Шестое чувство

* * *

– Есть беседа, – повторил бородатый Николай, глядя на Романа. А девушка, в лице которой Белосельцев только теперь уловил что-то смутно знакомое… девушка вышла из машины и довольно грубо сказала Наседкину:

– Заткнись, япона мать. Что орешь на человека? Это мы над тобой прикололись, чтоб не злобствовал в порожняк.

Наседкин что-то пробормотал, но девушка на него даже не посмотрела больше, а, подойдя к Роману вплотную – тонкий аромат ее духов потревожил его ноздри, – произнесла:

– Рома, ты меня не узнал? Я Ира Тетерина, мы с тобой учились вместе и живем на соседних улицах. Я тебя, честно говоря, не сразу вспомнила. Мы с Колей сначала тебя разыграли, а только потом я вспомнила. Думала-думала, где же я тебя могла видеть? А теперь вспомнила. Мы с тобой на первом курсе дружили. Помнишь, «Человека-невидимку» с картинками листали, ты еще говорил, что гений и злодейство очень даже совместимы. Такие молодые, глупые были. Рома, как ты? Садись в машину, что ты стоишь?

Белосельцев посмотрел на нее чуть исподлобья и выговорил, покосившись на Наседкина:

– Ира? Училась вместе со мной? Я тебя не помню. А что это был за дурацкий розыгрыш?

– Да не тебя разыгрывали. Вон, за твоей спиной… видишь, какой злой?

– Да уж. Он, как выяснилось, мой без пяти минут родственник.

– Вот видишь, – сказала Ирина. – Ладно, садись в машину. Я смотрю, ты продрог, на улице прохладно.

Все четверо, включая Наседкина, уселись в «БМВ» Николая, и последний, обернувшись к севшему на заднее сиденье Роману, сказал:

– Ты уж извини, что так получилось. Мы, честно говоря… ты нам просто удачно под руку попался. Просто Женя недавно закрысил бабки, и мы захотели его немного проучить, устроить ему маленькую встрясочку в ночное дежурство. Ну что, япона мать… деньги-то ты заплатил? – глянул он на Наседкина, и тот угрюмо, не поднимая глаз, отозвался:

– Из получки вычтут.

– Вот такие дела, – подытожил Николай. – У меня есть к тебе деловое предложение, Роман. Она мне про тебя рассказала немного, ты мне понравился. Так что если у тебя нет работы, я хочу тебе ее предложить.

«Есть работа, есть у меня работа!» – почти сказал Роман, но тут же всплыло перед глазами властное лицо с надменно полуопущенными веками. Аккуратные усы, шрам у левого виска, прямая серая линия губ. И Роман проговорил:

– Вообще-то нет… а что?

– Это хорошо, – весело сказал Николай. – Знаешь, Роман, ты мне нравишься. Тем более после того, что мне про тебя рассказывала Ирина. Я сначала и не поверил. Хотя она меня все-таки убедила.

– На хер нам нужен этот засранец! – злобно сказал Наседкин. – Этот козел еще тот мудак!

– Ты лучше помолчи, – посоветовал ему Николай. – Роман, ты его не слушай, он тут на посылках и ничего не решает. А Ирина говорила, что такой человек нам нужен.

Роман коснулся виском холодного стекла и подумал, что, наверно, это очень кстати, что встретилась старая знакомая по университету. Знакомая… Он вспомнил ее тонкую, чуть недоуменную улыбку, когда он говорил ей на первом курсе смешные слова, а потом пришла мозжащая тупая боль – первая любовь, несчастная и слепая. Теперь все давно истаяло. Чувства ушли, самое лицо Ирины виделось как сквозь мутное стекло. Да… хватит об этом. Хорошо, что он вот так встретил их. Конечно, тут этот злобный недоносок, который может сказать, где он и что с ним… но ведь у него, Романа, нет ни денег, ни жилья. Он сбежал из дома от отчаяния, потому что понял, куда завели его недавние покровители, кого они собираются из него лепить. Он хотел уехать из Москвы, только мысль о родителях еще как-то останавливала его… Впрочем, что родители? Они знали, наверняка знали. Мать. Она – да. А отец – просто слепая марионетка, он не знает ничего, он не знает даже о том, что Дима…

Его мысли прервала Ирина:

– Рома, ты что, заснул? Ты уже несколько минут молчишь. Мы даже успели выгнать из машины этого колченогого козла, думали, что он тебе помешает говорить начистоту.

– А что тут, собственно, говорить, Ирка? – отозвался он и коснулся рукой лба. Там, в мозгу, угрюмо копошилось что-то жуткое, и Роман предпочитал об этом не думать, себе дороже, потому что ЭТО настигает неотвратимо, наверно, так древние представляли себе кару богов.

– Роман!

– Да, конечно, – отозвался он. – Де-ге-нерат… конечно, он… Я слушаю! – как клещами, вытянул он из себя слова. Ирина смотрела на него испуганно, Николай – недоуменно и чуть с досадой, и Белосельцев предпочел повторить: – Да, конечно. А что за работа?

– Можно сказать, что… – Николай сделал паузу, поиграл бородой и мобильником на цепочке под ней и закончил: – …агентство по недвижимости.

Глава 8

Звонок разорвал тишину кабинета. В офис звонки поступают не столь часто, как, скажем, на мобильные мне или Родиону, а этот звонок взбаламутил нас, как камень, брошенный в воду. Тем более что, взглянув на определитель номера, я увидела, что звонят из квартиры Белосельцевых.

Я сняла трубку:

– Агентство «Частный сыск».

– Это говорит Сергей Георгиевич… Белосельцев, – возник в трубке тревожный голос, – у меня тут очередная неприятность. Нина рвет и мечет… Вы можете, конечно, сказать, что вас это не касается, но только… все-таки касается. Она требует, чтобы я немедленно разорвал с вами договор. Она говорит, что пусть даже аванс останется у вас, лишь бы дальше не иметь с вами дел. (Родион сделал мне знак, и я переключила аппарат на громкоговорящую связь.) Я не знаю, что с ней… я никогда ее такой не видел. Нет, она сильно встревожена всеми этими… событиями, тем более что… но только я ее такой еще не видел!

– Что вы собираетесь делать? Что вы предлагаете? Чтобы я приехала?

– Да, да! И ваш босс тоже, если он нас слышит.

Родион отрицательно покачал головой, и я сказала:

– Нет, это исключено. Он редко выходит из офиса, в этом смысле он вам не поможет. А вот я приеду, не волнуйтесь. Вы все же постарайтесь успокоить ее до моего прихода, а я попробую выяснить, что же, собственно, случилось. Все-таки она сама посоветовала вам пойти к нам, а теперь так резко меняет решение… Наверно, это неспроста, – скороговоркой выпалила я.

– Когда… приедете?

– Сейчас девять часов вечера. Через полчаса, даже нет – через двадцать минут я буду у вас.

– Поторопитесь!

Раздались короткие гудки. Я выключила линию и повернулась к Родиону:

– Дурдом… Я говорю о «неотложке» из психиатрической клиники.

– У тебя нет нехорошего предчувствия, Мария? Вот лично у меня… – прервал меня Шульгин.

– Предчувствие? Не знаю. Мне кажется, что сейчас я проезжу впустую.

– Впустую? Ну, быть может. Это смотря с какой стороны рассматривать слово «впустую». Все, Мария! Нет времени! Езжай.

Путь к Белосельцевым занял у меня даже меньше, чем я пообещала: мне удалось счастливо миновать возможные пробки, а все светофоры я проскакивала на зеленый свет, словно кто-то сверху давал мне этот сигнал по всей трассе до самого дома Сергея Георгиевича и Нины Алексеевны. Резко свернув в арку, я попала в лучи «дальних» фар и, ослепленная ими, еле успела разминуться с черным «мерсом», на внушительной скорости вылетевшим из белосельцевского двора. При уклонении от возможного столкновения я чиркнула правым крылом о стену арки, выбив при этом сноп искр. Откровенно говоря, я была раздражена. Психоз в доме Белосельцевых был вполне объясним, но то, что мне пришлось мчаться к ним сломя голову, да еще по прямому указанию босса, – нет, это решительно шло вразрез с моими планами на вечер. А теперь об этих планах…

– Куда прешься, сука? – грубо рявкнули из темноты, и ковыляющая фигурка быстро проскочила в свете фар. Я узнала этот голос и эту своеобразную походку. Тут же вспомнились слова Нины Алексеевны: «…ползает под ногами такая отвратительная слизь, и грех ее бояться или ненавидеть. А потом начинаешь понимать, что стоило бояться – стоило. Да только поздно уже». Да! Вестник недоброго, тот самый… сосед Нины Алексеевны, хромой сожитель ее младшей сестры.

Неужели?..

Я выскочила из машины и опрометью бросилась к подъезду. Я взлетела до пятого этажа столь стремительно, что на последнем лестничном пролете мне на секунду показалось, что стены подъезда как будто стали пульсировать, как огромное сердце, надвигаясь и отдаляясь, надвигаясь и отдаляясь.

Я подошла к двери Сергея Георгиевича и несколько раз нажала на звонок.

Никто не открыл.

Я выдала повторную серию звонков, мне показалось, что за дверью возникло какое-то движение, а потом все снова смолкло. Нет… показалось.

Мысли текли, как расплавленный воск, а пальцы уже действовали: в руках появилась тонкая хитроумная отмычка, которой снабдил меня Родион. Он уверял, что это разработка «конторы», что комплектом подобных отмычек можно открыть практически любую дверь. Он научил меня пользоваться ими, и теперь я ловко открыла замок.

Я шагнула в квартиру. Где-то глухо шумела вода. Рассеянное пятно света проникало в прихожую через распахнутую дверь гостиной, там я с ужасом увидела… лежавшего ничком человека. Ковер у его ног был собран в складки, морщил, как будто человек сильно и резко перебирал ногами. Свет от лампы падал на его белую рубашку…

Я подошла к лежавшему на ковре человеку и увидела, что его рубашка мокра от крови. Бровь была рассечена, на переносице застыла гнутая, без стекол оправа очков. Возле затылка волосы слиплись в темный ком, а на лоб свисала набухшая кровью сосулька.

Это был Сергей Георгиевич Белосельцев.

Белосельцев! Недвижимый, окровавленный. Мертв, наверно…

Я опустилась возле него на колени. Да, сначала мне показалось, что он не дышит, что все, я опоздала, но потом мне удалось нащупать пульс. Я тотчас же вызвала «Скорую», продиктовала адрес, а пока стала сама приводить Сергея Георгиевича в чувство. В аптечке на кухне я нашла нашатырный спирт, бинты и йод. Смочив нашатырем ватку, я поднесла ее к ноздрям Белосельцева, он слабо застонал и чихнул, а потом снова застонал, наверно, чихание пронзило его разбитую голову резкой болью.

– Сергей Георгиевич, – выговорила я. – Сергей Георгиевич… ваша…

– Они… – перебил меня он. – Где?..

Я поняла, что он имеет в виду.

– Никого в квартире больше нет, – сказала я.

– Она принимала ванну… по-мо-ги…те.

Я усадила окровавленного Белосельцева в кресло, промыла и обработала ему рану, перевязала. Вытерла смоченной в спирте ваткой рассеченную бровь, переносицу и глубокую ссадину на подбородке, полученную, очевидно, при падении. Все это время он хотел что-то сказать, но на губах клокотала и пузырилась кровавая пена, кажется, ему выбили пару передних зубов, отчего его слова звучали неразборчиво.

– Она мылась в ванне, – выговорил Белосельцев, когда я, перестав колдовать над ним, опустилась на диван для секундной передышки. – Тут… мокро…

И только сейчас я обратила внимание, что под ногами хлюпал набравший воды ковер. Я бегом направилась в ванную.

…Хлестала вода. Извивалась брошенная на пол металлическая змея душа. Перекладина с занавеской была сорвана. В луже на полу плавал резиновый коврик, и на нем валялись шампунь, гель для душа, баночка с кремом, а также стаканчик и рассыпанные зубные щетки.

Вода переливала за порог и рассредотачивалась по квартире. Я схватила пластиковый пакетик и, чтобы не «печатать пальчики», через него закрутила краны. Шум прекратился. Я окинула взглядом ванную комнату – тут явно происходила борьба. Рассыпанные туалетные принадлежности, сорванная занавеска, невыключенная вода – все указывало на то, что Нина Алексеевна принимала душ и ей помешали завершить процедуру, помешали самым наглым и грубым образом.

Я вернулась к Сергею Георгиевичу. Он пытался встать, но всякий раз рывок с кресла приводил к тому, что Белосельцев в полуобморочном состоянии падал обратно в кресло.

– Что произошло? – отрывисто спросила я.

– Да какая теперь… разница. Ведь я… они… я не знал, что вот так…

– Сергей Георгиевич! – взмолилась я. – Пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться. От этого зависит судьбы Нины Алексеевны!

– Вы… вызвали «Скорую»? – выцедил он сквозь сжатые зубы.

– Да.

– А ми-ли-цию?..

– Нет. Вы же не… не хотели, чтобы…

– Да, да! – перебил он меня. По его сероватому лицу скользнуло выражение неописуемого ужаса. – Конечно, не надо никуда звонить. Бесполезно… бес-по-лез-но!!

– Не паникуйте, Белосельцев, – быстро выговорила я. – Вы же все-таки мужчина. Не надо. Сосредоточьтесь. Кто похитил Нину Алексеевну… Кто эти люди?

Сергей Георгиевич сглотнул слюну. Ему было тяжело говорить, кадык нервно ходил по горлу, а углы рта кривились от боли.

– Я не знаю, как они вошли… честное слово, не знаю. У меня хорошая дверь… Я ее недавно поставил… У нас же в подъезде живет всякое отребье…

– Да уж, я заметила.

– Нина принимала ванну, она всегда так делает, когда перенервничает. Ждала вас. Хотела поговорить. Я же сказал вам по телефону, что она решила отказаться от ваших услуг и никак не могла объяснить мне почему! Я вышел в прихожую и нос к носу столкнулся с высоким мужиком… Я успел различить только усы и подбородок, длинный такой подбородок… лошадиный. Блеск зубов… Я спросил, как они смеют и кто они такие, на что усатый сказал, что он гость моей жены и что она их ожидала. С усатым был еще второй. Амбал, раза в два больше меня… Вот этот амбал и ударил меня в лицо, я отлетел в комнату… а потом он еще приложил меня затылком о стену. – Его речь становилась все более отрывистой и неразборчивой, и было видно, что он вот-вот потеряет сознание. – У меня вся рубашка в крови. Я хотел… хотел как-то… но усатый засмеялся и сказал… и сказал… Дима…

Сергей Георгиевич захлебнулся кровью, которая обильно натекала с разбитых десен. Закашлялся. К тому же имя «Дима» колом стало в горле, он поперхнулся им, как рыбьей костью.

Я схватила его за руку, взволнованная:

– И что – Дима?

– Он сказал, что в Воронеже… все из-за Воронежа и что не надо было…

Продолжения этой фразы мне не суждено было услышать: раздался долгий звонок в дверь, а потом еще два коротких звонка: дззз – дззз!

Белосельцев отвалился на спинку кресла, дернул плечом, мне в глаза бросилась жуткая бледность его лица и кровь в углах рта и на подбородке. Я качнулась к нему, ощутив, как по спине холодной будоражащей волной катится озноб – от неожиданной, бессознательной тревоги…

Сергей Георгиевич клацнул зубами и обмяк.

* * *

– Черт побери! – пробормотала я, вскакивая с дивана. – Вот свистопляска! Наро… нарочно не придумаешь. Открыть?

Если вопрос и был адресован Белосельцеву, то чисто риторически, потому что услышать меня он не мог. Я прикидывала: стоит ли?.. Стоит ли открывать?

Ну что ж, нежданные гости, посмотрим. Я была настолько взвинчена, что не могла не связывать этот звонок в дверь с недавним похищением Нины Алексеевны! Это не могло не иметь отношения к… тс-с-с!..

Я открыла сумку и вытащила пистолет, тут же снимая его с предохранителя. Со стены на меня осуждающе смотрел чей-то седовласый лик, плавали генеральские звезды на погонах. Я шагнула в прихожую, бесшумно выдохнув, распахнула дверь и… схватила стоявшего у двери человека за горло. Затем втащила в прихожую. Возле лба незадачливого посетителя замаячило дуло пистолета. Накладные ногти, выполненные из особого титанового сплава, врезались в нежную кожу горла пришедшего, и тот задушенно проблеял:

– В-в-в… что?.. Ку-да это?.. Я… наверно…

– Ничего не «наверно», – сквозь зубы процедила я, отталкивая человека к стене и захлопывая входную дверь. – Я так полагаю, вы хотели пояснить свою мысль, не так ли, Альберт Эдуардович?

Человек, звонивший в дверь и так напугавший хозяина квартиры, оказался не кем иным, как следователем окружной прокуратуры Сванидзе.

Все мои подозрения вскинулись, как натолкнувшаяся на каменистый берег волна.

– И что вы тут делаете? – резко спросила я, не опуская пистолета.

Сванидзе, который еще не обрел дар речи, не замедлил упасть на стоявшую поблизости кушетку, тяжело, прерывисто дыша и растирая пальцами помятое, чуть порезанное горло. Он пучил на меня глаза и непривычно молчал.

Я вынуждена была повторить свой вопрос.

Альберт Эдуардович наконец выдавил: