Журнал «Вокруг Света» №11 за 1976 год

Ученая степень — известная гарантия благополучия для выходцев из бедных семей. В стране, помимо монастыря, знания приобрести негде. Атмосфера в обители полностью зависит от ламы (1 Лама (от тибетского «ла-ма» — «ничего выше») — настоятель монастыря, но из вежливости так называют любого монаха. — Прим. ред.). Если тот добродетелен и умен, монахи стараются походить на него. Если же он предается излишествам и грехам, простые монахи ему подражают.

Семь дней провел я в царангском монастыре, лишь на короткое время спускаясь в деревню. Это был исключительный опыт: раньше иноверцам не разрешалось жить в святой обители и наблюдать за ней изнутри. Я был в курсе намечавшихся свадеб, знал об удачном походе купца с караваном соли — тот присылал в монастырь серебряный кубок; знал, у кого режут скотину, потому что монастырь получал свою долю мяса. Лама, правда, не ел мяса в силу данного обета, зато его секретарь уплетал за двоих. Здесь я впервые за долгое время отведал яиц — только очень богатые люди могут позволить себе иметь кур-несушек.

Расспросы о жизни далекой Франции сильно занимали среднего сына короля Ангуна. Не без труда мне удалось объяснить ему, почему люди у нас проводят все свое время в тяжелом труде ради того, чтобы купить такие вещи, как самодвижущаяся телега, музыкальный ящик или стиральная машина. Последнее наиболее трудно поддавалось объяснению, ибо лоба почти никогда не стирают своих одежд. Я не стал ему рассказывать о войнах, которые дважды в этом столетии заливали кровью мою землю. Не упомянул и о трущобах, позорящих наши города.

Мы с Таши облазили все четыре этажа величественного строения, воздвигнутого на «Петушином гребне». Бесконечные коридоры, залы, тупики представляли подлинный лабиринт. Сейчас большинство окон в нижних этажах было замуровано — там устроили склады. В третьем этаже находился арсенал, где по стенам стояли длинные мечи, боевые секиры, луки и арбалеты, старые кольчуги и щиты из выдубленных ячьих шкур.

Среди всего этого оружия Таши обнаружил вдруг странный темно-коричневый предмет. Рассмотрев его, я отпрянул — то была высушенная человеческая рука, мрачное предостережение возможным ворам. За повторную кражу в стране Ло отрубают правую руку, и я видел здесь подобные «экспонаты».

(Кстати, в 1959 году, когда я был у подножия Эвереста в монастыре Пангбоче, мне такую же вещь выдавали за... руку «снежного человека». Явная ложь была приготовлена для европейских «исследователей», которые, не жалея денег и сил, лазили по горам в поисках мифического существа, рожденного воображением путешественников. Слух о нем еще не дошел до Мустанга, и лоба еще не научились извлекать выгоду из доверчивости любителей сенсаций.)

Время в Царанге промелькнуло быстро. Но вот лама упомянул в разговоре о возможно скором разливе Кали-Гандака, и я понял, что надо торопиться — в Мустанге нет мостов через эту реку.

Хозяин всеми силами пытался меня удержать, ему явно не хотелось возвращаться к обету одиночества. Он сказал, что хочет дать мне новое имя, с тем чтобы согласно тибетскому обычаю «наша дружба стала вечной».

«Крещение» представляет собой церемонию, которая длится целый день и — по словам царангского ламы — «лучшую часть ночи». Наутро лама вручил мне четвертушку бумаги, на которой было написано мое новое имя. В стране Ло, как я говорил, ребенок получает имя на третий день жизни — от ламы. Позже отец дает ему другое имя, которое обычно употребляют в семье. Когда ребенок вырастает, он может взять третье имя — скажем, своего отца. Святой монах может дать ему четвертое имя. Именно такое сейчас получил я. Его принято хранить в тайне: бумажку упрятывают в кожаную ладанку, которую носят на шее. Таким образом, это имя известно только ламе и мне. А когда настанет час смерти — прежде чем тело сгорит на погребальном костре, — лама, присутствующий при этой церемонии, откроет кожаный мешочек и громко объявит тайное имя, чтобы оно стало ведомо божествам, после чего бросит бумажку в костер. Таким образом, при жизни ни один демон не узнает, как меня зовут на самом деле, и я могу надеяться на счастливую судьбу в будущем перевоплощении.

Но я во всеуслышание объявляю, что отныне меня зовут Шелкакангри, что означает «Хрустальная гора». (Согласитесь, звучит куда поэтичней, нежели клички Длинноносый и Желтоглазый, которыми изводили меня озорные мустангские мальчишки.) Никогда еще я не чувствовал себя столь легко и свободно — душой и мыслями.

Увы, этого нельзя было сказать про тело: я исхудал настолько, что чуть не просвечивал насквозь. Два месяца, прожитые на высоте более четырех тысяч метров, изнурили организм. А до Покхары было еще добрых десять дней пути.

Мне посчастливилось. Я побывал там, где до меня никто не был. Я познал красоту неведомой земли и подружился с настоящими людьми...

Мишель Пессель

Перевел с французского М. Беленький

Шторм

Когда оставалось до Батуми полдня пути, море потеряло свою синеву и стало пепельно-серым. Вначале «Георгия Седова» лишь слегка раскачивало из стороны в сторону, потом берега исчезли за тучами, линия горизонта надломилась, и волны выросли настолько, что могли облизывать потемневшее небо. Шторм.

Старпому пришлось даже увести в кубрик салажонка Мамедова, которому от качки стало плохо, и там, громко ругаясь и проклиная всех новичков, влить ему в рот полкружки чачи. Мамедов сразу притих, видно, ему полегчало, а после и вовсе уснул.

Я спустился в кубрик вместе со сменившимся с вахты рулевым Васей Пальчугиным и подсел к старпому. Тот еще продолжал бурчать, глядя на неспокойно спящего мальчишку.

— Что это ты разошелся? — остановил я старпома. — Пускай спит парень. Что, тебя самого не выворачивало, когда первый раз штормовал? Надо было просто дать вина, смешанного с морской водой. Старики говорят — лучшее средство от морской болезни.

Старпом ничего не ответил, только махнул рукой.

В кубрике был полумрак. Наверху тускло горела желтая лампа в металлической сетке. Вокруг лампы носилась встревоженная бурей мошкара и какие-то невесть откуда взявшиеся мотыльки.

Молчание нарушил Пальчугин:

— Правильно салажонок делает — самое милое дело в штормягу по сну ударить, — и рулевой при этом потянулся так, что под выцветшей тельняшкой громко хрустнули кости. — Я, когда первый раз вышел в море, это было вскоре после войны, встал на вахту в такую же погодку. Мы рейсовали в то время между Измаилом и Бургасом. Ну и каша заварилась тогда, пришлось команде авралить весь день. К ночи валились с ног. Уснули все точно сурки; я остался один на один с морем. А посудина, скажу вам, старая-престарая была, и мне все чудилось — пройдет минута, другая — и она развалится. Волны перелетали через палубу и ударяли по стеклам штурвальной рубки. И я уже думал, настал конец, пойдем к чертовой матери на дно. Главное, было обидно, что ни один не проснулся. Поначалу хотел всех повытаскивать за шиворот, как поганых котят, и усадить в шлюпки. Но потом передумал. Во-первых, одну шлюпку уже сорвало волной и унесло в море, во-вторых, в такую погоду от них мало толку — быстрее утонем. Швыряло в ту ночь нас — дай боже. Вот я и решил — ежели ко дну идти, так уж лучше в сонном состоянии. Когда спишь, не так страшно.

— Ты боишься шторма?! — спросил я.

— Боюсь. Когда море бушует, у меня от страха аж покалывает в животе.

— Почему тогда не бросишь плавать?

— Пробовал. Не получается. Люблю я море, люблю и боюсь, и не могу долго без него. На берегу скучно, и даже ветер там не такой. Ты пробовал вкус берегового ветра? Он какой-то горький и сухой. А в море дело другое.

— Мы все любим и побаиваемся моря, хотя трусов среди нас нет, — поддержал Пальчугина старпом. — Совсем не боится его или дурак, или тот, кто ищет смерти. Васька прав...

Старпом неторопливо достал мятую пачку сигарет и протянул нам. Закурил.

— Я считаю, — продолжал он, глядя на кончик сигарету, — неважно, боишься ты или не боишься чего-то, главное, как ты сумеешь преодолеть в себе этот страх... — Он не успел договорить — в кубрик вбежал вахтенный матрос:

— Валентин Петрович! Кэп наверх просит! — обратился он к старпому.

— Чего там стряслось?

— Паршивы наши дела, турчак разошелся...

Мы поднялись на капитанский мостик. Судно полным ходом шло навстречу южному ветру, налетающему от берегов Турции.

Волны все сильнее бились о борт. С ночного неба обрушился ливень. По палубным надстройкам гулко забарабанили капли и расползались срывавшиеся с волн клочья пены. Море и небо слились в одну сплошную массу. Шторм тревожно гудел огромным колоколом, нависшим над нами.

Вместе с капитаном Вдовиным и старпомом я прошел в штурвальную рубку. Вахтенный рулевой, не обратив на нас никакого внимания, всматривался в кромешную ночь. И вдруг прямо по курсу в свете прожектора неожиданно появилось из темноты маленькое судно.

Штурвальные штыри быстро замелькали в руках рулевого. Сейнер круто свернул влево, чуть было не протаранив легкое суденышко.

Нас сильно швырнуло с борта на борт, но рулевой выровнял ход...

— Слышите, вроде человеческий голос? — резко подавшись вперед, спросил капитан.

— Точно, с этой посудины кричат, — немного помедлив, ответил старпом. — Вертать будем?

— Черт, вообще-то рискованно подставлять борт шторму, — проворчал Вдовин, — но надо спасать людей.

Рулевой до отказа переложил штурвал. «Седова» бросало теперь с такой силой, что нам пришлось уцепиться за поручни.

Казалось, буря вот-вот опрокинет судно. К счастью, сейнер выдержал и на этот раз.

Судно, терпящее бедствие, теперь было рядом.

— Турок! — определил старпом.

Вторым прожектором осветили мелькающий среди волн серый корпус турецкого суденышка.

— «Эр-джи-яс», — по слогам прочитал его название капитан.

«Эрджияс» была намного меньше нашего сейнера и еще хлестче нашего плясала под заунывную музыку шторма.

На палубе турка появился коренастый человек, и до нас долетел чуть слышный в штормовом реве крик: «Эе-е-ей!»

— Давай конец! — приказал капитан.

Брошенный сильной рукой Пальчугина канат взвился над волнами, но, немного не долетев до «Эрджияс», плюхнулся в море. Василий вытащил его из воды и бросил снова. На этот раз конец оказался на палубе турецкого судна и тут же был схвачен коренастым. Вытравили буксирный трос и закрепили его. На «Эрджияс» эту операцию проделал все тот же человек, мы были удивлены: где же команда?

Как только забуксировали турка, с Пальчугиным произошла беда. Сильная волна ударила Василию в спину, он потерял равновесие и упал. Волна поволокла Пальчугина по палубе и чуть было не слизнула за борт, но в последний момент Василий успел ухватиться руками за поручни. Двое матросов, еще возившихся с тросом, вовремя подхватили Пальчугина. При падении Василий сильно разбил колено, и его унесли в каюту.

Из-за двойной нагрузки сейнер сбавил скорость. Мешали бесконечно хлеставшие волны и шквальный ветер, а с кормы к тому же задерживала «Эрджияс». В довершение всех бед из машинного отделения сообщили, что появилась небольшая течь.

Долго так продержаться мы не сможем — это понимали все. Без «Эрджияс» еще можно было бы выкарабкаться из этой передряги. Но с турком на буксире «Георгий Седов» шел слишком медленно.

Всю ночь шла борьба со штормом. Ни капитан Вдовий, ни старпом не отходили от рулевого. Приходилось через каждые 10—20 минут на несколько градусов менять курс корабля. Маневрирование давало возможность продержаться хотя бы до рассвета. Барометр обещал к утру ясную погоду.

И действительно, часов около семи волны стали оседать — пошли книзу, ветер стих, и впереди показалась линия горизонта. Небо расчистилось от штормовых туч и заяснело синевой. Море тоже стало синим, и лишь у самого горизонта еще виднелась черная штормовая полоса.

Только теперь коренастый с «Эрджияс» мог перебраться на палубу сейнера.

Он был невысокого роста, плечист, с короткими, но сильными и цепкими руками. Лицо его обрамляла маленькая черная бородка.

В каюте Вдовина ему налили стакан горячего шоколада и принесли завтрак.

— Мидхат, капитан «Эрджияс», — представился моряк после того, как сделал несколько жадных глотков.

На ломаном английском языке Мидхат поблагодарил за спасение и снова принялся за шоколад.

После того как все представились, Вдовин предупредил:

— Я должен доставить вас в Батуми.

— Конечно, конечно, — закивал турок.

— Что произошло на «Эрджияс»?

— Оборвались штуртросы, и отказал руль. Корабль потерял управление.

— А куда же делась команда? — спросил я.

— Команда?.. — усмехнулся Мидхат. — Команда струсила и сбежала в шлюпке.

— Ну а вы решили навеки остаться с «Эрджияс»? — пошутил я.

— Нет. Просто меня бросили. Эти трусы очень торопились и забыли о своем капитане, — вновь усмехнулся Мидхат.

— Вот сволочи! — старпом даже ударил кулаком по столу.

Мидхат, поняв, очевидно, его возмущение, с улыбкой ответил:

— Очень жаль, что ко мне в команду попали такие. Но море не прощает трусам. Об этом поется в одной нашей старой песне...

— А что у вас в трюме? — перебил его Вдовин.

— Рыба.

— Рыба? Эх, пропадет ваш товар, пока довезете до места — протухнет. Сами-то откуда?

— Из Пазара. Там каждый житель знает капитана Мидхата. Четыре дня назад я вышел на «Эрджияс» рыбачить. Погода подвела, вот и оказался в ваших водах. Мои храбрецы тоже, наверное, далеко не ушли...

Когда входили в порт, я спустился в каюту к Пальчугину. Он лежал с открытыми глазами, натянув до подбородка одеяло.

— Ну как?

— Плохо. Фельдшер сделал два укола, кажется, морфия, и ни черта не помогает.

— Резать будут?

— Фельдшер темнит, говорит, ногу не отрежут, но в плаванье больше не возьмут. Спишут. Не думал я, что последний раз в плаванье. Если бы ты знал, как неохота на берег, на вечный прикол... Теперь мне амба.

— Брось хандрить, Вася. Нормально все будет. Мы еще походим с тобой вокруг шарика.

— Иди ты. Нечего меня успокаивать. Я не слабонервный какой-нибудь, плакать или пускать себе пулю не буду. Обидно просто. Столько лет плавал, и ничего, а тут на тебе. Обидно. — Пальчугин немного помолчал. — А как турок? Все нормально?

— С турком порядок. Жив, здоров. Его команда бросила... Струсили.

Раздался гудок. Судно застопорило ход.

— Ну, бывай, Вась. Я скоро заскочу к тебе в больницу. Навещу.

— Бывай!

За Пальчугиным с берега пришел катер. Когда его выносили из каюты, Мидхат спросил у капитана:

— Что с ним?

— Ногу повредило во время шторма, — хмуро ответил Вдовин.

— Это когда спасали меня?

— Да.

Мидхат молча поклонился Пальчугину.

Спустя несколько дней я прочитал в газете, что буря выбросила на берег, в нескольких километрах от Кобулети, двух мертвых матросов с «Эрджияс». Рядом с ними на побережье валялись обломки спасательной шлюпки. Наверное, погибли и остальные.

И я вспомнил слова Мидхата: «Море не прощает трусам».

В. Бурлак

Бродячие камни