Журнал «Вокруг Света» №01 за 1992 год

— Что за фитаме?

Почему я должен знать всех пауков по имени? Но тягаться с верблюдом в выживаемости...

— Сейчас посмотрю.

Я двинулся к провалу между плитами. Не тут-то было, уж если запахло новым, непонятным, а тем более таинственным, Профессор не уступит, даже если опасно. И он начинает протискиваться в черное пространство под плитой. Когда его рука с фонарем исчезла в каменной дыре, я, прихватив свой фонарь и фотоаппарат, направился за ним. Вдруг на своем плече почувствовал прикосновение холодной влажной руки. От неожиданности вздрогнул и, оглянувшись, увидел Али. Только что я осматривал его отца, дал ему таблетки... Али смотрел на меня круглыми от ужаса глазами и, тыча в свою грудь сложенными щепоткой пальцами, повторял: «хабуб». Хабуб по-арабски — штука, штучка. Это слово может обозначать и таблетку и нарыв. Видимо, Али предупреждал, что я должен изойти гнойниками, погибнуть от страшной хвори. Спасибо, Али, только ничего не поделаешь, не оставлять же Профессора наедине с фитаме.

Все-таки интересно, что это за животное, фитаме? Самым ядовитым пауком считается печально знаменитая «черная вдова». Опасен для человека каракурт, который обитает и здесь, в Аравии. Яд некоторых видов каракурта во много раз сильнее яда гремучей змеи. Какие еще пауки могут быть опасны? Тарантул? Но все эти пауки невелики по размерам, не больше двух-трех сантиметров в длину. А судя по тому, что показывают бедуины, фитаме должен быть с большую тарелку. Что-то не припомню я таких пауков. Хотя чего только не может быть на этом острове.

И что делать, если укусит этот таинственный фитаме? Обычно при укусе ядовитых насекомых вводят специальные сыворотки-противоядия. А где взять сыворотку против неизвестного яда?..

Нащупывая ступнями выступы камней и придерживаясь за края плит, спускаюсь по какой-то стене. Что это? Куда нас занесло? Ноги проваливаются во что-то мягкое, сыпучее. Похоже, песок. Глаза после яркого солнца долго не могут привыкнуть к окружающему мраку. Слышу пыхтенье Профессора. Подсвечивая себе фонарем, он откапывает что-то белое из песка под ногами. Это череп с чернеющими в свете фонаря провалами глазниц.

Мы оказались под просторным каменным сводом. Ровный, выложенный плитами и запорошенный песком пол. Стены из округлых камней. Плавно сходясь к центру, они образовывали купол, перекрытый плитами, на которые наткнулись кирки и ломы бедуинов. Камни ни в стенах, ни в куполе ничем не скреплены. Стоит вывалиться одному, как это грандиозное сооружение сразу превратится в груду камней. С опаской смотрю вверх, на огромные монолиты, висящие над головой... В щели между ними вместе с лучами света тонкими струйками сочится песок и свешиваются корни дерева.

На полу лежат кости, останки двух человек. Один из них был заметно крупнее. Видимо, захоронение очень давнее. Но чье? Не видно ни одного лоскута одежды, все истлело. У стены — два наполовину занесенных песком глиняных горшка, слепленных без гончарного круга. Сколько веков они лежат здесь? Тронуть их, нарушить вечную неподвижность не поднимается рука. Все »то непохоже на известные могилы сокотрийцев — ни способом захоронения, ни формой и величиной сооружения, ни даже расположением по сторонам света. Кому понадобилось строить этот гигантский каменный дом, целый мавзолей и почему под землей?

Пока Профессор проводил измерения и зарисовки, а я фотографировал, стало трудно дышать — воздух снаружи почти не поступает. От пыли саднит в груди, пот льет в семь ручьев. Надо выбираться, Профессор направил фонарь вверх, выбирая уступ, за который можно было бы ухватиться. Яркий сноп света выхватил из темноты кладку купола, на фоне которого серебрилась редкая и необычно толстая паутина. В ней колыхнулось какое-то существо, похожее на темное блюдце, по краям его свисало что-то, напоминающее переплетение корней, торчащих из стен.

— Берегись! Фитаме!— крикнул Профессор.

Но беречься нужно было ему — длинные мохнатые ноги перебирали паутину прямо над его головой. Отпрянув в сторону, Профессор замахнулся лопаткой, которой только что расчищал плиты пола.

