Помоги проекту - поделись книгой:
Час понадобился вертолету экспедиции французского исследователя ледников Жано Ламбертона, чтобы преодолеть расстояние от городка Илулиссата, что на западе Гренландии, до поселка Паритсог на севере острова. Здесь, как было известно Ламбертону, находится одна из самых больших в мире так называемых «ледниковых мельниц». К ней и направлялась экспедиция, в которую входили альпинисты, спелеологи, гляциологи, аквалангисты и фотографы — всего одиннадцать человек.
Во время полета они почти не разговаривали. Бывалые путешественники, которых, казалось, уже ничем не удивишь, буквально замерли, созерцая панораму, открывшуюся с борта вертолета в этот редкостный для севера ясный день. Отроги гор, казавшиеся ослепительно белыми под прямыми лучами полуденного полярного солнца, прорезали бирюзовые вены речушек, по берегам фьордов высились нагромождения осколков льда, сползающего с языка ледника в талую воду. Свет, преломляясь в них, распадался на многочисленные радужные блики. А за этой роскошной огранкой на многие километры в глубь острова простиралась никогда не тающая ледяная корка. Под ее панцирем и текут то неспешно, то беспокойно ледниковые реки.
Типичная «ледниковая мельница», которую можно встретить и в других горах,— это глубокий спиралевидный колодец, пропиленный в стене ледниковой трещины, когда в нее скатываются воды надледниковых ручьев вместе с обломками горных пород. Внизу, на дне колодца, поток воды впадает в узкий, косой коридор длиной 10 — 20 метров, по которому вода стекает в озеро или пролив, настолько узкий, что между его стенами не может поместиться человек. Словом, это ледяная преисподняя. «Мельницы» Гренландии существенно отличаются от альпийских. Их отверстия в диаметре бывают обычно от одного до двух метров, поток устремляется через одно такое отверстие, а не через сито мелких дыр, как в Альпах, и течет в основном в направлении, аналогичном разлому каньона. Кроме того, «мельницы» Гренландии, которые перестают снабжаться водой, иногда оказываются внизу шире, чем наверху, что, естественно, дает исследователям возможность более ясно представить себе, как и почему возникают и исчезают эти образования.
К своей гренландской экспедиции летом 1992 года Жано Ламбертон шел постепенно. Первое «мельничное» путешествие он совершил в 1986 году. Тогда и познакомился с гляциологом Луи Рейно, ставшим впоследствии его товарищем по гренландским экспедициям. Луи Рейно рассказал ему о географе Мишеле Фонтэне, который еще в 1897 году с помощью веревочной лестницы спустился в колодец «ледниковой мельницы» на глубину 55 метров. С тех самых пор ни один человек не решался повторить подобное. Ламбертон загорелся идеей сделать это. Он собрал команду из таких же, как он, крепких молодых людей и отправился с ними для начала к одной из высокогорных «мельниц» в Альпах. Погода не баловала французов, но они не отступили и спустились уже в первой экспедиции на глубину 110 метров, а в 1987 и 1988 годах повторили этот результат. В1989 году, считая главной гарантией успеха приобретенный в горах опыт, впервые отправились в Гренландию. Опыт действительно пошел впрок: возле все того же Паритсога они спустились на глубину 130 метров. Год спустя поставили рекорд, достигнув глубины уже 154 метра. На этом период достижения чисто спортивных результатов команда Ламбертона сочла завершенным. В 1991 году экспедиция получает задания сразу от двух академий наук — датской и французской — исследовать в Гренландии особенности движения потока воды подо льдом.
Жизнь ледниковой реки складывается по законам, до сих пор не изученным и не понятым, а между тем знание этих законов может напрямую вывести на решение одной из самых на сегодня серьезных проблем выживания человечества — проблему пополнения запасов пресной воды, в частности, и уровня Мирового океана в целом. Ледник, кажущийся на первый взгляд совершенно неподвижным, в действительности находится в непрерывном движении. Как только поток какой-то из ледниковых рек перестает течь по своему прежнему руслу, «ледниковая мельница» сжимается, как гофрированные мехи аккордеона, и затем совсем исчезает в течение одного-двух лет. Но где-то рядом возникают новые «мельницы», и процесс этот бесконечен.
Изучить движение потока в «Большой мельнице» — такова была программа экспедиции Ламбертона в 1992 году в Гренландии. Само собой, о том, чтобы пройти через сам поток ледяной воды, не могло быть и речи. Стали искать другой вход в чрево «мельницы», и удача улыбнулась исследователям — они обнаружили вполне пригодную для этой цели расщелину неподалеку. Вооружившись прочными тросами, ледорубами и крюками, участники экспедиции начали спуск в эту расщелину.
