на пологих холмах «Стремительный». В последнюю минуту перед спуском Юрий снова встретился с глазами «седого». Они были грустны и тревожны. Доля безотчетно улыбнулся консультанту, помахал рукой и направился к водолазному трапу. Свинцовые галоши тянули к палубе. Он медленно развернулся и не спеша спустился до последней ступеньки. Здесь было положено остановиться, как присесть перед дорогой. Товарищи завинтили передний иллюминатор. Последний осмотр, легкий хлопок по шлему — и все, ты под водой.

Юра любил эти мгновения. Казалось, что он парашютирует. Умеренно стравливая воздух через клапан, он скользил в прозрачной воде. Позади пятьдесят метров, осталось двенадцать... Здесь, как ни странно, было намного светлее, чем в верхних взбаламученных ночным штормом слоях. Есть! Справа темной махиной расплывчато маячили очертания судна. Секунда — и, придерживая руками спусковой капроновый канат, Доля завис над грунтом, затем медленно спустился. Галоши коснулись дна, подняв слабое облачко ила.

— На грунте. Самочувствие хорошее. Объект в зоне обзора,— доложил он наверх по водолазному телефону и продублировал, дернув за сигнальный конец. Затем выбрал слабину сигнального конца, определил силу и направление течения. Оно было незначительным. Доля согнулся и сделал попытку приблизиться к судну, которое лежало с дифферентом на нос. Правый борт заглядывал в слепую темноту обрыва. Доля с трудом обошел судно, ощупывая лучом фонаря каждый метр.

— Подбери слабину шланг-сигнала! — попросил Доля.

Он медленно, осторожно ступая на неровностях, двинулся дальше, освещая то дно, то борт судна.

— Трави помалу! — скомандовал Доля, не выпуская из виду границы Тропы, чтобы не сорваться в каньон. На этот случай он держал в скафандре для плавучести небольшой избыток воздуха. Но эти же излишки мешали ему двигаться вдоль борта: его течением прижимало к корпусу.

— Пробоин не обнаружил. Судно лежит с дифферентом...— начал докладывать Доля на спасатель о положении судна. Кончив, сказал: — Попытаюсь подняться на палубу.

— Вас поняли,— ответили сверху.— Будьте осторожны.

Доля «столбиком» всплыл над судном, подгребая руками, и завис, выбирая место посадки. На палубе было чисто, впереди едва проглядывались грузовые стрелы, закрепленные по-походному, трюмы закрыты, все двери надстройки задраены, кроме одной, и лишь шлюпочные тали висели свободными. Безмолвие, отсутствие всякого движения на палубе, дремотный вид лежащего судна — казалось, экипаж внутри и, возможно, через минуту-другую кто-нибудь появится в единственно распахнутой двери...

— Шлюпок нет, в остальном на палубе полный порядок. Иду внутрь надстройки.

— Помните, каюта капитана справа по борту. Вторая палуба. Как поняли?

— Справа по борту. Потрави шланг-сигнал.

Доля набрал слабины шланг-сигнала, снял с пояса фонарь, включил его и, направляя мутное пятно света в темноту поперечного коридора, шагнул в пустоту покинутого людьми судна. Свинцовые подошвы галош скользили по наклонному коридору, крен давал о себе знать.

...Стрельцов рассеянно улыбался, проводив Долю в море. Он не мог понять, радость, печаль или тревога овладели им, когда в последний раз сверкнул холодным блеском посеревшего неба водолазный шлем. Кажется, наконец-то он нашел сына своего фронтового друга, Доли-старшего, которого смертельно ранило под Сталинградом и которому Стрельцов обещал не забыть о его мальчике. Учащенно билось сердце: а вдруг именно сегодня с парнем что-нибудь случится! Это ведь так легко — под водой... Кто-кто, а Стрельцов это знает: сам водолаз. В финскую уже под воду ходил, под Сталинградом суда и грузы поднимал, переправы помогал ставить через Волгу. Но однажды, вскоре после гибели друга, не успел выйти из-под воды, попал под бомбежку. Оглушило, выбросило. И очнулся через неделю, а заговорил через годы. Возили его из госпиталя в госпиталь. Экспериментировали. Вытащили. Как с того света...