— Давай банку! — Профессор перешел на шепот.

Какую банку? Откуда тут банки? Я схватил глиняный горшок, лежавший у стены. Профессор, следя лучом фонаря за лохматым существом, резко выбросил вверх руку с лопаткой, прижал его к плите купола и столкнул отчаянно молотившее бесчисленными ногами чудовище в горшок, который я едва успел подставить...

Наверху нас, ослепленных солнцем и ошеломленных увиденным, встретили не менее ошеломленные бедуины, слышавшие крик Профессора и шум борьбы и никак не ожидавшие увидеть нас живыми. На их лицах выражение сомнения и разочарования. Разочарования в могуществе джиннов и сомнения в том, не джинны ли приняли наш облик...

А паук фитаме, как мы выяснили позже, оказался очередной легендой. То есть сам паук — вполне реальный и действительно крупный, размером с блюдце вместе со всеми многочисленными ногами. Он известен науке и относится к отряду жгутоногих. По-латыни он вовсе не фитаме, а Phrynichus reniformis. Слухи о его опасности для окружающих сильно преувеличены. У него вообще нет ядовитых желез.

Как просто все меняется. Несколько камней, обвалившихся на дорогу, беспечный водитель, не снизивший скорость перед поворотом, и результат — полуразбитая машина и несколько поврежденных позвонков, лишивших меня возможности двигаться.

И кому теперь нужны все эти записи, пухлые папки с бланками, заполненными колонками цифр, коробки со слепками зубов, стекла с мазками крови...

Пока водитель дремлет в машине, Профессор с Хамисом, отойдя с залитой лунным светом дороги в тень пальм вполголоса обсуждают, как быть дальше. Хотя, что тут обсуждать? Если мы до утра не будем в Хадибу, то не успеем на самолет. А следующий только через месяц, а может быть, и через полгода...

Бедуины, которые ушли на поиски деревни, так и не вернулись. Вряд ли они пострадали от злых джиннов. Скорее, едва живые от страха, они благополучно миновали пальмовую рощу и, добравшись до деревни, решили не испытывать свою храбрость снова, а устроились спать в какой-нибудь пещере.

Разговор под пальмами вдруг оборвался. К звону цикад, лившемуся со всех сторон, стал примешиваться, постепенно нарастая, мерный рокот мотора. Едва я подумал, что это бред — откуда здесь ночью взяться машине, как по вершинам пальм запрыгал луч света. По звуку похоже на мотоцикл. Видимо, заметив нашу машину, мотоциклист сбросил газ, остановился и заглушил мотор. Кроме голосов Профессора и Хамиса, стали слышны еще два незнакомых голоса. Они долго о чем-то переговаривались, спорили. Мотоцикл снова завелся и, развернувшись, стал удаляться.

Профессор говорит, что двое солдат из гарнизона направлялись «в самоволку», навестить своих подруг. Хамис уговорил их вернуться в Хадибу за машиной.

— А тыуверен, что они не исчезнут, как бедуины?

— Одного Хамис оставил «заложником».

Тогда, может быть, еще не все потеряно.

о-в Сокотра Владимир Шинкаренко Фото автора

Новая великая гонка

Вертолет с уже почти стершейся на борту надписью «Берингия» взмыл над аэропортом Маркова, приветственно качнулся и помчался низко над землей к горам и открытым рекам Камчатки от еще совершенно зимней Чукотки. МИ-8 забрал несколько упряжек собак с нартами и снаряжением, исполнительного директора гонки Александра Печеня, его помощников и журналистов. Все. Самая протяженная гонка в мире на собачьих у пряжках завершилась.

М ы шли к ней много дней... Еще в начале января 1990 года по предложению редакции журнала «Северные просторы» и Общесоюзного (ныне Российского) фонда народов Крайнего Севера, Сибири и Дальнего Востока было создано малое предприятие «Берингия» на Камчатке. В апреле прошла гонка на собачьих упряжках протяженностью в 250 километров по маршруту Мильково — Эссо. Тогда же было принято решение провести в 1991 году гонку «Берингия» — по Камчатке и Чукотке. Маршрут Эссо — Маркове. Для этого создали еще одно предприятие — «Белый клык», и мне предложили возглавить его. Я согласился: привлекали масштаб и нужность задуманного дела, ведь ездовое собаководство — исконно северное занятие.

Гонок на собачьих упряжках в мире проводится много. Самая известная из них — «Идитарод» на Аляске. Она существует уже 19 лет, длина трассы 1688 километров (занесена в Книгу рекордов Гиннесса), число участников — более 70. Американцы называют ее Последняя Великая Гонка. А начиналась она еще скромнее и, может быть, еще труднее, чем наша...

До старта «Берингии» оставался лишь месяц, а на счету наших малых предприятий — ни копейки денег. Уже пришли заявки от участников, готовится группа сопровождения, Заказаны самолеты, чтобы собрать по Чукотке упряжки и доставить их на старт. Спасает гонку Александр Печень: находит главного спонсора — Главалмаззолото СССР в лице старательской артели «Камчатка». В качестве спонсоров соглашаются выступить и еще ряд организации.

Мы сразу поняли, что копировать «Последнюю Великую» нет смысла. Нет у нас богатых сел на пути, нет специальных кормов для собак, нет великолепного снаряжения и сотен добровольцев, которые могут — при сытой и благополучной жизни — безвозмездно и сколь угодно долго мерзнуть на контрольных пунктах. Поэтому было решено сделать гонку максимально автономной. Закупили, конечно, не ахти какие, корма. Хватило, правда, всем — и собакам, и людям. Артель «Камчатка» дала могучий вездеход, управление Камчатской авиации — вертолет. Оргкомитет ни на йоту не отступил от международных правил безопасности. С гонкой шли врач и ветеринарный врач, группа кинологов — отец и сын Широкие, В.Подопригора. У них и «собачьего доктора» А.Зинатулина хлопот было достаточно. И во многом их заботами собаки прошли тяжелую трассу до конца. А за две недели до старта, когда все висело на волоске, людей, верящих в успех гонки, почти не осталось. Заколебался и я, но меня убедил Печень.

— Ты что? — гудел он в телефонную трубку из Петропавловска Камчатского. — Нам тогда верить не будут. Хотя бы одну упряжку — но должны довести до Маркова!

 

8 марта в Эссо был старт-пролог: скоростная и очень зрелищная гонка на 12 километров. Собралось десять упряжек. Восемь камчатских и две чукотских. Камчатские каюры — опытные, уже участвовавшие в небольших гонках. Чукотские ребята — Николай Калянто из Нешкана и Владимир Радивилов из Алькатваама — «темные лошадки» для всех, в том числе и для себя. И еще — как поведут себя собаки на столь длинной трассе? У Калянто псы поджарые, резкие. У Радивилова — потяжелее, помощнее, поспокойнее.

— Жира у них мало, — кивнул еще в самолете Володя на собак Калянто, — может не хватить сил...

И как в воду глядел! Но об этом после. А на старте-прологе Калянто был третьим. И получил в награду приз — импортный спортивный костюм. Первый приз — надувная резиновая лодка — достался Павлу Лазареву, каюру из поселка Карага на Камчатке.

9 марта, после веселого Праздника, десять упряжек рванули на север, к Чукотке...

Труден маршрут гонки. Сопки, глубокие снега, реки, ручьи. Кажется, предусмотрели все. На проложенных загодя трассах — вешки. Сверху — вертолет, внизу — вездеход и снегоход «Буран». К тому же из каждого населенного пункта днем и ночью выезжали на «Буранах», а то и просто на лыжах местные жители встречать упряжки. Но именно на первом этапе (первый блин, что ли?) стадо оленей прошло по трассе, затоптав ее, да еще поднялась пурга, и ушедший вперед Радивилов сбился с пути, свернул в сторону от трассы, ушел черт те куда!

Мы провели сумасшедшую ночь. Ждали Радивилова. Ждали вестей. Ни «Буран», ни вертолет упряжки не обнаружили. Курили до тошноты, топтали в бессоннице снег вокруг костра. Только наутро Радивилов явился живой и невредимый. Он переночевал в стойбище у оленеводов. Володя потерял более суток. Закон гонки неумолим. Это время он должен наверстывать сам.

Первый этап выиграл Александр Петров из Паланы. За ним — Павел Лазарев. Карагинский каюр опытен, хотя и молод, спокоен и уверен. Для него нет загадок ни в белом безмолвии, ни в круговерти пурги. Свой седьмой номер он считает счастливым. И собаки Павла, кажется, похожи на него характером.

Вообще собаки — главные действующие лица «Берингии». К ним приковано все внимание каюров и наше тоже. В каждой упряжке от 8 до 15 голов. Если собака уставала или заболевала, она могла ехать в нарте или оставаться на контрольном пункте. Таких собак забирал, вместе с помощниками каюров, вертолет или вездеход. Самая частая травма — сбитые лапы. Каждый гонщик припас по два комплекта чулочек для своих питомцев, выручали они здорово. Но главное — режим гонки был щадящим. Мы ориентировались в основном по самочувствию собак. То есть давали старт на каждом этапе лишь после того, как собаки полноценно отдохнут. И на финише в Маркове, по окончании гонки, собаки резво добирались до места отдыха да еще переругивались на ходу с местными Пиратами и Шариками, а уж потом завалились в сон почти на сутки возле лыжной базы, где после благодатной бани отдыхали и каюры. Но это было потом...

В Палане, центре Корякского автономного округа, старейший участник «Берингии», пятидесятисемилетний Михаил Петрович Колегов из Караги прекратил гонку. Ему вручили поощрительный приз — цветной телевизор. Здесь же в гонку снова включилась упряжка Калянто. Пророчество Радивилова, сделанное в самолете, сбылось. Собаки Калянто не выдержали этап до Паланы и часть трассы по-барски пролетели в вертолете. Но теперь Калянто шел уже вне зачета. Переживал он страшно. Однако удивительное дело, чем ближе к Чукотке, тем лучше бежали его собаки. А Володя Радйвилов начал неуклонно приближаться к лидерам и выиграл следующий промежуточный этап от Тиличек до Слаутного.

Чем ближе к Слаутному, тем меньше гонка напоминает соревнование. Это уже товарищество, объединенное общей целью.

Любопытный разговор состоялся у меня в те дни с Володей Радивиловым.

— Мне надо бежать! — уговаривал меня, а скорее всего себя самого Володя. — Я то одному помогу, то другому. А надо как все...

— А другие не помогают?

— Помогают, конечно. Но я тогда не догоню! У них все ясно. А я, если буду только бежать, может, догоню.

— Тебе так нужна победа?

— Я всю жизнь борюсь. То надо доказывать, что имею право работать, как хочу, то — что имею право воспитывать детей, как хочу. Мне надо выиграть борьбу.

Забегая вперед, скажу: не получилось у Радивилова бежать только ради победы. Может, он чуть меньше стал останавливаться на трассе, но один из его помощников постоянно помогал Калянто, а пятнадцатилетняя дочь Настя Радивилова, прошедшая всю гонку вместе с оргкомитетом, готовила по наставлению отца на контрольных пунктах еду и чай для всех.

— Не смог, — развел руками Володя в последний день «Берингии», уже в поселке Марково, отвечая на мой ехидный вопрос о помощи. — Куда денешься? Мы же на этой гонке воспитывать должны. Только не словами. Делом каюрским. Чужим здесь быть нельзя. Это ж не просто гонка, это наша северная жизнь. И я в ней не последний...

Общим любимцем за время гонок стал командир вертолета Владимир Петрович Самарский. Его машина могла, казалось, летать в любом положении. И когда Петрович говорил: «А что, ребята, давайте хвостом вперед полечу?», то многие верили, что командир может летать и так. И то, что надпись «Берингия» на борту вертолета почти стерлась к концу гонки — это, я убежден, результат немыслимых виражей в ледяных потоках воздуха. Заряженный на шутку Петрович постоянно разыгрывал кого-нибудь из нас, чаще всего Печеня. Входя в комнату в гостинице, он говорил женским голосом: «Саша, здравствуйте!» Растерянно-обрадованный холостяк Печень взлетал навстречу милому голоску и разочарованно охал при виде довольного Самарского.

Культурной программой у нас заведовала кандидат филологических наук ительменка Виктория Васильевна Петрашова. Она везла с собой кипу разговорников, выпущенных под ее редакцией специально к гонке, организовывала встречи, пресс-конференции, которые находили свое местечко в череде стартов, финишей, концертов национальных ансамблей и огней фальшфейеров, когда встречали по ночам последних гонщиков. Приход «Берингии» становился праздником везде.