На глубине 10 метров они достигли балкона из спрессованного льда, словно нарочно устроенного здесь неведомым хозяином пещеры для того, чтобы гости имели возможность полюбоваться переливом красок — от молочно-белых до холодно-голубых. Ширина пещеры под балконом была примерно 15 метров. Чтобы проверить, насколько она глубока, Жано сбросил ледяную глыбу на дно колодца. Стук раздался через 5 секунд — значит, глубина пещеры была примерно 100 — 120 метров. Полюбовались — и снова вперед, в глубь ледяного массива. Над головами исследователей нависал огромный ледяной свод, напоминавший купол готического собора. И так же, как в соборе, здесь бродило гулкое эхо... Теперь предстоял подъем со дна «мельницы» на поверхность ледника, чтобы проследить движение потока.
Первым начал восхождение сам Жано. За ним цепочкой — остальные. Стальные «кошки», столь надежные в горах, плохо вонзались в лед, каждый шаг давался большим напряжением сил. Как только в лед вбивали очередной крюк, тут же от него начинала ползти трещина или образовывалась целая звезда из трещин, при появлении которой раздавался звук, похожий на выстрел из охотничьего ружья. И все же они не повернули назад. Медленно, с паузами для отдыха, который заключался в минутном сидении на корточках в ледяных нишах, но продвигались.
Пошли обрывы и утесы. Тут уж приходилось проявлять буквально акробатическую ловкость, перелетая с помощью каната с одного возвышения на другое. Вскоре им попался бассейн талой воды, появились оставленные водой небольшие пещеры, заполненные сталактитами и сталагмитами, подобными тем, что возникают в известковых пещерах, но только изо льда. Жано Ламбертон вспоминал потом, что, несмотря на усталость, почувствовал: «Большая мельница» его очаровала. Но на смену очарованию приходило разочарование. Относительное тепло сменилось холодом. Температура льда была минус 1 — минус 3, и легкие, рассеивавшиеся в воздухе капельки воды застывали на стенах пещеры. Потоки воды то и дело меняли направление, и на стенах образовывались все новые и новые вертикальные ледяные выступы, вновь напоминавшие контрфорсы стремящихся ввысь архитектурных форм готики. Самое же сильное разочарование ждало участников экспедиции Ламбертона в конце восхождения: им так и не удалось с точностью определить местоположение той массы снега, что дает энергию движения всем этим потокам воды и ледяным выступам.
И все же в актив экспедиции можно внести весьма существенные результаты. Есть серьезные основания предполагать, что возраст самой глубокой части «Большой мельницы» — примерно от 10 000 до 20 000 лет. То есть можно сделать вывод, что подобные образования довольно стабильны и жизнеспособны. Несмотря на кажущуюся на первый взгляд хаотичность движения водных потоков в «мельнице», здесь угадывается какой-то, пока неведомый, но математически точный режим — есть над чем работать гидрологам.
Тайны «ледниковых мельниц» хотя и не были раскрыты, но у Жано Ламбертона и его товарищей уже есть ключи к ним. А нам остается ждать новых рассказов о новых путешествиях отважных французских исследователей.
Там, где бродят чакли
Меня нередко спрашивают: часто ли вирусологи заражаются болезнями, возбудителей которых они изучают? К счастью, теперь редко, очень редко. Сейчас достаточно хорошо разработаны меры защиты людей при работе с опасными вирусами — и в лабораториях, и в полевых условиях. Например, более чем за полвека изучения вирусов группы клещевого энцефалита во всем мире заразилось немногим более 50 исследователей, причем главным образом в первые годы этой работы, когда еще не знали, как себя защитить. Именно к тому времени относится подвиг отечественных вирусологов, которые быстро, не щадя своего здоровья, а порой и жизни, раскрыли тайны дальневосточного энцефалита.
И все же несчастные случаи происходят и теперь, причем там, где их меньше всего ожидают. В течение двух десятилетий нам приходилось работать в природных очагах инфекций горной уральской тайги, степей Казахстана, в колках Западной Сибири, дельте Дуная, в топких пущах Беларуси, солончаках Причерноморья, на дюнах Прибалтики. И только за Полярным кругом, где долгое время вообще отрицали присутствие арбовирусов (вирусов, которые передаются при укусах клещей, комаров и других кровососов), трое участников белорусской вирусологической экспедиции заразились и перенесли ранее неизвестное науке заболевание. Было это на Кольском полуострове.
...Сильный океанский накат упорно бросал катер на серые поросшие водорослями скалы. Надо было успеть выскочить с тяжелыми рюкзаками на скользкие прибрежные камни в тот момент, когда волна отхлынет от берега. И все же высадка прошла благополучно.
Проводник повел нас к птичьему базару, где предстояло работать. Комары жалили нещадно; спина идущего впереди моментально побурела от густого слоя шевелящихся кровососов. Обмахивались ветками единственного в этих местах дерева — низкорослой полярной березки, которая стелется по камням, прижимаясь к земле.
Натоптанная пограничниками тропинка вела в гору. С гребня холма открылся вид на неширокую круто уходящую вниз расщелину, усыпанную огромными каменными глыбами. Казалось, будто кто-то гигантским молотом раскрошил скалы. Внизу шумно плескалось море. Оно-то и было тем могучим молотобойцем... По едва заметной среди камней тропке мы спустились к берегу и попали на птичий базар.
Узкие, шириною в два-три метра, расщелины рассекали скалы сверху донизу. Их вертикальные стены на десятки метров в высоту были заселены птицами. Тысячи чаек-моевок сидели на всех выступах и карнизах. Их сизые спинки и черные кончики маховых перьев подчеркивали ослепительную белизну оперения. Гнезда жались одно к другому. Из них выглядывали птенцы. То тут, то там среди камней попадались расклеванные хищниками мертвые птицы. Тяжелый запах их тления смешивался со смрадом гниющей рыбы и сырости. При нашем появлении потревоженные чайки начинали метаться от одной стены ущелья к другой, кричать и, казалось, норовили (и часто Небезуспешно) попасть в нас своими экскрементами. Не будь на нас брезентовых штормовок с капюшонами, пришлось бы совсем худо.
Шум стоял неописуемый. Птичье многоголосье, отражаясь от стен, многократно усиливалось эхом, и мы плохо слышали друг друга.
Настоящее царство чакли! Древние обитатели этого полярного края верили в существование чакли — маленьких карликов, населяющих прибрежные ущелья и скалы. Наделенные зловредным нравом, чакли заманивали людей в свои владения, наваливались на них всем скопом, пригибали к земле и старались задушить. Если же человек пытался заговорить, чакли, издеваясь над ним, отвечали теми же словами, поставив их в обратном порядке.
— Идите сюда! — кричал снизу наш проводник.
— Ай-да! Ай-да! Ай-да! — отвечали со всех сторон голоса, перекрывая гомон птиц.
В общем, место, куда мы попали, было необычным, но малоприятным.
Чуть в стороне от базара удалось найти каменную нишу, пригодную для размещения полевой лаборатории. Я принес несколько пустых ящиков, выброшенных морем. Два из них служили столами, а те, что поменьше,— стульями. Расстелили клеенку, разложили инструменты. Шеф и лаборантка Катя сели за импровизированный стол, а мы с Александром Семеновичем, паразитологом, отправились в узкие расщелины ловить птиц. У Александра Семеновича в руках длинное удилище с петлей на конце. Осторожно, чтобы не вспугнуть чайку, он заводит петлю над головой сидящей в гнезде птицы, и через мгновение она уже трепещется на толстой капроновой леске. Мне оставалось лишь подхватить добычу, спрятать в мешок и отнести в «лабораторию». Там птицу осматривали, метили и брали у нее пробу крови. Потом чайку отпускали, и она, мелко-мелко встряхивая крыльями, делала над нами прощальный круг.
С океана подул пронизывающий ветер, сильно похолодало. Тем, кто неподвижно сидел за «столом», было особенно зябко. Руки окоченели и плохо слушались. Надо было немного размяться. Катя пошла к берегу промывать использованные шприцы, а шеф направился в ближайшую расщелину. Там среди камней слабо шевелился выпавший из гнезда птенец. Шеф принес ящик, встал на него и водворил птенца на место. В верхней части расщелины птицы то подсаживались к птенцам, то вновь взлетали, и от этого бесконечного движения из гнезд сыпался всякий мусор — пух, пыль, экскременты.
В расщелине шеф пробыл всего несколько минут. Тут мы принесли новую партию птиц, и лаборатория вновь вернулась к работе. По часам уже наступила ночь, но солнце, едва коснувшись поверхности моря, покраснело, расплющилось и, поднимаясь, двинулось к востоку, заливая перламутровым светом волны и скалы. Летом в царстве чакли солнце не заходит...
Через пару дней мы покинули это неуютное место и на катере возвратились в ближайшее стойбище, на свою базу.
Неожиданно шеф разболелся. Ночью у него начался сильный озноб. Всегда подвижный и энергичный, он с трудом вставал с постели и жаловался, что от слабости его «пригибает к земле». Голос осип, казалось, что-то сжимает, давит на грудь. Лимфатические узлы на шее и под челюстью набухли, стали плотными. Ко всему этому присоединились боли в суставах. Он первым обнаружил у себя кровоизлияния. Они появились там, где одежда плотно прилегала к телу: под поясом на пояснице, под ремешком часов, на щиколотках ног.
Через несколько дней из тяжелого дальнего похода в тундру возвратился Александр Семенович. Он чувствовал себя бесконечно усталым, все время хотел спать, у него болела голова, саднило в горле. На груди густо-густо высыпали мелкие, как маковые зернышки, кровоизлияния.
Я тоже недомогал. Быстро уставал, от малейших физических усилий покрывался потом, как будто носил тяжелые мешки. На шее вспухли лимфатические узлы. Лихорадило.
Уж не тысячи ли зловредных чакли из птичьих ущелий вцепились в нас своими крохотными ручонками, пригибая к земле и стараясь задушить? Но держали они только тех, кто был среди птичьих гнезд. Катя и остальные участники экспедиции, которые в колонию птиц не ходили, на здоровье не жаловались.