«Как же это они? — думал Стрельцов, лихорадочно пытаясь сосредоточиться на тревожащей мысли.— Разве можно пускать человека одного на затонувшее судно? Это же нарушение всех правил!» Он прошел к пульту управления спуском на корме спасателя и остановился, держась за поручень. Корму изрядно подкидывало на после-штормовой зыби. В нескольких кабельтовых виднелся стройный корпус сторожевика с резко вскинутым кинжальным форштевнем.

— Без страховки парень ушел? — обратился Стрельцов к Чепрану. Тот кивнул.

— А они — что, не могли помочь? — Стрельцов показал в сторону сторожевика.

— У них свои задачи.— Чепран внимательно посмотрел на консультанта. Ему было неприятно, что с экипажем «Стремительного» пришел какой-то

консультант по глубоководным прокладкам трубопроводов. Конечно, опыта у них не так уж и много в этом деле, но небезграмотные же они! Да он сам как-никак на флоте лично руководил десятками операций и на глубинах куда больших! Надо будет, сумеем сами помочь. Нашел нарушителей...

— Добро есть. Вы же знаете об этом, Александр Павлович, — недовольно сказал Чепран.— Ситуация-то чрезвычайная. И потом — ответственность лежит, кажется, на мне, как на руководителе спуска,— холодно подытожил он. «Это же не глубоководный выпуск, где вам положено консультировать, а ЧС,— подумал про себя Чепран.— Действия людей здесь диктуются совсем другими правилами».

— Это сын моего погибшего фронтового друга,— тихо произнес Стрельцов.

— Вот как...— Чепран встал. Среди тишины, нарушаемой глухим гулом судовых генераторов, в динамике водолазного аппарата связи послышался прерывистый шипящий звук выдыхаемого водолазом воздуха.

— Доля — опытнейший глубоководник. Он не станет рисковать зря.

— Потрави малость,— долетело из подводного мира.— В коридоре никого. Кажется, нашел каюту. Вхожу.— Голос Юрия, измененный большой глубиной, звучал хрипло.

Стрельцов молчал. Он словно сам оказался перед дверью в каюту капитана затонувшего судна. Ему было известно, насколько опасны подводные хождения по корабельным надстройкам, трапам, дверным проемам. За водолазом тянутся воздушные шланги, страховочный сигнальный капроновый конец, кабель водолазного телефона. Можно запутаться, перегнуть шланг, придавить его вдруг захлопнувшейся дверью... Да мало ли что может быть! В конце концов неизвестно, насколько прочен грунт под судном. А вдруг оползень? Тогда все полетит в тартарары и ничто уже не спасет Юрия!

— Сейф на месте, открыт, пуст,— прохрипел динамик.

Доля действительно был осторожен. Прежде чем войти в каюту, он до конца распахнул дверь и упер ее в стенку, пока ограничительный стопор крючка не сел в гнездо: теперь она уже не могла захлопнуться. В каюте было совершенно темно. Юрий осветил левый угол. Там стояли шкафчик с посудой и холодильник. Дальше — дверь в штурманскую рубку. Она была полуоткрыта и словно приглашала войти. Правее виднелся большой письменный стол, кресло и за ним, в самом углу,— сейф. Его стальная дверца была распахнута. Доля подошел ближе и осветил внутренности сейфа. Пусто. Значит, успели забрать документы. Луч фонаря скользнул дальше, по настольному стеклу, взгляд остановился на фотографии. Естественно и счастливо смотрели мужчина и женщина на девочку с большими удивленными глазами. Юра вынул из ножен тяжелый водолазный нож, подцепил острием край оргстекла, приподнял и, как мог осторожно, взял фотографию. Документ.

— Доля, в чем дело? Доложи! — донесся обеспокоенный голос Чепрана.— Как самочувствие?

