Журнал «Вокруг Света» №01 за 1962 год

Mopж

Автогрейдер залетел в грязь чуть не по самую кабину. Эта огромная машина выглядит сейчас беспомощной и неуклюжей. Кажется, нет такой силы, которая могла бы сдвинуть ее с места.

Гриша Саенко вылез из своей кабины. Он длинный, как жердь, костлявый.

— Эй, друзья милые, помогите! — кричит он ребятам, размахивая шапкой. — Дерните меня малость!

Трактористы подходят к автогрейдеру и молча топчутся возле лужи.

Ничего себе «малость»! Скоба, за которую цепляется трос, глубоко ушла в грязную жижу. Как до нее доберешься?

— Чего вы глаза вылупили? — с досадой бросает Гриша. — Тащите буксир!

И начинает расстегивать промасленный ватник. А холодно. Снег валит. Пушистые хлопья падают Грише на рубаху, набиваются в волосы.

— Нырять хочешь? — наивно спрашивает Володя Самсонов, зябко передернув плечами.

— Нет, дрова рубить! — хмуро роняет Саенко, стягивая сапог. — Не зимовать же мне здесь?

На теле у Гриши проступают пупырышки. Между лопаток стекает струйка воды от растаявшего снега.

Гриша берет трос и лезет с ним в лужу, погружаясь по пояс. Потом набирает побольше воздуха и ныряет с толовой. На снегу черной змеей извивается трос.

Секунд через сорок из лужи показываются Гришина голова, плечи... Он делает ребятам знак рукой тянуть машину, а сам бежит к Сисиму обмываться. От ног его во все стороны летят ошметки грязи.

— Морж! — восхищенно произносит Володя, когда Саенко начинает плескаться в реке.

Кантата о Джеке Лондоне

У экскаватора, устало уронившего тяжелый хобот на кучу камней, сидит щупленький парнишка в матросском бушлате и уплетает колбасу, запивая молоком из бутылки. Подходит старик в фуражке лесника с дубовыми ветками на околыше. Сапоги у него густо смазаны дегтем, на плече висит двустволка.

— Хлеб да соль! — весело приветствует он парня, присаживаясь рядом.

— Ты бы мне, дед, хоть аппетит не портил! — отодвигается тот, косясь на дедовы сапоги. — Как сяду обедать, ты тут как тут. Неужели, кроме меня, язык почесать не с кем?

Ворчливый тон экскаваторщика нисколько не обескураживает старика. Он, видимо, уже привык к подобному приему. Положив ружье, он протягивает руку за книгой, лежащей на траве. Это Джек Лондон.

— Всё Жека читаешь?

Старик молча перелистывает страницы книги, старательно расправляет смятые углы, сдувает набившиеся песчинки.

— Надо бы ему Ленинскую премию дать, — пытается он втянуть парня в разговор. — В списках его почему-то нет.

— За что премию-то? — спрашивает экскаваторщик, расправившись с колбасой.

— За то, что вашего брата к нам в тайгу агитирует, — продолжает старик. — Сколько уже вас перебывало на перевале, и не один ты, смотрю, с Жеком. Надо бы, надо его премировать. Если уж не Ленинской, то хоть от начальника дороги.

Да он же, дед, буржуй! Американец! — восклицает парень. — И к тому же давно уже умер!

— Но?! — вырывается у деда. Но потом, сощурившись, он спрашивает: — Разыгрываешь опять, окаянная душа? Ну, скажи, разыгрываешь?

Товарищ за товарища

Вася Тихомиров вез на тракторе горючее.

Видит — у дороги навалена большая куча мешков со взрывчаткой. Ребята на горбу носят их на перевал.

— А ну, братва, — крикнул Вася, — сбрасывай бочки, грузи свое барахло!

Перевез им всю взрывчатку. Стемнело. А трактор у Васи без глаз.

— Как же ты теперь ночью доберешься? — забеспокоились взрывники.

— Ничего, доеду! — весело бросил Вася. — Я, как кошка, в темноте вижу!

Но не доехал. Наткнулся в чаще на какой-то валунник, подмяв толстую березу. Береза попала между гусениц, оторвала от земли трактор, и он как в капкан залетел — ни вперед, ни назад.

«Пойду звать кого-нибудь на помощь», — решил Вася, вылезая из кабины.

Дело было в конце осени. Снег повалил, ветер поднялся. Ничего не видать. Уже в полночь наткнулся Вася на избушку 71-й мехколонны. Ребята спали, развесив у печки мокрые спецовки. Вася в нерешительности остановился возле нар. Кого будить? Кому охота в такую непогоду по тайге мотаться? А ехать надо. Бензин должен быть утром у плотников.

Разбудил Вася одного парня наугад. Так и так, мол, выручай. И тот, не говоря ни слова, начал одеваться. А как его фамилия, Вася не помнит.

Знает, что Петром звать. Да в 71-й все такие. И в 77-й и в 80-й.

Жизнь здесь сама сортирует людей. Одних заносит в Саяны, на передний край трассы, других — назад, в Абакан, к вокзалу.

Н. Горбунов Трасса Абакан—Тайшет

Человек с "Кон-Тики"

Жил человек по имени Кнут. Он родился в местечке Рьюкан в тысяча девятьсот семнадцатом году, когда Рьюканский водопад, свергающийся с высоты в двести сорок пять метров, еще не был запрятан в трубы и по праву назывался дымящимся. Кнут был сын... Так начинались древние саги, но нам сейчас неважно, чей он был сын. Человек по имени Кнут жив. И мы сидим за столом у него в кабинете.

Кнут Хаугланд, мой собеседник, — директор музея «Кон-Тики».

— Тур Хейердал написал хорошую книгу, — говорит Кнут, — и сделал нас всех героями. Я никогда не был жуиром, но вот теперь из-за него получаю любовные письма от девиц в возрасте до двадцати лет со всего мира. Из Америки... И даже из России. Впрочем, из России не любовные. Вот, — Хаугланд открывает ящик стола и роется в нем. — От паренька с Камчатки. Он пишет: «Я полностью согласен с Хейердалом и прошу взять меня с собой в следующую экспедицию».

Сюда, в музей «Кон-Тики», еженедельно приходит писем двести пятьдесят в адрес участников экспедиции...

— Наверное, точно так же норвежские мальчишки просят включить их в ваши космические полеты, — говорит Хаугланд.

Мой собеседник, которому лишь немногим за сорок, голубоглазый, со светлыми, с рыжинкой волосами, невысокий, сухощавый, не похож на киногероя, но я уже видел два фильма о его невероятных приключениях — «Битва за тяжелую воду», «Кон-Тики». А куски последней картины — «В кольце», еще не совсем законченной, на днях мне показывал талантливый норвежский писатель и кинорежиссер Арно Скоуэн, известный советскому зрителю по фильму «Девять жизней».

— Три фирмы предлагали мне поставить картину об этом эпизоде моей жизни, но я решительно отказывался... Хотелось начисто забыть про войну, про стрельбу, про кровь. Я не желаю стать персонажем американизированных боевиков. Но когда за дело взялся Скоуэн, я согласился, потому что он замыслил картину психологическую, гуманную, обращенную к юношеству. Скоуэн как бы подслушал некоторые мои мысли. И я решил: молодежь должна знать, через что мы прошли, что пережили, чтобы никогда не повторялось безумие войны... Если бы вы знали так, как теперь знаю я, сколько любви, заботы, страданий вложено в то, чтобы появилось на свет крошечное розовое тельце! Но вот свинцовая капля — и все это прах.

Однажды я вышел из «трубы», чтобы проинструктировать товарищей, как обращаться с рацией, — вам ведь известно по фильму, что я со своей радиостанцией скрывался в центральном родильном доме Осло! И у двери чуть не столкнулся с человеком, который, увидев меня, отпрянул и быстро пошел прочь. Уходя, он то и дело оглядывался. Это меня насторожило. Вечером я вернулся поздно... И опять чуть не столкнулся с тем же человеком. Все стало ясно — меня выследили. Я зашел к главному врачу, который приютил меня, и сказал:

— Нужно бежать. Шпик дежурит у дверей.

— А как он выглядит?

Выслушав мой ответ, врач подвел меня к окну и в щелочку показал:

— Этот?

По тротуару взад и вперед ходил человек, с которым я дважды чуть не столкнулся.

— Он!

Тогда врач засмеялся, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Погоди, придет время, и ты будешь так же ходить под нашими окнами! Это отец ребенка, который с часу на час должен родиться!..