Вскоре мы с Александром Семеновичем почувствовали себя значительно лучше, а шеф, продолжая болеть, улетел в Минск. Когда же и мы через несколько недель вернулись из экспедиции, то узнали, что он лежит в клинике и врачи не могут понять, какое у него заболевание. Болезнь тянулась долго.
Из клещей, паразитирующих на кайрах и чайках-моевках, нам удалось выделить некоторые арбовирусы, в том числе и вирус Тюлений. Этих клещей в колониях миллиарды. Они прячутся в почвенном детрите, который образуется из перегнившего мусора; мусор накапливается в щелях и углублениях карнизов, где кайры выводят своих птенцов. Когда я впервые с помощью страховочной веревки спустился на такой карниз и копнул детрит саперной лопаткой, то был ошеломлен открывшимся зрелищем — на срезе слабо шевелились тысячи клещей. Они питаются кровью птенцов и взрослых птиц, и не удивительно, что часть птенцов погибает от нападения такого количества кровососов.
А теперь я хочу сделать небольшое отступление, чтобы сказать несколько слов о вирусе Тюлений. Лет двадцать назад известный московский ученый академик Д.К. Львов на основании сложных научных расчетов и построений предположил, что в колониях северных морских птиц должны циркулировать различные арбовирусы, переносчиками которых являются птичьи клещи. Впрочем, и без специальных научных выкладок мне всегда казалось, что Север с его обилием птиц и паразитирующих на них клещей и комаров незаслуженно обойден вирусологами. Он не может быть исключением среди других регионов Земли — свято место пусто не бывает. Но одной интуиции в науке недостаточно, нужны факты.
Проверяя гипотезу Львова, его сотрудники собрали клещей на острове Тюлений в Охотском море. Жидкость из растертых в ступках клещей ввели в мозг новорожденных мышат. Через несколько дней зверьки заболели и погибли. Суспензией из их мозга заразили других мышат, и они погибли при таких же проявлениях болезни. Такую процедуру повторили несколько раз. Мозговую суспензию пропустили через особые фильтры, поры которых настолько малы, что способны задержать бактерии, но все же достаточно велики, чтобы пропустить вирусы. Жидкостью, которая просочилась сквозь этот фильтр, заразили еще одну группу мышат, и они тоже заболели. Значит, это был какой-то вирус. Вопрос заключался в том, чтобы определить — какой? Это сложное и очень кропотливое дело: одних арбовирусов известно сейчас более тысячи. Исследователи смешивали выделенный из клещей вирус последовательно с разными сыворотками и вводили смеси животным. Если мышата оставались живыми, значит, сыворотка нейтрализовала инфекционные свойства вируса, и, таким образом, зная, что это за сыворотка, они могли узнать, какой вирус изучают. Но мышата все погибали, а исследователи настойчиво продолжали работу. Их упорство было вознаграждено — ни одна сыворотка не обезвредила вирус. Недаром говорят, что в науке «отрицательный результат — это тоже результат». Ученые держали в руках неизвестный вирус, который был ими назван вирусом Тюлений — в честь одноименного острова, где были собраны клещи.
Выделить новый вирус — не фокус, гораздо сложнее доказать, что он ранее не был известен ученым, и определить его место в номенклатуре вирусов. Лучше всех в мире это умеет делать опытный американский вирусолог Дж. Казалс. В Йельском университете, где он работает, собрана самая большая коллекция арбовирусов и сывороток против них. Если Казалс говорит, что этот вирус относится к такой-то группе или что он совершенно новый, то обычно так оно и есть. Ему-то Д.К. Львов и отправил свою находку. Американцы подтвердили данные москвичей.
Всякая встреча вируса с человеком или животным, какой бы характер она ни носила — прививки, болезни или бессимптомного течения инфекции — оставляет в крови последнего след. Так преступник на месте убийства оставляет улики, и задача детектива их обнаружить. Для вируса таким следом являются антитела — особые белковые вещества, при помощи которых организм обороняется от инфекции. У вирусологов и иммунологов имеется достаточно точных методов, чтобы эти следы обнаружить.
Но вернемся к нашей истории. Имея в руках вирус Тюлений, мы решили посмотреть, не с ним ли встретились во время летней экспедиции. Нет ли в крови участников экспедиции антител к этому вирусу? И сразу удача! Антитела были обнаружены в крови трех из восьми участников, но именно тех, кто работал на птичьем базаре и болел неведомой болезнью. Значит, мы испытали на себе и наблюдали друг на друге новое, ранее никому не известное заболевание.
Чуть позже американские ученые выделили подобный вирус в штате Орегон на побережье Тихого океана и очень заинтересовались нашим сообщением.
Последние наши экспедиции на Кольский полуостров дали интересные результаты. С помощью местных медиков удалось найти несколько человек, которые перенесли сходное заболевание. Все они по различным причинам выезжали в приморскую тундру.
Но как же произошло заражение? Ведь птичьи клеши не нападали на нас, а у кайр и чаек именно они являются переносчиками вируса Тюлений. Эти клещи вообще на человека не нападают. Так, может быть, в заражении повинны комары, которые атаковали нас в первый теплый день работы на птичьем базаре?