 

На последнем этапе Слаутное — Марково стартовали шесть упряжек. Остальные не выдержали и уже отдыхали дома. Прилетел в Слаутнбе проводник по Чукотке, геолог и краевед Эдуард Гунченко; из Маркова выехали встречать гонку на перевале его брат Михаил, Владимир Кирин и другие марковчане. Володя Радйвилов, обуреваемый отчаянной надеждой догнать лидера, бежал за упряжкой, а на склонах становился на запятки нарты и толкался ногой от снега. Так быстрее, так легче собакам. Калянто же, приверженец чисто северной езды, сидел на нартах. Он легкий, везти его как будто собакам нетрудно. Но те, кто бежали рядом с нартами, — все были впереди него...

Радйвилов выиграл и этот этап, первым ворвался в празднично разукрашенное Марково, где в этот день отменили даже занятия в школе, все равно было невозможно удержать ребятишек в классах. Но по сумме этапов Володя все-таки был вторым. Его денежный приз — 9 тысяч рублей. А первым стал Павел Лазарев, выиграв 10 300 рублей. Он был уверен в победе и последний этап прошел без особого напряжения. На третьем месте Владимир Лазарев, однофамилец чемпиона. Его приз — 5700 рублей. Калянто получил поощрительный приз в 400 рублей и уверенность, что следующую гонку он пройдет лучше. Верим и мы.

Последние упряжки Николая Агеева и Александра Петрова пришли в два часа ночи 5 апреля. Снова ярко осветилась фальшфейерами площадь, взметнулись вверх искры от громадного костра, и десятки марковчан, терпеливо ждавшие конца гонки, проводили спортсменов и собак на отдых. А через полчаса небо над Марковом осветило могучее северное сияние...

На следующий день после того, как подвели итоги соревнования, все подсчитали — выяснилось, что гонщики прошли путь длиной в 1980 километров.

— Да мы же «Идитарод» перекрыли! — ахнул кто-то.

Кинулись считать снова. Да, отныне «Берингия» — самая длинная трасса в мире. Мы об этом оповестили всех собравшихся на площади в Маркове, а неистовый Самарский, пока шло награждение и чествование победителей, поднял в воздух свой МИ-8 и пронес над нашими головами громадное полотно флага с надписью «Берингия».

Обсуждая результаты гонки, мы говорили о ней, как о хорошем стимуле развития на Севере и туризма, и национальных промыслов, и конечно, ездового собаководства. Это — экологически чистый, традиционный, экзотический вид транспорта. И приносящий доход. Хорошая, обученная ездовая собака стоит свыше 10 тысяч долларов. Мы верим, что новая Великая Гонка — «Берингия» — станет ежегодной.

Дмитрий Ледовской Фото Александра Дьякова

Джеймс Шульц. Сатаки и я. Часть I

 

М ой отец был членом клана Короткие Шкуры, следовательно, я тоже принадлежал к нему. У меня было много друзей из нашего клана, юношей и девушек моего возраста. Но больше всего я был привязан к Маньяну (Новый Плащ) и его сестре Сатаки (Западная Женщина). Они были из клана Сучки на Верхушке Дерева, который на большом лагерном кругу располагался справа от нас. (Часто, различные кланы индейцев кочевали порознь. На большую лагерную стоянку они обычно собирались в июле, когда проводились священные церемонии в честь Солнца, а также иногда в холодное время для совместной зимовки. На большой общей стоянке (палатки при этом, как правило, ставились в круг) каждый клан занимал свое место, строго регламентированное традицией.)

Хотя их отец, Черная Выдра, был очень богат, а мой собственный — очень беден; хотя они имели все, что дети только могут пожелать, а я не имел ничего, в общении между нами не было различия: они любили меня так же, как я любил их. Мы были почти неразлучны.

Когда мне было девять зим, а Сатаки — восемь, ее мать сделала для нее маленький вигвам, в котором были все необходимые вещи и в котором Сатаки могла играть со своими друзьями. Мы навьючили вигвам и все его принадлежности на наших громадных собак, отвезли его за пределы лагери и установили там. Сатаки выполняла домашнюю работу, Маньян и я добывали мясо зверей и птиц, которых мы подстреливали из луков. При этом кролики в нашем воображении превращались в бизонов, а куропатки становились оленями и антилопами.

В нашей жизни-игре я всегда был хозяином вигвама, Сатаки — моей женой, а мой младший брат, который был моложе меня на пять зим, — нашим сыном. Временами другие мальчики выражали желание побыть хозяином вигвама, и если я даже соглашался, то Сатаки — никогда.

Мне уже шло шестнадцатое лето, когда однажды утром Сатаки прибежала ко мне, крича:

— У нас больше не будет нашего маленького вигвама! Моя мать его разбирает! Она говорит, что мы уже выросли и у людей могут возникнуть толки насчет нас, если нам будет позволено играть в вигваме вместе.

— Наш маленький вигвам разбирается? О, это плохо для нас, — сказал я.

— Нет! Это хорошо, — воскликнула моя мать. — Убрать его посоветовала я. Мой сын, для тебя пришло время делать работу взрослого мужчины. Взгляни вокруг себя! Посмотри, какой у нас истрепанный и старый вигвам! Жилище игрока! Ничего не стоящее покрытие и несколько старых шкур и парфлешей (Кожаные сумки индейцев.)! Если какая-нибудь женщина нуждается в помощнике — настоящем мужчине, то это я.

— Я буду твоим помощником! — закричал я. — Клянусь всевидящему Солнцу, с этого дня я буду помогать тебе. И первое, что я сделаю, — добуду хорошие тонкие шкуры самок бизона, из которых ты сможешь сделать кожу для вигвама.

— А я помогу твоей матери их выдубить, — сказала Сатаки.

— Добрая девушка! — произнесла моя мать, обнимая ее и целуя. — Но вряд ли так будет. Вчера между твоей матерью и мной был разговор. У нее насчет тебя есть определенные намерения. Ты о них скоро услышишь.

— Вот еще, ее намерения! — рассмеялась Сатаки. — Я знаю, что могу помогать вам дубить шкуры. Пойду скажу ей об этом и вернусь обратно.

Но обратно она не вернулась — с ее прежней девичьей свободой было покончено. Больше никогда не вышла она прогуляться или поиграть. С этого дня, куда бы Сатаки ни шла — даже если направлялась собирать сучья для костра или к реке за водой, — ее везде сопровождала мать или одна из «почти матерей» (ее отец имел семь жен).

— Она не возвращается, — сказал я матери некоторое время спустя.

— Придет время, и ты встретишься с ней, — печально ответила моя мать. — Это будет, когда Сатаки сменит свою девичью прическу на прическу замужней женщины.

— Но она сделает это для меня. Для меня она училась всему, что должна знать хорошая хозяйка вигвама, — закричал я.

Мать посмотрела на меня с жалостью.

— Черная Выдра — богатый, гордый человек. Может статься, что он никогда не выдаст свою дочь замуж за сына бедняка-игрока («Игра в косточку» — одна из азартных игр индейцев-черноногих, велась обычно до наступления дня. Она сопровождалась особой песней и заключалась в том, что играющий должен был отгадать, в какой руке его противника находится косточка с красной отметкой (выигрыш). Назвать руку с косточкой с черной метой означало проиграть.), — сказала она.

— Но Сатаки обещала! Она много раз говорила, что будет моей женой.

Моя мать рассмеялась. Рассмеялась горько-горько.

— Женские обещания! Женские надежды! Что они значат? Не более дуновения пролетающего ветерка. Как мужчины им приказывают, так они и вынуждены поступать, — произнесла она, обращаясь больше к себе, чем ко мне.

— Все равно, что бы ты ни говорила, она будет моей женой, — заявил я.

Но тут я посмотрел на наш вигвам, его прокопченную дырявую кожу, дрожащую на ветру, и почувствовал страх, что будущее может быть и не таким, каким оно мне представляется.

Потом три или четыре раза я ходил к вигвамам клана Сучки на Верхушке Деревьев и прогуливался там. Но ни разу мне не представился случай сказать Сатаки хотя бы несколько слов, вплоть до наступления вечера.

Вместе со своей матерью она стояла и смотрела танец Носителей Ворона. (Одно из военных братств пикуни, входивших в общество воинов Все Друзья. Обычно каждое братство имело свой танец, сопровождавшийся пением.)

Я подошел к ней и сказал, когда песня звучала громче всего:

— Мы больше не можем играть вместе, но ты меня жди.

Жди, пока я не разбогатею и ты будешь моей женой.

— Да. Ты не беспокойся. Будь мужественным, — ответила она и пожала мне руку.

И я собрал все свое мужество. Но мое сердце тревожно билось, когда я шел по лагерю к вигваму Птичьего Треска, брата моей матери. Он был богатым и великодушным человеком.

Я вошел внутрь вигвама, сел слева от него и произнес: