Сокровища Ирода

Старыгин по себе знал, как досадно, когда отрывают от любимого дела и мешают работать, поэтому он не обиделся и направился к двери. В это время дверь кабинета Сорокина распахнулась, как будто ее толкнули ногой, Старыгин едва успел отскочить.

За дверью стояла пальма. Или не пальма, но какое-то большое растение самого экзотического вида. Там был длинный ствол, который заканчивался наверху пучком острых жестких листьев, а рядом еще один ствол, поменьше, и тоже пучок наверху, а снизу совсем маленький пучочек торчал прямо из земли.

– Валентин! – строго сказало растение удивительно знакомым голосом. – Ты должен взять его к себе хотя бы на месяц!

– Кого взять? – удивился Старыгин, подходя ближе.

Из-за листьев высунулось лицо его старинной знакомой Татьяны из отдела рукописей, она держала растение на весу и очень утомилась.

– Ты чего такие тяжести таскаешь? – Старыгин принял у нее горшок. – Больше некому?

– Ой, Дима! – Некрасивое, безвременно увядшее лицо Татьяны осветилось улыбкой, она очень ему симпатизировала, и Дмитрий Алексеевич слегка пользовался этим, когда нужно было срочно найти что-нибудь в отделе рукописей.

– Я ухожу в отпуск, – объявила Татьяна, – надо наконец закончить монографию. Валентин, ты должен взять ее к себе, иначе она просто зачахнет без меня!

– Кого еще взять… – заворчал Сорокин, не отрываясь от шлема, – не могу никого взять, штаты не я утверждаю…

– Я говорю о юкке! – Татьяна повысила голос и любовно коснулась горшка с растением. – Пускай она постоит у тебя, пока меня не будет. Ты будешь поливать ее раз в неделю…

– Что? – Сорокин наконец оторвался от своего шлема. – Татьяна, да что ты мне подсовываешь? Какая еще юкка? Мне и так деться некуда, а она полкабинета займет!

– Никто не хочет… – грустно сказала Татьяна, – а мне ее так жалко, ведь пропадет…

– Не расстраивайся, дорогая… – Старыгин вспомнил, как много раз Татьяна ему помогала, и решил, что должен вмешаться, – я готов взять твою юкку к себе.

– К тебе нельзя, у тебя мало света из окон и пахнет разными химикалиями, ей это не понравится… Валентин, у тебя кабинет большой, если подвинуть вот этот стол, то она вполне поместится на подоконнике! – воскликнула Татьяна.

– Давай! – Старыгин дернул стол на себя, медная чаша опрокинулась, и все мелочи покатились по полу.

– Ну что такое! – рассердился Сорокин. – Вы дадите мне поработать спокойно?

– Не волнуйся, Валентин, все будет в порядке! – Татьяна повеселела, потому что юкку выставлять из кабинета не собирались.

Она ссыпала в чашу все мелкие безделушки и благодарно улыбнулась Старыгину.

– Постой-ка… – Дмитрий запустил руку в чашу. – А вот это что за колечко?

У него в руке слабо поблескивал темный от времени перстень, представлявший собой свернутую в кольцо веточку какого-то растения. Возможно, виноградную лозу, хотя форма листьев немного необычна для винограда… Перстень был удивительно похож на один из тех, которые изображены на картине «Гадание».

– Бог его знает. – Сорокин пожал плечами. – Завалялся в одном из ящиков. Когда дойдет до него очередь, попробую установить его происхождение. Странный сплав – не серебро, не бронза. А чем он тебя заинтересовал?

– Валентин, ты не можешь мне дать этот перстень ненадолго? У меня в работе одна немецкая картина, на которой есть точно такой же. Я хотел бы воспользоваться им, чтобы точнее выполнить рисунок. Недели через две я его верну.

– Да пожалуйста, возьми, я до него все равно еще не скоро доберусь. Уж две-то недели у тебя точно есть…

Дмитрий Алексеевич поблагодарил коллегу и сунул перстень в карман пиджака. Татьяны в кабинете уже не было – она поскорей ретировалась, чтобы Сорокин не спохватился и не вернул юкку.

Вечером, закончив все запланированные на этот день дела, Старыгин вышел из Эрмитажа и по Зимней Канавке направился в сторону Невского проспекта. Он шел по своим любимым местам – перешел Мойку, углубился во дворы Капеллы. Тут в любое время дня и ночи сновали люди – меломаны, театралы и просто прохожие, решившие срезать дорогу. Только, пожалуй, туристы здесь почти не попадались – они не знают эти знаменитые проходные дворы.

Вдруг перед Старыгиным возникла странная фигура: смуглая пожилая женщина в излишне яркой поношенной одежде, увешанная аляповатыми украшениями, как новогодняя елка игрушками.

В первый момент ему показалось, что перед ним появилась ожившая гадалка с той картины, которую он начал сегодня реставрировать. Так же ярко блестят темные глаза, так же торчат из-под платка седые волосы, такие же цепкие руки…

Но в следующую секунду он понял, что перед ним самая обычная пожилая цыганка, которых во множестве можно встретить в центральных районах нашего города.

– Мужчина, постой! – проговорила цыганка низким прокуренным голосом, перегородив дорогу Старыгину. – Мужчина, не спеши! Позолоти ручку! Я тебе погадаю, мое гадание верное… Я тебе все скажу, все как есть, без обмана…

– Мне некогда! – сухо ответил Дмитрий Алексеевич и попытался обойти гадалку, но та раскинула свои пышные юбки, не оставив ему прохода, и снова забубнила:

– Я тебе все скажу, все, что было, все, что есть и что будет… Мое слово как золото, настоящее золото, только и ты мне руку позолоти, если хочешь всю правду узнать…

– Избави бог! – попытался отшутиться Старыгин. – Всю правду знать – себе дороже! Тем более прошлое свое я и так знаю, а будущее знать не хочу: вдруг оно такое, что и жить не захочется?

Но цыганка уже завладела его левой рукой. Внезапно Старыгин почувствовал легкое головокружение. Ему померещилось, что он превратился в человека с той картины, только шпаги не было на боку да перстней на руке…

– Какая у тебя была интересная жизнь! – забормотала гадалка, вглядываясь в его ладонь темными выпуклыми глазами. – Была у тебя и дальняя дорога, и большая любовь… путь твой лежал и по земле, и по воде, и даже под землей… и лютая смерть тебе грозила, и черный человек тебе зла желал, да только все ты одолел, со всем справился… а теперь… – она на какое-то время замолчала, потом пробормотала несколько слов на незнакомом гортанном языке, Старыгин четко расслышал только два странных слова – Харкам Кумрат.

– Оставь меня! – повторил он с испугом. – Пропусти! Я не хочу тебя слушать!

Цыганка действительно очень похоже рассказала о его недавних приключениях. Человек спокойной, интеллигентной профессии, реставратор крупнейшего музея, человек сугубо домашний, Старыгин по странному стечению обстоятельств несколько раз за последние годы попадал в водоворот удивительных и опасных приключений, бросавших его из конца в конец Европы и Азии, едва не стоивших ему жизни[1]. И если впереди его ждет что-то подобное – нет, только не это!

Хотя… Дмитрий Алексеевич уже свыкся с мыслью, что его спокойная, размеренная жизнь в окружении картин и книг, в обществе кота Василия иногда (и довольно часто в последнее время) прерывается бурными и опасными приключениями, увлекательными расследованиями, неожиданными встречами и самыми непредсказуемыми итогами и результатами всего этого.

И самое интересное, в чем Дмитрий Алексеевич признавался самому себе под большим секретом, было то, что такое времяпрепровождение ему нравилось. Он оживал, встряхивался и бросался в очередное приключение с удовольствием и без оглядки, чувствуя только вину перед котом Василием, который очень не любил оставаться один. Впрочем, кота можно было оставить на попечение старушки-соседки, они прекрасно ладили друг с другом.

Очевидно, какой-то дальний предок Дмитрия Алексеевича имел ген беспокойства, тяги к приключениям и охоты к перемене мест и передал этот ген своему потомку.

А цыганка снова обожгла Старыгина взглядом и проговорила своим низким хриплым голосом:

– От судьбы не уйдешь, даже если очень захочешь! То, что было с тобой, – это цветочки, ягодки впереди! Ты свою судьбу сам выбрал, когда взял то, что не тебе назначалось. Отдай чужое – и, может быть, судьба к тебе смилостивится…

– Отстань от меня! – раздраженно выкрикнул Старыгин, выдернул руку… и цыганка вдруг исчезла, как сквозь землю провалилась, как будто она ему только привиделась, а Старыгин стоял, тяжело дыша, привалившись к стене, в том же дворе Капеллы, сердце его колотилось, как будто он пробежал всю дорогу от Эрмитажа, и перед глазами его плыли радужные пятна…

– Мужчина, вам плохо? – спросила его сердобольная женщина средних лет. – Может быть, вам нужен валидол?

– Нет, спасибо! – Старыгин замотал головой. – Все хорошо… Все отлично…

– Вам точно не нужен валидол? – не унималась женщина. – Может, нитроглицерин? У меня есть…

Дмитрий Алексеевич вымученно улыбнулся и зашагал дальше, думая, что возраст все же дает себя знать и неплохо бы показаться хорошему врачу, узнать, что могут значить такие странные видения и внезапные приступы дурноты. И еще он с досадой убедился, что представляет интерес для таких вот женщин средних лет – ишь, как она озаботилась его самочувствием! Спасибо, конечно, даме, но это наводит на грустные мысли – стареете, Дмитрий Алексеевич, вот девушка молодая уже вряд ли на вас внимание обратит…

Он тяжко вздохнул, вспомнив волшебные золотистые глаза, рассыпающие вокруг искры света, и хозяйку этих глаз, прекрасную испанку по имени Мария, с которой судьба свела его примерно год назад. Ах, какая была любовь! Ах, какая была девушка! Не была, а есть. Она там, в своей Испании, а он здесь, в России. Возможно, они и увидятся когда-нибудь, но как скоро?..

Старыгин снова тяжко вздохнул.

Впрочем, через несколько минут он уже забыл и дурноту, и цыганку, а мысли о прекрасной испанке спрятал глубоко в душу.

Теперь он думал только о предстоящей кропотливой работе – о картине неизвестного немецкого художника, которую оставил в своем кабинете.

Владимир Васильевич осторожно раздвинул наваленную сверху груду одежды и выглянул в комнату. В постели, под одеялом, под всеми пальто и ватниками, которые он с вечера натащил на себя, было почти тепло, а снаружи в комнате царил лютый арктический холод. Однако пришлось вставать, впереди был еще один день, еще один страшный день ленинградской блокады.

Он выбрался из кровати, проковылял к железной печурке, разжег заготовленные с вечера щепки, поставил на буржуйку кружку. Вода в ней замерзла за ночь, но это не страшно, скоро она растает, согреется, и он сможет напиться кипятку…

Вдруг в душе шевельнулась неожиданная радость: ведь он сегодня будет работать, займется единственно любимым делом – рисованием… Его включили в бригаду художников, которая зарисовывает для будущего, для потомков ранения Эрмитажа…

Владимир Васильевич съел половину хлебного пайка, выпил кружку кипятку, надел на себя все теплое, что нашлось в доме, перепоясался узким ремешком и вышел из дому, опираясь на палку. Без палки он сейчас не сделал бы и десяти шагов – от голодной слабости его шатало, любой порыв ветра мог свалить его с ног.

За спиной у него был рюкзак, в нем – две квадратные фанерки, бумага, карандаши, коробочка с прессованным углем.

Дорога предстояла долгая – с Выборгской стороны до Эрмитажа…

Первая часть пути далась ему сравнительно легко.

Владимир Васильевич подошел к Литейному мосту, остановился, чтобы перевести дыхание, огляделся по сторонам.

По мосту ползут сгорбленные одинокие фигуры, как и он, опирающиеся на палки. Кто-то тащит санки, кто-то, как и Владимир Васильевич, остановился передохнуть. Кто-то сидит на снегу – неизвестно, встанет ли снова…

День стоит яркий, солнечный, слепящий, как будто природа насмехается над измученными, голодными людьми, показывает им всю меру своего равнодушия: вы умрете от истощения, а зимнее солнце будет все так же ослепительно сиять с ледяного небосвода, светить на ваши скрюченные, окоченевшие трупы…

Заканчивается самая страшная блокадная зима, скоро наступит весна сорок второго года, но многие ли ленинградцы доживут до этой весны?

По сверкающему льду Невы во всех направлениях протоптаны тропинки, словно цепочки птичьих следов исчеркали ледяной простор, исписали его своими посланиями. По этим тропинкам плетутся такие же одинокие черные фигурки…

Владимир Васильевич перешел Неву, добрался до Летнего сада. Сад поредел, многие деревья вырублены на дрова. Непривычная прозрачность сада странным образом идет ему, придает строгую лаконичную красоту. Знаменитая решетка цела, но будочек, в которых зимуют статуи, нет на привычных местах.

Сил все меньше, все чаще приходится останавливаться, присаживаться на ступени у мостов, на каменные выступы возле подворотен.

Еще немного…

Вот и Зимняя канавка, Эрмитаж… Дошел!

Возле малого подъезда Владимира Васильевича встречает сотрудница музея. По лестнице, которая кажется непривычно крутой, они поднимаются в бельэтаж.

Пустые, местами разрушенные залы Эрмитажа кажутся неправдоподобно огромными и прекрасными. Мрамор и позолота стен покрыты слоем сверкающей изморози, кристаллами инея, как будто мороз решил внести свою лепту в эту фантастическую, неправдоподобную красоту.

Для довершения нереальности картины все помещения уставлены странными белыми колпаками, похожими на раскрытые зонтики. Это асбестовые колпаки для тушения зажигательных бомб. Рядом с ними – мешки с песком на случай пожара. Под разбитыми окнами – огромные сугробы. Кое-где еще уцелели великолепные розоватые и сиреневые стекла восемнадцатого века, местами их уже заменили огромные листы фанеры и деревянные щиты. Вытекшая из бака вода ледяным озером замерзла на бесценном паркете, и в этом озере отражается великолепие живописного плафона.

Владимир Васильевич плетется по бесконечным музейным анфиладам, хрустя битыми стеклами. В залах царит мороз, в проемы окон врывается ледяной ветер, бросает в лицо горсти колючей крупы. Кое-где на полу валяются сорвавшиеся с потолка огромные люстры.

Наконец Владимир Васильевич выбирает сегодняшний объект, усаживается на ящик с песком и начинает работать.

Работа идет медленно и трудно, пальцы, скрюченные от голода и холода, с трудом удерживают карандаш или уголек, их то и дело приходится отогревать за пазухой.

Сегодня он выбирает рыцарский зал.

Фигуры рыцарей и коней, без доспехов и оружия, обтянутые протертой, местами порванной замшей, беспомощные и уязвимые, кажутся такими же дистрофиками, как он сам, как прикрепленная к нему изможденная музейная сотрудница, как остальные жители окруженного города.

Художник внимательно вглядывается в глубину анфилады, чтобы запомнить всю эту пугающую, ледяную красоту и точно передать ее на бумаге…

Эрмитажная сотрудница что-то говорит и медленно, с трудом переставляя ноги, выходит из зала. Он почти не замечает ее исчезновения, используя падающий в разбитые окна свет, пытается передать на холсте трагический колорит увиденного.

В какой-то момент замерзшие пальцы разжимаются, не удержав уголь. Черная палочка с сухим стуком падает на пол и катится по обледенелому паркету.

Владимир Васильевич с трудом поднимается со своего ящика, делает несколько шагов, наклоняется, шарит по полу руками.

Вместо уголька в его руку попадает что-то другое – маленький металлический предмет. По необъяснимой причине он кажется не обжигающе холодным, как всякий металл на морозе, а странно теплым, как живая человеческая рука.

Художник подносит ладонь к глазам, удивленно разглядывает свою находку.

Это кольцо. Необычное, очень красивое кольцо из странного серебристого металла. Маленький гибкий зверек свернулся кольцом, острая мордочка касается кончика хвоста… пожалуй, это гибкая ящерка… крошечные глаза смотрят упорно и подозрительно…

Впрочем, эта находка мало его интересует.

Нужно завершить сегодняшнюю работу, пока еще не стемнело, пока приставленная к нему сотрудница Эрмитажа не взбунтовалась, не погнала его прочь из музея…

А кстати, где она?

Как вышла из зала, так и не появляется…

Владимир Васильевич машинально сует перстень в карман ватника, чтобы потом отдать его своей провожатой, и возвращается на свое рабочее место.

Отогрев руку за пазухой, снова берется за уголек, наносит штрих за штрихом на шершавый лист.

Рисунок постепенно подходит к концу, приобретает законченность и красоту. Кажется, ему сегодня удалось передать глубокий трагизм происходящего, удалось вложить в работу голод и холод, муки осажденного города и непреходящую красоту жизни…

Начинает темнеть, работать становится все труднее.

Художник складывает листы, закрывает их калькой и прячет в рюкзак. Он поднимается, оглядывается по сторонам – и понимает, что по-прежнему не видит свою сопровождающую.

Это непорядок.

Он встает и медленно, экономя силы, стараясь не поскользнуться на обледенелом паркете, бредет по залам в обратном направлении. Однако, пройдя два помещения, застывает в растерянности.

Вот она, его провожатая, сотрудница музея, которую к нему сегодня приставили. Она сидит на круглом постаменте от эвакуированной скульптуры в позе роденовского Мыслителя, подперев подбородок кулаком.

– Марфа… Марфа Михайловна! – окликает ее художник, с трудом вспомнив имя и отчество.

Она не отзывается.

Он подходит к ней, осторожно трогает плечо в солдатском ватнике… и в испуге отдергивает руку: Марфа Михайловна умерла и уже успела окоченеть, превратиться в статую, в памятник скорби и мужеству…

Владимир Васильевич не чувствует боли, горечи. Вообще почти ничего не чувствует. Слишком многих пришлось потерять за эту страшную зиму, слишком многих по-настоящему близких людей, так что смерть этой едва знакомой женщины почти не трогает душу. Кроме того, у него просто не осталось сил на переживания, все силы уходят только на то, чтобы выжить.

Он думает, что нужно зайти в комнату на первом этаже, где вокруг топящейся печурки сидят музейные работники – закутанные в жалкие обноски фигуры непонятного пола и возраста. Зайти и сказать им, чтобы забрали тело Марфы Михайловны, сделали все, что положено… Заодно выпить кружку кипятку, чтобы согреться перед обратной дорогой на Выборгскую сторону.