В лаборатории Д.К. Львова комаров накормили на животных, в крови которых содержался вирус. Спустя некоторое время эти кровососы приобрели способность передавать вирус своим жертвам.
Наш коллега АЛ. Григорьев предположил, что личинки комаров могут заражаться в воде тундровых луж и других мелких водоемов, куда вирус Тюлений заносят из колоний чайки. У инфицированных птиц вирус выделяется с экскрементами. В лаборатории Александру Ивановичу удалось заразить личинок и куколок комаров — он содержал их в зараженной воде. Из такой воды вылетали взрослые комары, способные жалить и передавать инфекцию своим жертвам. Этот путь инфицирования комаров в тундре вполне возможен. Он объясняет многие загадки в экологии этого вируса. Например, почему в крови северных оленей, тундровых птиц и местных жителей содержатся антитела к вирусу Тюлений, хотя они никогда в жизни даже близко не подходили к птичьему базару.
Итак, нас могли заразить комары. Но... ведь они без различия жалили всех участников экспедиции, а заболели и содержали в крови антитела только те, кто работал непосредственно в колонии. Значит, комары к нашей болезни скорее всего непричастны, их можно исключить из списка подозреваемых.
Некипяченую воду из открытых водоемов, куда вирус могли занести чайки, мы не пили. Остается единственный и наиболее вероятный путь заражения — через воздух. Я уже говорил, что в узких каменных лабиринтах на мало-мальски выступающих карнизах лепится множество гнезд чаек-моевок. Садясь на гнезда и взлетая, тысячи птиц поднимали в воздух пыль, частички пуха, высохших и жидких экскрементов.
Аэрогенный механизм передачи хорошо объясняет, почему заразилась только наша троица, ибо только она дышала застойным инфицированным воздухом птичьего базара. Неспроста болезнь начиналась с покраснения зева, с реакции со стороны лимфатических желез на шее и под челюстью. Это обычно указывает на то, что инфекция попала через дыхательные пути.
Московские ученые под руководством профессора И.И. Терских подтвердили эту версию экспериментально. Они поместили обезьян в специальную камеру и распылили в ней жидкость, содержащую вирус Тюлений. Спустя пару недель обезьяны заболели. Их заболевание очень напоминало наше.
Выходит, неспроста древняя легенда поселила чакли в приморских каменных ущельях. Не зря саамы избегали этих мест, хотя и не знали, что имя злого духа не чакли, а арбовирус Тюлений.
Так что если вам когда-нибудь доведется побывать на северных побережьях или островах Тихого, Ледовитого или Атлантического океанов, постарайтесь без крайней необходимости не ходить в птичьи колонии. Наблюдайте птиц со стороны. Да и птицам лучше, когда на гнездовьях их не беспокоят люди.
Речная тропа Мещеры
Добраться в изначалье этой тропы несложно. От Рязани ходит по узкоколейке поездок, от Москвы в Спас-Кле-пики часа за четыре домчит междугородный автобус. Пыхтеть под рюкзаками тоже долго не придется. Шагов сто пройдешь по шпалам узкоколейки меж приземистых пристанционных амбаров, где пахнет свежей стружкой и дегтем, до моста, деревянного, высушенного жарким солнцем и очень чистого, тут и увидишь ее, тропу эту. Неширокую, скромно извивающуюся меж заливных лугов речку с кратким названием — Пра.
Она вытекает из системы озер, среди которых главное — озеро Великое, его название только и умещается на географических картах. Да и то не на всех. Озера питаются водой бесчисленных болот Мещеры, отчего и вода реки Пра, как подметил еще Паустовский, имеет цвет крепко заваренного чая. Оставаясь при этом удивительно чистой и прозрачной. И нет большего удовольствия, чем в жаркий июльский день окунуться с головой в эту воду и, раскинув руки, долго плыть по течению, ощущая пугливые толчки любопытных рыб. Или пить чай, вскипяченный в котелке на костре. Вместо заварки можно всыпать горсть луговых цветов, и чай получится ароматный, вкусный и, на себе проверено, целебный. Люблю такой «чай». Мне кажется, что он, как корень женьшеня, помогает от всех болезней и продлевает жизнь.
Впервые познакомиться с этой рекой меня, да и всю мою семью, заставило приобретение байдарки. Куплена она была для ребят, чтоб было чем позабавиться в выходной день. Но дети росли, расширялась и география путешествий. Начав с исследования дачной подмосковной речки Клязьмы, захотели посмотреть Истру и Протву, а потом возмечтали о реке, по которой можно было бы плыть и плыть, жить в палатке и лесах, и так проверить и подготовить себя для больших путешествий.
«Лучше Пры не найдете!» — сказал мне знакомый доктор. Оказалось, что доктор сам заядлый байдарочник, ходил по этой реке с дочерьми и женой и остался путешествием очень доволен. Привлекла, что скрывать, и дешевизна дороги. В то время билет до Спас-Клепиков на автобусе стоил три рубля!