...И вот сегодня я сам бродил под окнами этого дома. У меня родилась дочка — доктор позвонил час назад. Это тот же самый врач. Я тогда сказал ему, что если доживу до часа, когда родится мой ребенок, то доверюсь лишь ему... Так и получилось, он принимал и мою первую дочь. Удивительная все-таки вещь — жизнь! Я надеюсь, вы простите меня за то, что наша беседа будет короче, чем предполагалось. Ровно в четыре я должен быть в родильном доме.

Простить его! Да ведь просиди мы с ним целые сутки, вряд ли он смог бы «подбросить деталь», которая лучше и органичнее завершала «сюжет», чем это неожиданное известие о том, что его дети впервые открыли глаза в том же месте, где Хаугланд выполнял в годы войны смертельно опасное задание. И воспреемником был тот самый врач, который, рискуя жизнью, прятал от нацистов их отца!..

Радист Кнут Хаугланд

Когда 10 июня 1940 года норвежская армия по приказу правительства прекратила сопротивление на территории Норвегии, двадцатидвухлетний сержант-радист Кнут Хаугланд находился на севере, неподалеку от Тромсё... Вместе со своей частью он успел эвакуироваться в Англию, где и поступил в специальную школу.

Там Кнут изучил все премудрости работы в подполье.

И вот наступил час, когда потребовалось применить полученные знания. Их, четырех норвежцев, должны были выбросить на высокое плоскогорье Хардангер-видда для подготовки нападения на завод тяжелой воды близ Рьюкана, чтобы уничтожить его.

Выбросили их глухой ночью. Стояла поздняя осень 1942 года. Европа была захвачена нацистами. Казалось, немцы вот-вот прорвутся к Волге. Войска союзников отступали в Ливийской пустыне...

Ветер рвал парашюты, дождь, перемешанный со снегом, сек глаза.

Хардангер-видда — это, как говорится в учебнике географии, «наиболее выраженное равновысотное плоскогорье с холмистым рельефом, массой озер и болот, неглубоких речек, среди которых подымаются горные вершины. Самая высокая из них Хардангер-скулен (1 876 метров) покрыта ледником почти округлой формы общей площадью около девяноста квадратных километров».

Самолет был маленький, и, кроме летчиков, места хватало только для четверых с рацией, запасными батареями для нее и запасом пищи на несколько дней.

Мешки с боеприпасами и продовольствием должен был сбросить другой самолет, но его сбили в пути.

По рации сообщили, что мешки сбросят следующей ночью. Но в эту ночь погода была еще хуже, чем накануне... А вторая за ней — штормовая. Поздняя осень клубила над океаном туманы, ставила на пути самолета бесконечные заграждения — дождевые завесы. К тому же немцы забеспокоились: то ли они что-то узнали, то ли их станции засекли рацию Хаугланда. И через несколько дней, оставшись без продовольствия, люди получили приказ: немедля уходить в горы, к леднику...

На лыжах прошли они большую часть пути — до одной из заброшенных пастушьих хижин в горах, вблизи от границы вечного льда. Там они жили и готовили нападение на химический завод «Норшкгидро», находившийся в глубокой долине в семи километрах от Рьюкана и в тридцати от их хижины.

Установили, что немцы заминировали все подходы к заводу. Не заминированы были только подъездные железнодорожные пути: значит, проникнуть на завод нужно через железнодорожные ворота, которые заперты на замок и железную цепь. Караулы сменяются каждые два часа: значит, вся операция должна занять не больше полутора часов. Между машинным отделением и электролизной установкой — барак, в котором живут пятнадцать немецких охранников: значит, к тому моменту, когда подрывники займутся своим делом, группа прикрытия должна блокировать этот барак, чтобы никто не помешал подрывникам... Так постепенно вызревал план операции.. И каждая деталь его утверждалась за морем, в штабе.

Еда, что была в рюкзаках, пришла к концу.

О еде было запрещено говорить, но когда они засыпали, их радовали сны, в которых они вовсю уписывали самые вкусные в мире яства. И так было до тех пор, пока случай не послал им отбившегося от стада оленя!..

— Это был не олень, а настоящая спасательная экспедиция, без него мы погибли бы... Это ясно... Мы съели его без остатка, — вспоминает Кнут... — Мы выпили его кровь... Сварили все — глаза, рога, кожу. И съели. И все, что находилось в желудке... Еще бы, это была зелень, витамины. А у нас уже начиналось нечто вроде цинги.

В феврале они получили «с неба» пищу и боеприпасы, доставленные самолетом вместе со второй группой в шесть норвежцев.

Все было подготовлено к удару.

Некоронованный царь-воздух

В Суоми мой друг финн убеждал меня, что некоронованная царица Финляндской Республики, первооснова ее промышленного развития, — ель, а кронпринцесса — сосна.

В Норвегии, казалось мне, некоронованная царица — селедка, кронпринцесса — треска...

Разве помыслы большинства героев норвежской литературы не вращаются вокруг рыболовства, разве их благосостояние не зависит от удачного лова у Бергена, на Лофотенах или вдали от берегов, в открытом море?

В большинстве повестей и романов — о чем бы ни говорили, чем бы ни занимались герои их — в конце концов Римом, к которому вели все пути, всегда была рыба...

Сельдь. Треска. Улов. Сети.

Редко в каком романе Ионаса Ли, Гарборга, Бойера нет речи о них.

Норвегия, думалось, — это изображенные Кристианом Крогом рыбаки в зюйдвестках... Это женщины на берегу, с надеждой и с тревогой вглядывающиеся в морскую даль — с уловом или без него вернутся мужья, и вернутся ли?..

Да и в самом деле — чем жить?! Клочки земли среди скал... Камень. Леса на горах, и горы-то нерудоносные.

Одним воздухом — как бы он ни был чист и прозрачен, — даже если запивать его ключевой водой, не прокормишься. Воды здесь много. Кристально-чистая, она срывается с гор многоступенчатыми уступами, бесчисленными водопадами... Реки, короткие и быстрые, порожисты и несудоходны. Даже там, где они несут воду в морские заливы, около устья не построишь пристани, потому что устья эти, как и сами притоки, «висячие». С большой высоты, где сверкающей стеной, где узкой непрерывной струей, а где и искрящейся влажной пылью — радуга стоит над ними, — срываются реки в море... Красива здесь, но бедна природа. Одно море — кормилец. Рыба — хлеб насущный.

Так это и было на самом деле. Литература не обманывала.

Когда в 1903 году встретились инженер и промышленник Самуил Эйде и выдающийся ученый-физик Кристиан Еиркеланд, никто не думал, что их случайный разговор станет началом новой страницы экономического развития Норвегии.

Эйде был тогда очень увлечен опытами получения азотной кислоты из атмосферы.

Наступит день, когда будут исчерпаны природные запасы селитры в Чили. Как тогда вести культурное земледелие?! Этот вопрос волновал не только земледельцев.

Азотная кислота в свободном состоянии встречается в природе очень редко и в небольшом количестве — в дождевой воде после грозы. Весь вопрос был в том, как дешево получить ее из воздуха.

— Если спросить, что стоит воздух этого зала, — обращался Тимирязев к своим слушателям в лекции «Точно ли человечеству грозит гибель», прочитанной в 1898 году, — то, конечно, всякий ответил бы — ничего. А между тем оказывается, что его азот, превращенный в селитру, представил бы ценность в 2 500 рублей.

Этой задачей — найти способ дешево извлекать из атмосферы азотную кислоту — безуспешно занимались в Швейцарии и в США...

— Чтобы получить азот из воздуха, мне нужна настоящая молния — сказал инженер Эйде Кристиану Биркеланду...

— Молнией я могу вас снабдить, — ответил Биркеланд.

За неделю до этого, изучая закономерности электричества на небольшой установке, он получил ответ на эту загадку... Здесь не место вникать в технические подробности. Достаточно сказать, что, прогоняя под давлением через вольтову дугу переменного тока атмосферный воздух при соблюдении строго определенных условий, из него можно получить селитру... А если электрический ток, создающий чрезвычайно высокую температуру, будет стоить дешево, то и селитра обойдется недорого...

Итак, молния снова была похищена с неба современным Прометеем-ученым. Горные реки и водопады Норвегии таили в себе огромнейшие запасы дешевой электроэнергии, надо было только строить гидростанции. А сырья, то есть воздуха, — безграничное количество. И вскоре в Норвегии, сначала в Нутоденне, а затем в Рьюкане, началось производство азота из атмосферы. Было специально создано акционерное общество «Норшкгидро».

Через шесть лет после той лекции Климент Аркадьевич Тимирязев поместил статью в «Русских ведомостях». То, о чем шесть лет назад он только мечтал, ныне свершилось! «Произошло важнейшее завоевание науки и техники, все благодетельное значение которого для будущности человечества едва ли еще можно оценить».