— Все в норме. Продолжаю осмотр.— Он сунул фото в небольшой резиновый мешок, подвязанный к поясу.

— Осмотри рубку, мостик — и на подъем,— последовала команда сверху.

— Понятно: осмотреть штурманскую и мостик.

Но прежде чем отправиться в штурманскую, раскрытая дверь которой теперь находилась справа, рядом, он осветил дальнюю стенку, проем в спальню капитана и оцепенел: в спальне находился человек. Мороз пробежал по коже. Доля с минуту подождал, глубоко вздохнул, пересиливая страх, и, выставив руку с фонарем, направился в спальню. Человек висел в воде, поддерживаемый спасательным жилетом. Кисть левой руки крепко сжимала полиэтиленовый мешок с папкой для деловых бумаг.

— В капитанской каюте — тело. Продолжаю осмотр.

Юрий хотел дальше докладывать о каждом своем движении, чтобы как-то отвлечь, успокоить себя, но неожиданно осекся. Он заметил, что голова человека удерживается над поверхностью воды в небольшой воздушной подушке, образовавшейся в герметичном подволоке металлической надстройки. Осторожно, чтобы не вызвать волнения воды, Доля подплыл и осветил лицо. Это был капитан — Юрий узнал его по фотографии.

Юра огляделся вокруг. Плавали какие-то мелкие предметы, незакрепленное кресло. Доля придержал воздух, приподнялся еще чуть-чуть и уперся шлемом в потолок. Иллюминаторы шлема наполовину вышли из воды. Мысль, неясная, вздорная, метнулась в голове. Юра растерялся, потом заспешил. Он надавил на клапан, стравил воздух и опустился на пол. Медленно, метр за метром, Доля еще раз осмотрел помещение, спальню, ванную. Подходящим для задуманной операции мог стать только холодильник, но он был накрепко принайтован к палубе. Тогда Доля вернулся, заглянул под койку и вытащил небольшую самодельную штангу. Что и надо! — обрадовался он, скручивая крепежную гайку. Штанга превратилась в аккуратный стальной ломик. С его помощью Юра сорвал «Оку» с места, подтянул к спальне и уложил боком железный короб холодильника. Потом Доля забрался на него. Шлем с иллюминатором оказались выше уровня воды. Отдышавшись и уже поверив в удачу, не торопясь, он не без труда пробрался в ванную, где над раковиной висело небольшое зеркало. Удар тем же ломиком — и оно разлетелось, сверкая осколками в неверном свете подвешенного на груди фонаря. Юра взял один из них, упавших в раковину, и вернулся к холодильнику.

— Доля! Почему молчишь? — Голос Чепрана был тревожно-требовательным.— Чаще докладывай обстановку. Как понял? Прием!

Юра понял, что какое-то время действовал, совершенно забыв о связи с внешним миром. Видимо, его даже вызывали...

— Докладываю: это — капитан. В руке — документы. В полиэтиленовом мешке. Продолжаю осмотр.

— Твое время кончилось. Забирай документы и наверх,— донеслось со спасателя.

— Есть забрать документы и наверх,— не стал распространяться насчет дальнейших своих действий Доля. Он поднес к полуоткрытому рту капитана зеркальце и осветил его. На поверхности выступило еле. уловимое облачко пара. Оно тут же растаяло, и показалось новое. Доля разволновался. Он подносил осколок слева, справа, к носу, упираясь фонарем прямо в лицо, пока сомнения не оставили его: капитан жив! Решение пришло тут же. Он вспомнил случаи из практики, когда водолазы устраивались на затонувшем судне в зоне воздушных подушек, откручивали иллюминаторы, беседовали, а то и просто пили-ели. Не медля ни секунды, скомандовал:

— Дайте воздуху! — крикнул он и тотчас почувствовал приток воздуха, нажал на клапан и не отпускал его с минуту.

— Что случилось? Доля, что случилось?

— Еще воздуху, еще!

И когда раздутый скафандр готов был перевернуть его, он приказал:

— Норму воздуха!

Стравив излишки в ту же воздушную подушку каюты, Доля облегченно вздохнул и слез с холодильника.

— Докладываю, капитан жив. Прошу по страховочному спустить акваланг. Как поняли?

На спасателе молчали. Стрельцов все понял. Мгновенно пронеслась вся картина поведения водолаза Доли. Волею старшего — «Вы же говорили, что это чрезвычайная ситуация!» — он приказал натянуть на себя скафандр. Чепран подчинился командирской настойчивости только после того, как консультант предъявил удостоверение классного водолаза-глубоководника. Не сказал Стрельцов, да и ни к чему это было, что, хотя документ и бессрочный, срок годности его для Стрельцова истек и он бережет его как память о прошлом. Давно не ходил он под воду, но умом бывалого подводника понял, что там, на судне, может произойти непоправимое. Если не будет второго водолаза, Юрий может не справиться с очнувшимся капитаном, в результате азотного опьянения у того могут появиться зрительные и другие галлюцинации, он наделает бог знает каких глупостей! Разве его, Александра Павловича Стрельцова, не бил поддых друг — водолаз Семен Кочергин почти на такой же глубине Северного моря в далеком тридцать шестом году, когда он поднимал его с борта траулера «Мойва»? И разве не могут, наконец, наступить паралич, судороги, и Доля будет бессилен что-нибудь сделать с капитаном? «Ах ты, негодный! — ворчал Стрельцов, спускаясь по трапу.— Вот почему ты запросил воздуха, перепугав всех на спасателе. Ты знал, что доложи Чепрану — никто бы не разрешил тебе этого сделать! Ты должен был попросить срочно помощи, а не рисковать! — разговаривал он мысленно с Юрием.— Хотя, где бы мы взяли эту помощь? И, возможно, она через те несколько минут, которые потребуются мне дойти, не понадобилась бы? Ах ты...» — улыбался Стрельцов, легко погружаясь в море, словно он и не оставлял никогда своей единственной в жизни настоящей профессии.

Держа в одной руке акваланг, он не выпускал из другой шланг-сигнал Юриного скафандра. Кабель легко скользил в крупной ладони, обтянутой прочной резиной. Рубашка обжимала тело.

— Доля! Будьте на месте! К вам следует вололаз!

— Понял.

В ожидании помощи Юрий еще раз провентилировался, выпуская воздух в каюту, перехватил полиэтиленовый пакет с документами, закрутил его и полоснул ножом у самой кисти капитана. Потом сунул его в свой резиновый мешок и накрепко перевязал «горло» шкертом. Доля заканчивал свои дела, когда каюту осветил луч второго фонаря. Юрий помигал, ему ответили. Огромное крабовидное тело водолаза еле протиснулось в спальню капитана.

Стрельцов подплыл к Юрию, обнял свободной рукой и ободряюще хлопнул по шлему. В зону воздушной подушки всплыли они уже вместе, прямо на спасательный жилет капитана осторожно надели акваланг. Маска плотно прижалась к лицу. Юра открыл кран подачи воздуха на баллоне.

— Внимание! — Голос Стрельцова звучал строго, заставляя прислушиваться.— Прошу при подъеме соблюдать четвертый режим со всеми выдержками по глубине. Мы выходим, мы покидаем судно...

Прошло несколько минут. Сначала из распахнутой двери судовой надстройки вырвалось облако пузырей, потом показался водолаз. Он тянул за собой неподвижное тело капитана. За ними, подбирая шланги и кабель-сигнал, появился третий.

— Мы на палубе,— доложил старший по возрасту.— Прошу выбрать слабину шлангов. Готовы к подъему...

Прошли секунды — и три тени, как живой тримаран, плавно взмыли над судном и, выпуская веерные столбы отработанного воздуха, заскользили, подались наверх.

Н. Максимов

Тайна мексиканского гриба

В известной историкам хронике испанского монаха-францисканца Бернардино де Саагуна, жившего в XVI веке, сообщалось, что индейцы-ацтеки во время празднеств употребляли какой-то «дьявольский» гриб, вызывавший галлюцинации. Правда, хронист сделал оговорку, сообщив, что индейцы отнюдь не считали его порождением сил тьмы, даже называли «теонанакатл» — «божественный гриб». Пользование им было привилегией жрецов, поскольку, вкусив гриб, те приобретали дар ясновидения и могли не только указывать пути исцеления болящих, но выявлять и виновника болезней. И тогда горе тому!

Об этом фрагменте хроники скоро забыли, может быть, просто не придали значения. А ботаники посчитали, что выживший из ума францисканец скорее всего спутал с грибами мексиканские кактусы, многие виды которых содержат дурманящие алкалоиды.

Четыре века спустя о дьявольско-божественных грибах европейцы вспомнили вновь. Этнографы открыли, что в некоторых горных районах Южной Мексики существует обычай ночных бдений, во время которых индейцы употребляют неведомые грибы, навевающие чудесные видения.

На сей раз этим сообщением заинтересовалась американская чета Р. Дж. и В. П. Уоссон. Он — банковский служащий, она — детский врач. У них было чрезвычайно редкое увлечение: более тридцати лет супруги занимались этномикологией — наукой, исследующей влияние грибов на развитие культуры различных народов. И поэтому вовсе не удивительно, что, несмотря на свои немолодые годы, муж и жена отважились предпринять путешествие к наследникам ацтеков.

Индейцы встретили Уоссонов холодно. И все же, надеясь на лучшее, супруги поселились на окраине негостеприимной деревушки.

Со временем местные жители привыкли к соседству странной, но вполне добродушной четы. Тем более что миссис Уоссон спасала от смерти не только детей, но и взрослых. Через два года жители уже буквально боготворили Уоссонов и считали их равноправными членами общины. И вот, настал день, а вернее ночь, когда мистера Уоссона пригласили принять участие в таинственном обряде.

Место для ритуала было выбрано необычное — заброшенная хижина на окраине деревни. Небольшой костер слабо освещал алтарь с распятием, около которого на камне покоились «священные» грибы. Правила ритуал старая женщина. Для начала она неторопливо съела двенадцать грибов, потом торжественно вручила по нескольку грибов собравшимся. И, подождав, когда собравшиеся вкусят их, начала медленный танец. В монотонном пении жрица передавала содержание своих видений, а присутствующие один за другим впадали в странное состояние полузабытья.

Уоссон, всегда сохранявший ясный и четкий ум, мужественно боролся с действием отведанного им кусочка гриба, но, увы, безуспешно. Сначала в сознании возникли хорошо известные ему цветные индейские орнаменты, затем одноклассница, но почему-то в индейском пончо и с копьем, а далее уж и вовсе несуразное.

Грибное действо длилось всю ночь, пока под утро индейцев не сморил глубокий обморочный сон. Уоссон, очнувшись, вышел из хижины и задумчиво побрел домой, бережно придерживая в кармане добытые грибы.

По возвращении Уоссон передал свое ценное приобретение французскому микологу профессору Г. Гейму, который сумел без потери «особых свойств» вырастить гриб в искусственных условиях.

За дело взялись биохимики... Подопытные мыши и собаки не реагировали на высушенные грибы, сколько бы их им ни скармливали. Тогда швейцарский химик А. Гофман рискнул отведать их сам. К изумлению, он тоже увидел индейские орнаменты, хотя в Южной Америке не бывал. Галлюцинировал испытатель шесть часов, а когда очнулся, записал в лабораторном журнале, что в общем-то впечатление таково, будто бы вернулся из дальнего путешествия в странный, но все же реальный мир. В дальнейшем исследователям пришлось убедиться, что только человеческий организм реагирует на этот гриб.

Вскоре с помощью бумажной хроматографии удалось выделить действующее начало гриба. Его назвали псилоцибином. А спустя некоторое время вещество синтезировали искусственно, и теперь медики используют его для изготовления лекарств. Так лопнула «тайна» магического мексиканского гриба.

Ученые затем установили, что «магические» свойства имеют не только «священные» грибы Южной Америки. В средневековье крестьян многих стран Европы нередко поражало странное и страшное заболевание — «антонов огонь». Причина этого явления долгое время оставалась неизвестной. А вызывал ее, оказывается, ядовитый гриб, паразитирующий в завязях злаковых культур — ржи, пшеницы, ячменя, риса, кукурузы... Наверняка читателям доводилось наблюдать летом торчащие из колосков изогнутые темно-лиловые рожки. Они-то, будучи размолотыми и попав в хлеб, возбуждали «антонов огонь».

Но вот что вызывало недоумение историков. Доподлинно было известно — если у ацтеков спорынью использовали для одурманивания на религиозных торжествах, то в древнем Китае и Египте ее каким-то образом применяли как кровоостанавливающее средство. Да и такие светила медицины древности, как Гиппократ, Диоскорид, не пренебрегали спорыньей, используемой в виде наваров, наливок и вытяжек. Что же за вещество скрывается в столь неприглядном грибке?

За разгадку секрета взялись химики и медики. Химики выделили из спорыньи целую серию алкалоидов. А медики убедились, что некоторые из них действительно обладают кровоостанавливающим действием и незаменимы при тяжелых внутренних кровотечениях.

Казалось бы, из разряда «дьявольского» гриба спорынью можно было бы перевести в разряд «божественных». Но «дьявольские козни» не прекратились. В 1943 году химик А. Гофман, начавший тогда работать со спорыньей, случайно проглотил крупицы лизергиновой кислоты — физиологически активного вещества гриба. Через полчаса с экспериментатором стало твориться что-то неладное. Ему показалось, что он раздвоился. Пространство и время «материализовались», стали физически ощутимыми, но «выглядели чудовищно деформированными».

Этот случай повлек за собой исследования, приведшие к созданию одного из опаснейших для человечества химических препаратов — лизергинового синтетического диэталамина, названного для краткости ЛСД-25. Американский психолог из Гарвардского университета Б. Лири провозгласил в западной печати, что ЛСД открывает дверь в мир созерцания, где проблемы космогонии, политики, науки, жизни и смерти предстают в своих «истинных измерениях».

Что это за «измерения», мы с вами знаем. На путь коллективного безумия встали десятки тысяч студентов. Психиатрические больницы США стали быстро наполняться молодежью, которым ЛСД не сумел обеспечить обратный билет из путешествия в страшную «страну чудес». Ежедневно пресса сообщала о новых самоубийствах и убийствах, спровоцированных препаратом ЛСД.

И теперь пути спасения от «магии» спорыньи вынуждены искать правительства многих стран.

Юрий Лаптев, доктор биологических наук

Сутки «пик»

 

Д вадцать четыре века назад по улицам и рощам Афин прогуливался Сократ. Вот как Платон описывал одну из прогулок великого философа с учеником по имени Федр:

«Сократ: Свернем сюда и пойдем вдоль Илисоса. Где понравится — сядем в затишье...

Федр: Под тем платаном? Там тень и ветерок, на траве можно сесть и, если захочется, прилечь. Речка в том месте такая славная, чистая, прозрачная...

Сократ: Клянусь Герой, прекрасный уголок! Этот платан такой развесистый и высокий, а разросшаяся, тенистая верба великолепна: она в полном цвету, все благоухает. И что за славный родник! Вода совсем холодная...»

Сейчас, в конце двадцатого века, любой приезжий может повторить маршрут Сократа. Но вряд ли это доставит ему удовольствие.

Уголок, который живописал Платон, ныне в предместьях Афин. Увы, никакой травы, никаких деревьев. И благоухания, к сожалению, тоже нет. Для запахов подходит лишь одно определение — смрад. Былая река Илисос — иссушенный солнцем и усеянный камнями коридор между грязными бетонными берегами. Консервные банки, ржавые велосипедные рамы, мусор, гнилое тряпье... Это не значит, что русло совсем необитаемое. Оно густо населено — крысами.

Берега другой реки, Кифисос, служили местами идиллических прогулок не только при Перикле, но и совсем недавно — в прошлом веке. Теперь же здесь вряд ли кто захочет совершать моцион. С утра до ночи по прилегающим улицам снуют грузовики с цистернами. Конечно, грузовиков в любой столице достаточно, но здесь, в Афинах, они восполняют отсутствие канализации у половины населения города. Рабочие-ассенизаторы спускают длинные шланги в люки. По подземным шестикилометровым тоннелям потоки нечистот устремляются в сторону Пирея и попадают в залив Сароникос. Индустриальные отходы также сливаются в Эгейское море.

Вода в заливе по-прежнему голубая, сверкающая на солнце. Но это обманчивое впечатление. Под ласкающей взгляд поверхностью — безжизненный молочного цвета «сироп». Пирейские рыбаки, последние представители некогда могущественного клана, отплывают теперь на многие километры от берега, чтобы поймать хоть немного сардин. На рынке, некогда славившемся разнообразием местных морских продуктов, можно увидеть ныне небывалое — рыбу из чужедальних морей, например новозеландскую.

Афиняне вынуждены плескаться в воде, в которой рыба не выживает. Некоторые врачи призывают даже закрыть для купания весь морской берег — от Пирея до мыса Сунион, который вдается в море далеко к югу от столицы. Это больше полусотни километров пляжей. Тогда афинянам, чтобы искупаться в море без риска для здоровья, придется ехать на транспорте несколько часов.

Сами афиняне и любят свой город, и злятся на него. «Современные Афины — уродливый громадный город, расползающийся во все стороны,— пишет греческая журналистка.— Скопление камней, кирпичей и бетона, где зеленый цвет удручающе редок. Кругом такая борьба архитектурных стилей, такой хаос форм, размеров, цветов, что нечастые образцы единства формы, хорошего вкуса и красоты совершенно теряются в нем».

Одно из главных бедствий города — транспорт. В Афинах с пригородами почти четыре миллиона человек. Машин — полмиллиона. Это половина всего автопарка Греции. Проезжей части всех улиц столицы не хватило бы, чтобы разместить единовременно эту моторизованную орду. Поэтому в городе нет часа «пик». Есть двадцать четыре часа — сутки «пик». Движение несколько ослабевает ночью, но не прекращается ни на минуту. Автомобильные пробки приносят страдания не только водителям. Передвигаясь рывками, то тормозя, то резко трогаясь с места, машина выделяет с выхлопными газами максимум вредных веществ.

Припарковать автомобиль, особенно в центре, не просто проблема. Гаражей ничтожное количество, еще меньше стоянок. Автомобили стоят вдоль тротуаров — бампер к бамперу, они заполнили дворы, проулки, арки. Уже не вызывает умиления малолитражка, «уютно» стоящая между столиками уличного кафе. Втискивая машины в узкие проходы между домами, владельцы приноровились вылезать через люк на потолке кабины.

Соответственно взаимоотношения водителей и пешеходов, мягко говоря, неласковые. Греческий журналист, характеризуя афинских владельцев автомобилей, пишет: «Садясь за руль, они смотрят на бесколесного человека, как лев на газель. Они жаждут крови». Несмотря на повышенный уровень эмоций, сравнение, увы, уместно — кровь-то проливается. Ежегодно погибают сотни людей, более десяти тысяч получают серьезнейшие травмы.

Городские власти сделали попытку обуздать транспорт. Часть центра была отдана исключительно пешеходам. Однако эта мера аукнулась еще более сильной загрузкой окрестных улиц. Повышение цен на бензин породило племя торговцев краденым горючим. Фантастическая плата за стоянку, лишение водительских прав за малейшее нарушение...— все эти драконовы меры не дали желаемого результата. На стороне автомобилистов по-прежнему количественное преимущество.

Шум, производимый городским транспортом, бич любого современного крупного города. Но Афины бьют все печальные рекорды, потому что застройка греческой столицы производилась хаотично — патриархальные, деревенского образца улочки перепутались здесь с современными магистралями. Любой звук мечется в причудливых лабиринтах, не стихая, как положено, а усиливаясь.