Пра не очень глубока — в любом месте ее можно перейти вброд. Начинается она, как я говорил, с заливных лугов, где среди густой травы под присмотром пастухов пасутся стада коров. Река петляет по зеленой равнине, время от времени проскальзывает мимо высоких песчаных взгорков, поросших сосняком. Плыть на байдарке — одно удовольствие. Гребешь не напрягаясь. Отложишь весло, а берега продолжают плыть назад: река помогает. Но расставаться с лугами жалко, и здесь делаем первую стоянку.
Ставим палатку, собираем сушняк для костра, заходим в ближайшие деревеньки, где запасаемся в дорогу хлебом, яйцами, огурцами и картофелем. Пытаемся поймать красноперку, которая у здешних рыбаков отлично ловится, но к нам на крючки никак не желает попадаться. Наблюдаем за полетом болотных луней, а по ночам слушаем жуткие вопли ушастых сов. Все это — огромная радость для нас, жителей больших городов, долгие месяцы вынужденных «любоваться» лишь серыми стенами каменных зданий.
Незаметно река все глубже и глубже втягивается в леса. Исчезают деревеньки, река бежит как бы под уклон и упирается с разворотом в высокий песчаный обрывистый берег, сплошь усеянный отверстиями — ласточкиными гнездами, а поверх обрыва возвышаются стройные, с золотистыми стволами корабельные сосны.
Сосновые боры — наиглавнейшая ныне достопримечательность мещерских лесов. Сухой, напоенный запахом смолы воздух в одни сутки может излечить от надсадного, два месяца не прекращающегося кашля. (Тоже проверено на старшем сыне.) Тут уж начинается у нас лесная жизнь. Лакомимся малиной, голубикой, земляникой, собираем большущие белые грибы, делаем из них на костре аппетитное жаркое. И купаемся, купаемся...
Однако уже на второй день хочется плыть дальше. В небе на заостренных крыльях проносятся соколы, низко над водой перелетают с берега на берег яркие фиолетово-оранжевые зимородки. Немалых трудов стоило мне высмотреть корягу, где птички присаживались, чтобы поохотиться за рыбками. Да еще несколько часов пришлось просидеть в засидке из травы и веток, чтобы заснять их. Но удача всем доставляет радость и гонит дальше, навстречу новым открытиям.
Грозы на Пре — действо красочное, внушительное и непредсказуемое. Порой небо долго и мрачно синеет над лесом, подчеркивая белизну песчаных кос. Но на этом все и кончается. А иногда почти черная туча в несколько минут закроет небосвод и ударит таким дождем с громом, а то и градом, что в который раз похвалишь расторопность ребят, успевших-таки поставить палатку. Однажды вместо дождя свинцовые тучи принесли ураганный ветер. Он сломал несколько корявых сосен на берегу и стойку палатки. И было жутко в тот момент. Показалось, что вихрь способен сорвать и унести не только палатку, но и нас вместе с ней. Однако так же внезапно, как начался, ураган сник, наступила тишина, будто и не было ничего.
Как-то, пережидая грозу в байдарке, под листьями молодой березки, мы увидели на другом берегу транспарант на столбе и заспорили, что может быть там написано. Обычно на таких щитах пишут грозные предупреждения — не жечь костры, не заходить на территорию охотничьего хозяйства и тому подобное.
«Я много видел живописных и глухих мест в России, но вряд ли когда-нибудь увижу реку более девственную и таинственную, чем Пра». На светлой жести щита чернели слова Константина Георгиевича Паустовского. И сразу вспомнилось, отчего многое в этих местах мне кажется знакомым, будто уже бывал здесь не раз.
В Спас-Клепиках, старинном русском городке, что стоит у истока Пры, поставлен памятник Сергею Есенину. Поэт провел в этом городке несколько лет, учась в церковной школе, написал первые, всем ныне известные стихи: «Выткался на озере алый свет зари. На бору со звонами плачут глухари...» Помните? Но по-настоящему прославил Пру другой певец русской природы — Паустовский.
Немало поездив по стране в погоне за экзотикой, побывав в горах, в песках пустыни, на берегах морей, писатель уже в зрелые годы познакомился с Мещерой и навсегда полюбил ее. «В Мещерском крае,— писал он,— нет никаких особенных красот и богатств, кроме лесов, лугов и прозрачного воздуха. Но все же край этот обладает большой притягательной силой. Он очень скромен — так же, как картины Левитана. Но в нем, как и этих картинах, заключена вся прелесть и все незаметное на первый взгляд разнообразие русской природы».
На Пре Паустовский побывал в давнем 1948 году. Окончилась тяжелая война, людям хотелось верить, что мир наступил навсегда и впереди непременно будет светлая и спокойная жизнь. Паустовский свои рассказы публиковал в газетах, в журналах. Их читали, как весточки, посланные людям самой матерью-природой, как приглашение побывать в этих местах. Реку Пра Константин Георгиевич описал в рассказе «Кордон 273», и сотни людей, если не тысячи, прошли и проплыли по ней. И до сих пор все лето плывут и плывут по реке байдарки. И транспаранты уже предупреждают, что костры лучше разводить в специально отведенных местах, что не надо замусоривать берега бутылками и консервными банками, что надо беречь и сохранять природу.
В двух километрах от берега когда-то стоял описанный в рассказе кордон лесника Желтова. К нему от реки вела тропа. С одним из сыновей я отправился на его поиски. В лесу появились во множестве не тропы, а придавленные лесовозные дороги. Встретили мы и два мощных «Урала» с прицепами, тяжело тащивших вдоль дороги «пакеты» из стволов корабельных сосен.
Да, зрелый лес нужно вовремя срубать, нельзя же позволять гнить на корню ценной древесине, но то, что мы увидели на вырубках, кроме как дикой халатностью назвать было нельзя. Всюду виднелись кучи брошенного сушняка. Никто и не подумал их вовремя вывезти, убрать. А ведь при здешней жаркой погоде это что порох. Искры достаточно, чтобы заняться лесному пожару. Кордона мы так и не отыскали. На поляне, густо поросшей иван-чаем, увидели следы сгоревшего жилища, решили, что это все, что осталось от домика Желтова. Очень берег, как рассказал Паустовский, лесник этот лес, писал на дощечках, чтобы окурки не смели бросать, а оказалось, что лес этот надо беречь не только от пожара...
Следы бесшабашных вырубок мы заметили и на другом берегу, но все-таки Пра еще не потеряла своего очарования. Во многих местах она по-прежнему казалась нам загадочной и таинственной. Особенно же восторгались ребята, впервые увидев золотистую головку переплывающего реку ужа, застывшего на усохшем дубе красавца коршуна, парящего в небе канюка.
За деревней Дёулино, до которой доплывают кто за три, а кто за пять дней, пейзаж меняется. Вместо сухих сосновых рощ, где земля по щиколотку устлана сосновыми иголками и шишками, где много сушняка для костра, начинаются влажные дубово-осиновые леса. Тут много черной смородины, но ужас, сколько комаров. Собирать ягоды и грибы — сущая пытка. Лучше загорать на продуваемых песчаных косах, рыбачить да купаться. Из реки то тут, то там торчат черные корни упавших стволов. Смотреть при сплаве надо в оба, но все-таки мы пропороли брезентовое днище байдарки.
Какой-то зверек, как чертик, будто специально, устроил возню в высохшей траве позади нас. Выскочил на корягу, и мы, развернувшись, ринулись, чтобы заснять его. И тут же услышали характерный треск, вода в байдарке стала стремительно прибывать. Забыв, что в реке выше, чем по горлышко, глубин нет, думая прежде всего о том, как сохранить фотоаппарат и пленки, я приказал прыгать и вплавь добираться до берега.
Потом смеялись, но приказ был выполнен: плыли. И Вова потерял в воде сапог, из-за чего пришлось выбросить и второй. Я успел подогнать к берегу байдарку, выбросить вещи, сумку с фотоаппаратом, но сумка, оскользнувшись, упала в воду у самого берега...
Хороший урок преподнесла нам Пра. В дорогу мы не взяли резинового клея, и если бы не туристы, вставшие лагерем в двух километрах, пришлось бы выбираться нам из мещерских лесов пешком. Но клей нашелся, и мы поплыли дальше, правда, теперь уже не могли фотографировать. И как нарочно, то лисы выбегали на берег, то соколиное семейство спокойно наблюдало за нами с высохших берез. Встречались табуны лошадей, пасшихся на берегу без пастуха, стада коров, у которых на шее вместо колокольчиков были подвешены пустые консервные банки с гвоздями. Вначале, не видя коров, мы долго не могли понять, откуда доносится такая странная музыка.
Зашли мы однажды и в настоящую лесную деревеньку Ювино. Густой лес закрывал избы, с реки их не было видно. Узкая тропинка вела к ним от берега. Послонявшись по пустынной улице в поисках магазина, в котором, как скоро выяснилось, ничего нет, а потому он закрыт, разговорились с пожилым мужчиной, сидевшим на бревнышке у калитки своего дома. Узнали, что когда-то двадцать четыре избы Ювино полнились семьями колхозников. Но потом деревеньку подогнали к разряду неперспективных, отделение для колхоза сделалось убыточным, и теперь лишь в четырех избах живут коренные старики. Остальные — поразъехались в города. И сам этот дядечка тоже работает в Рязани, наезжает сюда летом, как на дачу. Ягод тут много, грибов. Одних белых сушат к зиме до шести килограммов. А живут теперь здесь дачники. Летом из Москвы приезжают. Недавно какой-то богач купил последний свободный дом — бывший клуб. А зимой деревня пустует. Все старухи норовят перебраться к детям в город. Случись что, не выберешься, заболей — врача не найдешь... Пока мы разговаривали, подъехала машина с надписью «Хлеб», начал сходиться народ, и водитель по списку стал выдавать каждому «на нос по буханке». На наши три носа буханок не полагалось.
Дальнейший путь проходил вдоль границ Окского заповедника. Ночью в этих местах слышно, как шлепают хвостами по воде вышедшие на прогулку бобры...
В Брыкином бору, центральной усадьбе заповедника, есть музей, можно осмотреть вольеры, где содержатся хищные птицы, журавли редчайших пород, зубры, кабаны и пятнистые олени. У многих байдарочников здесь плавание и заканчивается. Но мы не захотели расставаться с Прой. Прошли ее всю, влившись вместе с ее водами в Оку, и несколько дней плыли по Оке до Лашмы. Но это было уже иное плавание. Хотя и Ока была хороша, но до сих пор вспоминаем плавание по Пре, как самой удивительной и прекрасной речке.
С тех пор мы бывали на Пре не раз, места эти стали и для нас родными и всегда желанными. Как о близкой беде волновались, когда узнали из газет, что нашей речке грозит загрязнение. Норильчане решили не только сами поселиться на ее берегах, но и разводить лошадей, поставить свинофермы. Сколько возмущенных писем пришло тогда в газеты, реку отстояли, свинарники договорились строить где-то на берегах Оки. Но все больше и больше появляется на берегах Пры людей, желающих тут обосноваться, извлечь реальную пользу.
Была когда-то идея превратить в национальный парк всю Мещеру — об этом подумывали еще в сороковых годах. Тогда война помешала. Позже хотели сделать национальным парком всю территорию Пры. В последний раз я говорил с директором Окского заповедника в Брыкином бору года два назад. Национальный парк собрались создать уже на разбросанных по побережью Пры клочках земли. Но это, конечно, не выход. И потому по-прежнему тревожно за судьбу реки. Останется ли Пра такой же кристально чистой, сохранятся ли корабельные рощи и дубравы по ее берегам?
У. Джекобс. Обезьянья лапка
За окном хлестал холодный ливень, но в маленькой гостиной на вилле Лабернум шторы были задернуты и в камине ярко пылал огонь. Сын с отцом склонились над шахматной доской: последний, свято веривший в теорию быстрых разменов, безо всякой необходимости загнал собственного короля в ситуацию столь безнадежную, что даже его жена — седовласая женщина, тихо вязавшая у окна,— не смогла удержаться от замечаний.
— Ты только послушай, какой ветер,— заметил мистер Уайт как бы невзначай; слишком поздно осознав свою роковую ошибку, он теперь пытался отвлечь внимание сына от партии самым наивным из всех возможных способов.
— Слышу,— ответил Герберт, мрачно оглядел доску и потянулся к фигуре.— Шах.
— Наверное, не придет он уже.— Рука отца застыла над доской.
— Мат,— отрезал сын.
— Вот вам все прелести прозябания у черта на куличках!— взревел мистер Уайт с необъяснимой яростью.— Много в мире непролазных, забытых богом дыр, но наша уж точно самая мерзкая. К воротам пойдешь — в болоте увязнешь, выберешься на дорогу — смоет рекой! И что они там себе думают? Хотя, что им думать-то: всего два дома у дороги осталось — стоит ли беспокоиться?...
— Ну-ну, не переживай так, милый,— ласково вздохнула миссис Уайт.— В следующий раз выиграешь обязательно.
Мистер Уайт поднял глаза и уже раскрыл было рот, чтобы дать достойный отпор, но перехватил понимающий взгляд, каким жена обменялась с сыном, и ничего не сказал, спрятав виноватую усмешку в реденькой бороденке.
— Ну вот и он, наконец,— вздохнул Герберт. Действительно, во дворе громыхнула калитка, и тут же послышались тяжелые шаги по дорожке.
Старик вскочил с места и поспешно, как подобает радушному, хозяину, отправился открывать дверь; несколько секунд спустя он уже встречал гостя, шумно извиняясь перед ним за непогоду. Последний и сам не преминул выразить себе сочувствие, так что миссис Уайт даже причмокнула насмешливо: «Ах, ах, глядите-ка!» — тут же, впрочем, подавив реплику деланным кашлем. В комнату вошел муж; за ним следом ввалился здоровенный детина с глазками-бусинками и рубиново-красной физиономией.
— Старший сержант Харрис,— представил гостя мистер Уайт.
Тот пожал всем руки, сел в придвинутое к огню кресло и стал весьма благосклонно взирать, как хозяин достает бутыль виски с тумблером, а хозяйка ставит на огонь чайник. После третьего стаканчика глаза у гостя разгорелись, и он, расправив широченные плечи, повел рассказ о диких нравах и мужественных поступках, о войнах и эпидемиях, о непостижимой жизни далекого, чужого народа. Семейный кружок внимал рассказчику с живейшим интересом.
— Двадцать один год отдал службе,— кивнул в его сторону мистер Уайт, обращаясь к жене и сыну.— Уезжал от нас, помню — был такой худенький малец со склада, а теперь вы только на него поглядите!
— Что ж, служба ему, похоже, не очень-то повредила, — вежливо заметила миссис Уайт.
— Вот бы и мне в Индию съездить,— мечтательно протянул старик.— Просто так — поглядеть хотя бы, как люди живут.
Поделиться книгой: