Журнал «Вокруг Света» №06 за 1995 год

Тайна погибшей экспедиции

Только недавно была раскрыта причина гибели экспедиции, впервые пересекшей Австралийский континент более столетия назад.

Инспектор полиции Берк был человеком честолюбивым и азартным. Ему во что бы то ни стало хотелось сбить спесь с Джона Мак-Доузлла Стюарта. Этот упрямый шотландец уже трижды побывал в глубине Австралии, в районе соляных озер, возомнил себя покорителем этой земли и теперь собирался пересечь весь континент. Нет, он, Роберт О`Хара Берк, должен опередить его. И он это сделает, не будь он инспектором полиции Мельбурна.

Ради этой цели он был готов согласиться на все требования и условия этих ученых чудаков из Королевского общества Виктории. А там один профессор ботаники Фердинанд Миллер чего стоит. Просто помешан на своих растениях. Готов без конца твердить, что Австралия — это чудо, и все, что в ней растет, — чудо. Что нигде в мире нет таких деревьев, как эвкалипты, таких древовидных папоротников и, Бог знает, чего еще. А другие готовы петь настоящие гимны австралийским зверям. Ах, кенгуру, ах, коала, ах, сумчатый крот! Стоит побывать на их ученых собраниях, где они спорят до хрипоты о загадках «этого удивительного, необычайного континента» и о том, какие тайны скрывает его внутренняя, неизведанная часть. Никому еще не удавалось пересечь Австралию. Экспедиции отправлялись и исчезали. Как исчезла двенадцать лет назад, в 1848 году, экспедиция немецкого путешественника Людвига Лейхгардта.

Откровенно говоря, Берка мало волновали все эти споры. Лишь бы не сорвался план пересечения континента, который, надо отдать этим ученым чудакам должное, горячо поддержали профессор Миллер и его коллеги. Они собрали деньги — а средства требовались немалые — и теперь готовили для всех ученых, отправлявшихся с экспедицией, специальные инструкции, которые он, Берк, должен им передать.

Берк нетерпеливо ждал, когда же, наконец, закончатся эти бесконечные приготовления и сборы. Южно-Австралийская экспедиция во главе со Стюартом уже дошла до центра континента и водрузила английский флаг на открытой ею горе. Надо было спешить. В себе Берк был уверен. Он был человек дела, и не боялся ни жары пустынь, ни скрэбов заросших колючим кустарником непроходимых земель, ни встреч с аборигенами. И кто знает, может быть, именно ему, Берку, удастся отыскать в глубине континента того пропавшего немца.

Наконец все сборы остались позади, и в августе 1860 года экспедиция во главе с Берком выступила из Мельбурна. Это был целый караван: 30 человек, 25 верблюдов, 25 лошадей.

Двигались, по мнению Берка, невыносимо медленно. Ученые собирали образцы растений и животных, брали пробы почвы и воды. Берку стало ясно, что такими темпами он не только не опередит, но и не догонит Стюарта.

Нет, тут надо навести порядок. И, как только они прибыли в Менинди, что на берегу реки Дарлинг, Берк решительно делит экспедицию на три отряда. С самым быстрым он идет сам.

И все равно ему казалось: медленно, слишком медленно. В лагере у реки Купер-крик он снова делит, теперь уже отряд Из всей экспедиции путь на север продолжают только четверо: Уильям Джон Уилс, Джон Кинг, Чарльз Грей и, конечно, сам Берк.

Уилс, которого Берк назначил своим заместителем, был среди них единственный ученый. По образованию химик, он в Англии занимался анализом пищевых продуктов. Эмигрировав в Австралию, поступил на работу в Мельбурнскую обсерваторию, где изучал астрономию и метеорологию. Всю экспедицию он вел дневник, куда заносил с академической тщательностью все свои наблюдения, все самые мелкие происшествия. Эти записи и помогли впоследствии разгадать тайну гибели экспедиции.

Расчет Берка, по крайней мере, на первых порах, оказался точным. Путешественники двигались быстро и в феврале 1861 года, преодолев тысячи миль, вышли к болотистому берегу залива Карпентария. Это была победа. Но долго торжествовать и праздновать Берк не собирался. Надо было возвращаться домой, пока их не застигли муссоны, а с ними проливные дожди. И с берегов залива они поворачивают обратно, на юг.

Они спешат. Однако в пути начали возникать непредвиденные осложнения. «Задержались на пятнадцать минут из-за Грея, с досадой записывает в своем дневнике Уилс, — который притворялся, что не может идти».

Да, с Греем творилось что-то неладное. Этот крепкий малый, британский моряк, чуть не со слезами на глазах жаловался на «невыносимые боли в ногах». Речь его стала невнятной.

Их припасы таяли. Пришлось переходить на подножный корм. Попробовали собирать моллюсков, которых, они знали, собирали и жарили туземцы. Топкие берега были усеяны цепочками человеческих следов и грудами пустых раковин.

Однажды Уилс с изумлением увидел, как Грей, спрятавшись за дерево, жадно ест из горсти муку, взятую из неприкосновенного запаса. Умоляюще глядя на Уилса, он стал бессвязно объяснять, что у него, похоже, дизентерия, и мука для него, как лекарство. Вечером Уилс сделал в своем дневнике очередную неодобрительную запись.

Но Грей не притворялся. «Этим утром на рассвете Грей умер. Со времени первого приступа он не произнес внятно ни одного слова».

Чтобы избежать цинги, Уилс убеждает своих спутников употреблять в пищу листья дикого портулака. Потом они начинают собирать богатые крахмалом семена водного папоротника марсилии. Туземцы называют их нарду, употребляют в пищу и даже считают деликатесом. Но увы — опасные симптомы болезни появляются теперь у всех троих.

«Наши ноги почти парализованы, так что для каждого из нас самая мучительная задача пройти хотя бы несколько ярдов. Такого ощущения связанных ног я никогда не испытывал прежде и, надеюсь, никогда не испытаю снова, записывает Уилс. — Чтобы подняться с земли, даже без какого-либо груза, требуется усилие. Это внушает неописуемое чувство беспомощности... Бедный Грей, должно быть, очень страдал, а мы думали, что он притворяется.»

Лагерь у реки Купер-крик они застали пустым. Группа поддержки не дождалась их. К счастью, им оставили немного продовольствия.

«Мы быстро достали еду, которую оставил Брахе, и приготовили хороший ужин из овсянки с сахаром. Это оказало удивительно действие. Оцепенение в ногах исчезло».

Но ненадолго. Припасы быстро кончились, пришлось вновь переходить на подножный корм.

«Кинг собирает нарду. Мистер Берк и я толчем и очищаем семена. Я все еще чувствую слабость в ногах, хотя нарду усваивается как будто лучше. Мы взяли с собой мало одежды, и нас мучает холод. Мистер Берк очень страдает от холода и чрезвычайно ослаб. Мой пульс 48, очень слабый, а ноги и руки это почти кожа и кости. Голодание на нарду не очень неприятно, но ощущаешь слабость и полную неспособность передвигаться».

И наконец последнее письмо Уилса отцу: «Это, вероятно, последние строки, которые ты получишь от меня. Мы на пороге голодной смерти не столько от абсолютного желания пищи, сколько от желания пищи, которой у нас нет».

Берк и Уилс умерли. Кинга спасли и выходили аборигены. Когда прибывшая из Мельбурна в сентябре экспедиция нашла его, он был худой, высохший, как скелет. Но и после возвращения в Мельбурн, уже поправившись на привычной пище, этот здоровый и крепкий на вид мужчина с трудом передвигался и не мог подняться без посторонней помощи по ступенькам лестницы.

В хижине на берегу Купер-крик нашли дневник Уилса и большой запас нарду.

Что же погубило путешественников? Долгое время считали, что они умерли от голода, так и сообщалось во всех справочниках и энциклопедиях.

Современные исследователи, внимательно прочтя дневник Уилса, нашли в нем описание симптомов болезни, которая известна в странах Азии с глубокой древности. Она упоминается в самом древнем дошедшем до нас медицинском труде — китайском трактате II тысячелетия до н.э. Ее называют бери-бери, от сингальского «бери» — слабость. Причина заболевания — отсутствие в пище витамина B sub 1 /sub , или тиамина. Заболевают чаще всего те, кто питается исключительно обрушенным, то есть лишенным внешней оболочки рисом. Первое подробное описание этой болезни дал в конце прошлого века, через много лет после экспедиции Берка, голландский врач и ученый-бактериолог Христиан Эйкман. Он экспериментально вызывал бери-бери у кур, кормя их зернами шлифованного риса, а потом исцелял их, давая рисовые отруби. Уже в нашем веке польский биохимик Казимеж Функ выделит тиамин из рисовых отрубей и введет сам термин «витамин», то есть вещество жизни. За свое открытие Эйкман совместно с Фредериком Хопкинсом, выделившим витамины А и Д, будет удостоен Нобелевской премии. Но в случае с экспедицией Берка дело обстояло сложнее.

Помните упоминание о моллюсках, которых стали употреблять в пищу путешественники, перейдя на подножный корм? Так вот, многие двустворчатые моллюски, содержат особое вещество — фермент тиаминазу I, разрушающий витамин B sub 1 /sub . Симптомы авитаминоза B sub 1 /sub (так называемого частековского паралича) прочитываются в строках дневника Уилса.

Витамин B sub 1 /sub содержится в дрожжах, в зародышах пшеничных семян, бобах, овсяной и других крупах. Вот почему умирающий Грей ел муку, инстинктивно чувствуя в ней спасительное средство.

Но самый опасный момент настал тогда, когда путешественники перешли на нарду. Многие папоротники содержат тиаминазу. Поэтому нередки отравления у овец и лошадей, которые съедают листья папоротника. Марсилия же содержит тиаминазу в гораздо в большем количестве, чем всем нам знакомый папоротник орляк. А как же тогда туземцы употребляют нарду в пищу и даже считают ее деликатесом? Дело в способе приготовления. Путешественники варили нарду, но папоротник марсилия хорошо приспособлен к перепаду температур, характерному для Австралийского континента, и его фермент очень устойчив к нагреванию: споры прорастают даже после кипячения в воде в течение 15 минут. Аборигены же тщательно растирают нарду в воде до тонкого порошка, и вода выщелачивает фермент. Нарду они зачерпывают створкой раковины, избегая соприкосновения с древесиной, корой, листьями — то есть с какими-либо органическим субстратом, который усиливает действие фермента.

Так дневник Уилса стал первым и, возможно, единственным описанием отравления человека тиаминазой.

Что же погубило экспедицию? Самонадеянность Берка, пренебрегшего данными ему инструкциями и обрекшего себя и своих товарищей на лишения и смерть? Именно такой приговор вынесла Королевская комиссия в своем докладе за 1861-63 годы. А может быть, решающее слово сказала природа Австралии? Ведь она не терпит торопливости и неуважительного к себе отношения, неохотно выдавая свои тайны.

По материалам журнала «Nature» подготовила Т.Шумова

«Вокруг света» в гостях у каннибалов

В конце прошлого года в Москву из путешествия по неисследованным территориям индонезийского острова Ириан-Джая вернулась экспедиция профессиональных землепроходцев Яцека Палкевича, Виталия Сундакова и фотокорреспондента Игоря Михалева. Цель экспедиции была довольно рискованной вступить в контакт с теми племенами папуасов, которые не забыли каннибализм. Маршрут пролегал от Джакарты, до которой путешественники добрались на самолете, и дальше через небольшой городок Вамена в джунгли Мамберамо. «Цивилизованную» часть пути экспедиция преодолела на местных самолетах (как ни странно, это была самая опасная часть путешествия: постоянно густая облачность, а внизу острые скалы, о которые разбился через три дня летчик, перевозивший исследователей) и на джипах. Потом — катамаран, пироги, бамбуковый плот на горной и быстрой реке, где его несколько раз затягивало водоворотами, а на привалах путешественники питались свежим крокодильим мясом (кстати, по их мнению, являющимся деликатесным). Непроходимые джунгли, заболоченные русла рек и ручьев, скалистые горы немало километров пришлось пройти пешком. И все это в убийственном для чужаков климате (40-45 градусов по Цельсию, влажность порой достигала 95 процентов) плюс малярия, змеи, те же крокодилы, ядовитые насекомые, например, муравьи, пяти укусов которых хватит, чтобы отправиться к праотцам.

Племена, попадавшиеся на пути (правительство Индонезии, от греха подальше, объявило территорию их расселения заповедником, куда доступ ограничен) — дани, лани, асматы, яли и «люди Мамберамо» в большинстве своем оказались настроенными довольно мирно. В основном потому, что цивилизация «доползла» и до этих отдаленных мест. Две трети папуасов давно уже делают свой примитивный бизнес на белых людях: каждый щелчок фотоаппарата стоит, по их мнению, денег, которые они готовы клянчить целый день. Впрочем, они согласны довольствоваться и «натурой» — табаком или рисом. На худой конец, теми безделушками, которыми европейцы пользуются в своем повседневном быту: зажигалками, часами и прочим. Тех же, кто еще не ведает всех прелестей научно-технической революции, не так много, но они есть, и классифицируются индонезийским Департаментом социального обеспечения как «изолированные племена».

Они живут действительно в полной изоляции от внешнего мира, в глубине джунглей или высоко в горах, ведут натуральное хозяйство, занимаются охотой (преимущественно на крокодилов), рыболовством, сбором съедобных трав и кореньев. Одежда в нашем привычном понимании у них отсутствует. В носу у многих продеты кабаньи клыки, а на груди висят примитивные украшения из перьев, камней, костей и раковин. Воины вооружены топорами, где древко деревянное, а острие каменное. Этот камень, по словам Виталия Сундакова, довольно необычный: очень острый и крепкий, плохо поддающийся обработке. У папуасов даже существует обычай, по которому мужчина, решивший жениться, должен преподнести родителям своей избранницы четыре таких обработанных камня, на что обычно уходит более года. В «арсенале» папуаса есть также такие необходимые вещи, как копье и щит из жестких птичьих перьев, которым воин скорее не защищается, а отвлекает внимание врага. Вершиной местного ВПК является «бронежилет» из коры деревьев, непробиваемой стрелами.

Путешественники поселились в одной из пустующих хижин и первую ночь провели без сна, напряженно прислушиваясь к звукам извне: не идут ли к ним любители «свежего мяса». Однако все обошлось — жители демонстрировали каннибальские ритуалы лишь на животных. По мнению Виталия, каннибализм сегодня — не утоление кровожадных инстинктов, а лишь способ поддержать свой имидж после очередной жертвы (несколько лет назад были съедены два миссионера-протестанта Филипп Мастере и Стенли Дейл) мировое сообщество приходит в ужас, и некоторое время довольные папуасы живут в тиши непуганных джунглей.

Подтверждением этому могут служить многочисленные случаи, когда каннибалы допускали, чтобы их жертва убегала и потом рассказывала, какие они страшные и нехорошие. Но Виталию удалось наладить с папуасами нормальные отношения, во многом благодаря тому, что, по его словам, «в каждой экспедиции я учусь и никогда не выступаю в роли миссионера».

Сергей Варшавчик Фото Игоря Михалева

По заполярью на «Аннушках»

Стоял июнь, начиналось жаркое лето, когда с поросшего травой подмосковного аэродрома в Тушине одна за другой поднялись в небо две «Аннушки» так прозвали в народе подустаревшие, ныне не модные, но весьма неприхотливые и безотказные одномоторные самолеты Ан-2. Сделав круг, выровнявшись в кильватерный строй, самолеты взяли курс на север. Путь предстоял неблизкий. Вначале — Санкт-Петербург, а далее через все Заполярье, в облет побережья Чукотки, к далекому Магадану.

Идея не совсем обычного перелета принадлежала американцу Шеину Лундгрену. Профессиональный пилот, имея возможность на своем Боинге-738 постоянно бывать в различных странах и городах мира, он, как признался, не растерял — в силу семейной традиции — желания ежегодно совершать необычные путешествия.

Отец его, возглавляющий одну из туристских компаний, в том году отправился, к примеру, на яхте в одиночное плавание вокруг света. Сам Лундгрен мог похвастаться недавним восхождением на Эверест, но с некоторых пор он увлекся мыслью осмотреть с небольшой высоты северную окраину России.

Средства для фрахта двух самолетов, несколько десятков тысяч долларов, Шеин брался достать. А Отрубянников Евгений, пилот из России, с которым Лундгрен познакомился в Москве, являясь советником президента Федерации любителей авиации России, готов был силами пилотов федерации осуществить перелет. Так родилась эта российско-американская экспедиция.

В Санкт-Петербурге на борт загрузили уникальную аппаратуру «Сателлит». С ее помощью из любой точки во время посадки можно было передать через спутник в корпункт Сан-Франциско фото- и видеоинформацию, которая оттуда могла разлететься чуть ли не в пятьсот пунктов. Не забыли и несколько ящиков водки «Абсолют», фирма-производитель которой стала одним из спонсоров перелета.

С американской стороны вместе с киновидеооператорами, двумя переводчиками, фоторепортером, семидесятидвухлетним известнейшим историком авиации Роном Девисом и самим Лундгреном набралось семь человек.

Два экипажа российских пилотов состояли из шести человек. Недолюбливая число «13», Евгений Отрубянников согласился взять в полет шестнадцатилетнего сына одного из пилотов, Лешку, радости которого по этому случаю, конечно, не было предела.

Крейсерская скорость Ан-2 — сто восемьдесят километров в час. Лететь чаще всего приходится, ориентируясь визуально, на небольшой высоте. Отчего в жаркое время при восходящих потоках нещадно, как при на морской волне, болтает.

В некоторых случаях без посадки самолетам предстояло пробыть в воздухе до пяти часов, но американцев это не смущало. Пилот Лундгрен сам часами мог вести этот неприхотливый российский самолет, а Рон Девис, всюду рассказывая, как он во время последней большой войны высаживался с войсками союзников в Нормандии, только и мечтал, как бы подольше посидеть во время полета в кресле второго пилота.

Этот неугомонный историк, никак не желающий смириться с годами, работая в Музее истории авиации в Вашингтоне, несколько раз побывал в Советском Союзе, перезнакомился со многими известными пилотами, раздобыл уникальные фотографии и издал у себя в стране альбом «Аэрофлот». Цена его была немалая: 35 долларов! Но, как ни странно, альбом разошелся.

Однако прежний «Аэрофлот» уже перестал существовать, и недоразумения начались сразу после Санкт-Петербурга. Архангельск отказался принять «Аннушки». Не было заправки. Пришлось садиться в Онеге, там и заночевать.

Следующий пункт посадки был в Нарьян-Маре. На пути к нему вдоволь налюбовались на болотистые северные леса, извивы многочисленных рек, тундровое редколесье. В июне в Заполярье весна, кое-где еще лежит снег, земля черна, а вода в Печоре имеет желтоватый оттенок.

Самолет с американцами приземлился в устье Печоры на рыболовецкой тоне. Приветливые люди повели гостей в дом, угостили рыбкой. Отсюда пошли через спутник в Америку первые репортажи. Заночевали в прихваченных с собой палатках на берегу моря. Рон Девис, как мальчишка, был доволен и счастлив. А утром выяснилось, что колеса «Аннушки» утонули в зыбуне — влажном песчаном грунте. Пришлось, призвав на помощь рыбаков, вытягивать самолет всем миром, и так как дело удалось, то в памяти оно осталось неплохим приключением.

Арктика показала когти в Салехарде. Низкая облачность, ветер, надвигающийся циклон грозили надолго задержать здесь самолет. А на весь перелет до Магадана отводилось по плану всего двадцать дней. Отрубянников готов был в лепешку разбиться перед аэродромным начальством, как только его не уговаривал, пока не вымолил разрешение на вылет.

Летели низко под пеленой облаков. По просьбе американцев, прицепились к известной мертвой «сталинской» железной дороге.

Построенная на вечной мерзлоте руками заключенных, она так и не стала действующей. Рельсы средь тундры еще продолжали кое-где лежать, но почти все мосты через речку рухнули, развалились станционные постройки. Однако окруженные колючей проволокой лагеря со сторожевыми вышками смотрелись сверху как новые. Тут уж пилотам пришлось покружить. Через открытую дверь, привязавшись за пояс ремнями, не жалея пленки, снимали поочередно то кинооператоры, то фоторепортеры это живое свидетельство не столь уж давних жутких лет.

Подлетая к Надыму, молодому городу газовиков и нефтяников, разглядывали буровые вышки, грязноватые поселки буровиков, изборожденную гусеницами вездеходов, начинающую оттаивать болотистую поверхность тундры. В Надыме у американцев была запланирована встреча со своими соотечественниками, американскими экологами, прибывшими сюда проводить наблюдения. Надеялись добраться с ними на вертолете до ближайшей буровой, познакомиться с работой северян поближе, но вертолет так и не прилетел. Времени не оставалось. По графику их поджидали еще Дудинка, Хатанга, и решили лететь дальше.

В Надыме число участников экспедиции сократилось. Запросились домой оба переводчика, в прошлом советские граждане. Им вдруг до тошноты не захотелось видеть более тусклость жизни российского Севера. И правда: от былого задора эпохи освоения суровых мест не осталось и следа, вихрь ненужности прокатился по Арктике, люди уезжали, поселки пустели, лихорадило и большие города, родившиеся на добыче драгоценного сырья и металлов.

В Хатанге, вблизи аэропорта, американцы увидели стоящий на постаменте Ан-2. В прошлые годы «Аннушки» в Заполярье немало поработали, помогая геологам и местному населению осваивать необжитый край. И у всех участников необычной экспедиции возникло чувство гордости, за то, что они как бы продолжили жизнь заслуженного самолета.

В Тикси их подстерегал неожиданный удар рыночной экономики, докатившийся и в эти дальние края. За взлет и посадку местные власти заломили семь миллионов. И хотя оплачивать подобные услуги приходилось теперь по всему маршруту, но все же от негодования, как признавался Отрубянников, у него в первый момент чуть не перехватило дыхание. Он пообещал обратиться в суд, к прокурору, даже несколько бумаг написал, однако до суда дело не дошло. Плату скостили вполовину. Но летать по Заполярью из-за стремительного роста цен день ото дня становилось тяжелее. Трудно было предсказать, сколько запросят за посадку в следующем порту.

Историк Рон Девис решил, что с него хватит. На пассажирском лайнере он улетел в Якутск, оттуда в Магадан, а из «столицы Колымского края» попасть теперь в Америку нетрудно. Американские самолеты совершают регулярные рейсы.

Из Тикси завернули в обратный путь и одну из «Аннушек» со всем экипажем. К Чокурдаху полетел лишь один самолет. Здесь еще сохранились старые традиции. С радушием встретили гостей, познакомили с укладом жизни, подремонтировали забарахливший мотор. Но, посоветовавшись с американцами, Отрубянников решил не лететь, как было запланировано вначале, к Магадану вокруг берегов Чукотки, а двинуть к нему по наикратчайшему пути: через Зырянку, аэропорт на берегу Колымы. Так легче было уложиться в график. Однако и в Зырянке едва не застряли.

Перемахнуть через горные хребты, вставшие на пути, «Аннушка» могла лишь в условиях отличной видимости. А вершины гор затянули плотные облака... Погоды не было несколько дней, и зырянские летчики посадили американцев в транспортный самолет, сделавший посадку на аэродроме, и отправили в Магадан. Путешествие закончилось. Участники экспедиции разлетелись по домам, лишь «Аннушка», как брошенная лошадь, осталась до следующего лета одиноко стоять на берегу Колымы.

Шеин Лундгрен (несмотря на то, что перелет обошелся ему в два с половиной раза дороже запланированного) сидеть сложа руки, как говорится, не собирается. Теперь уже на одной «Аннушке» с пилотами из Федерации любителей авиации России он готов продолжить перелет. Мечтает побывать на Новосибирских островах, но садиться не в городах, а в маленьких факториях, чтобы поближе познакомиться с жизнью местного населения. А еще хочет он перелететь на «Аннушке» через Берингов пролив и на ней же продолжить полет над побережьем Аляски. Что ж, помощники для такого перелета среди российских пилотов всегда найдутся, и остается только пожелать ему успеха.

В.Орлов Фото автора

Каждый рейс — последний. Часть II

Необычайные приключения моряка торгового флота

Окончание. Начало в №5/95

Глухо и тревожно бьют старинные часы. Врывается ветер в открытое окно. Комната наполняется холодом наступающего вечера. Поскрипывают от сквозняка двери, на разрисованных стенах словно покачиваются ожившие корабли ветер пытается расшевелить застывшее море, чтобы шумели волны, пели сирены и облака обгоняли паруса остроклювых чайных клипперов... Улыбается с портрета Джек Лондон, срисованный из «Всемирного следопыта». Улыбается на довоенной фотографии курсант Женя Лепке, которого море наградит в войну страшными, фантастическими приключениями и еще оставит на послевоенный год... Но, как говорит сам Евгений Николаевич Лепке, давайте все по порядку. Прервались мы лишь для того, чтобы снова встретиться и продолжить рассказ.

Мне на «Ветлуге» говорили: «Ты в рубашке родился». «Ветлугу» к тому времени кое-как залатали, и мы пошли на ней в океан, в Америку, через Панамский канал в Сан-Франциско... А там получилось такое дело. Вызывают меня в Сан-Франциско в консульство и говорят: «Вот что, дорогой товарищ, с «Ветлуги» тебе придется уйти». Меня холодный пот прошиб что я такое натворил? Может, после моих приключений на «Джассоне»? Все-таки в плену был, а за такие вещи не жалуют. «Увольняйся с «Ветлуги», — говорят, — получай деньги, покупай билет и езжай в Лос-Анджелес. В порту найдешь теплоход «Каличе». Им срочно в рейс идти, а штурмана нет. Будешь третьим штурманом».

Уф, отлегло! Но дурь осталась! «А кто, — спрашиваю, меня  сопровождать будет?» «Что? Тебе еще и нянька нужна?» — отвечают. Я даже удивился, что так получилось, а потом решил все списать на военное время — если надо, то и матросу могут доверить.

Приезжаю в Лос-Анджелес, нахожу этот теплоход, а он уже переименован в «Донбасс».

Рассказывать о плаваниях на «Каличе» особенно нечего — такая старая посудина досталась, что сделали всего один рейс во Владивосток, вернулись в Америку и получили новый танкер «Святой Джеймс» и тоже его в «Донбасс» переименовали...

Пошли мы на нем в Атлантику и опять через Панамский канал. Американцы рекомендовали нам идти близ Кубы, огибать ее и следовать на север. В Филадельфии, на атлантическом берегу нас ждал груз.

Повернуть на север нам не удалось. Милях в 15-20 от побережья Кубы «Донбасс» был торпедирован. Чья лодка нас потопила — японская? немецкая? — мы так и не узнали.

Торпедировали, танкер быстро пошел на дно в какие-то считанные минуты, — даже шлюпки спустить не успели, с борта попрыгали в воду. Хорошо еще отплыть успели, а то затянуло бы всех воронкой на дно. Плывем, не оглядываемся, а оглянулись — нет нашего танкера, только вода бурлит... И чистый океан, солнце светит, вода теплая, приятная, можно сказать, одно удовольствие после северных купаний. Плывем... Здесь долго можно плавать. Но и тут чепуха получилась. Вдруг заорал кто-то: «Акулы!» Мы, кто еще болтался на поверхности, стали подплывать поближе друг к другу, покучнее, чтобы они нас по одиночке-то не растаскали. Я уж и не знаю успели ли кого-нибудь схватить акулы кругом и так кричали, много было раненых... И вот тут появились спасатели. Нет, не корветы американские, те подошли чуть позже — дельфины! И стали они отгонять акул от людей, бросаться на акул. И так они рвали этих акул ужас прямо. Вода вся ходуном ходила... Подошли торпедные катера на большой скорости. Да, а чтобы отогнать акул, с катеров стали глубинные бомбы сбрасывать. И акулы, и дельфины ушли, но, представляете, как нам досталось по тем местам, что в воде были. Все хозяйство отбили, так что мы полтора месяца провалялись в госпитале в Гуантанамо, на военно-морской базе американцев, пока не привели нас в порядок.

В Гуантанамо стоял танкер «Дей Лайт», и когда выписались мы из госпиталя, американцы отдали его нам. И снова его переименовали в «Донбасс» это третий уже «Донбасс» мой получается. Что значит переименовали? На баке, на корме закрасили «Дей Лайт» и вывели — «Донбасс». Вот и все. А порт приписки Осло так и остался. Краски, что ли, не хватило? Так мы Осло и не закрасили. Танкер был норвежским. Взяли в Америке груз и пошли на Мурманск. И опять нехорошая история со мной получилась, ну что за невезенье!

Напали на наш «Донбасс» торпедоносцы, потопить не потопили — отогнали их корветы охранения, — а вот бомба упала рядом с танкером, и вышвырнуло меня с мостика взрывной волной. Подобрали быстро корвет подошел, и минут через двадцать я был уже на палубе. Но так оглоушило, что весь рейс до Мурманска пролежал в лазарете, подняться не мог. Ладно, доставили груз и снова пошли в Америку. В Нью-Йорке весь экипаж с танкера сняли, «Дей Лайт» отдали норвежцам, а мы на поезде отправились в Сиэтл, штат Вашингтон. Там для нас построили новый танкер, и мы должны были его принять. Приехали, пришли в доки, смотрим — готовый танкер стоит.

Нет, говорят, это не ваш. Ваш вот он! и показывают на стапели. А там ничего нет, только закладка происходит.

Строили американцы на удивление быстро через полтора месяца мы приняли «Бикен Рок» так назывался новый танкер. «Скала опасности», что-то в этом роде. Ну, и опять мы его перекрасили. Это был мой четвертый «Донбасс»...

Из Америки во Владивосток возили на нем бензин, мазут, спирт.

И был рейс с туалином. Что это за штука — туалин, мы не знали.

— А-а, не знаете? — говорят американцы. — Ну вот посмотрите! — И наливают в металлическую посудину, колпак какой-то, грамм пятьдесят этого туалина. И от воздуха сразу же образовалась на нем корка. И вот на эту корку была пущена игла какая-то. И так это рвануло, настолько здорово, прямо взрыв настоящий.

— Вот, — говорят,— а вы повезете 16 тысяч тонн этого туалина. И если рванет, то ваши души на Луну полетят. А, скорее всего, и душ не останется... Так что старайтесь держаться подальше от американских берегов.

Загрузили мы это дело, 16 тысяч тонн туалина, а сверху залили машинным маслом, чтобы корка не образовывалась. Ну и пошли во Владивосток. Груз особенно ценный, ведь это было топливо для наших «Катюш», и не дойти с ним мы просто не могли. Два рейса сделали на этом танкере с туалином, то бишь с «машинным маслом», как было записано в документах. Все нормально. Были, конечно, сложности, но это дело уж давнее...

А конец войны пришелся на мою вахту. Как раз пересекали мы 180-й меридиан. А при переходе 180-го меридиана в западном направлении одни сутки выпадают. И получилось так, что как раз девятое мая и должно выпасть! Ну как же так мы девятое мая можем выпустить? Никак нельзя. Так и остался у нас этот чудесный день, а десятое уж выпало.

Плавал я на этом, моем четвертом «Донбассе», до самого февраля 1946-го года... В эти дни где-то южнее Адена подводное извержение вулкана было, и огромные волны пошли по дуге большого круга. Вот такая штука...

Судьба уготовила ему место среди утопленников. Корежили торпеды его пароходы, и взлетали на миг к небу — на последний миг корма и нос корабля, и с ревом погружались в воду. Теперь уже навсегда... А он спасался, выплывал на лючине с куском брезента... Падали у борта бомбы, бросала его в море воздушная волна, чтобы захлестнули, поглотили морские волны... Но приходили на помощь корветы охранения. Топили, топили, топили его волны — днем, ночью, в осеннем полярном море и под синим солнцем тропических морей, в черной глубине а он не тонул.

Плюнула, видно, судьба с досады, надоело ей это занятие или пожалела она этого крепкого упрямого лобастого парня не часто ей попадались такие! — да и отпустила его. «Черт с тобой, плавай дальше, если уж тебе так нравится это занятие...» Отпустила, пожалела его. Пожалела, да не очень...

Кричит сорокалетней давности телеграмма в раскрытом альбоме передо мной: «Радиоцентр Дальневосточного пароходства. 26.2.1946. При штормовой погоде 17 февраля около 15 часов судно «Донбасс» переломилось внезапно тчк после перелома надстройка под мостиком где в каютах находились люди моментально погрузилась в воду поэтому надо полагать что люди могли остаться в каютах кроме капитана и двух радистов которые успели выйти на мостик тчк один матрос который пытался перебраться на носовую часть погиб на глазах. Приняли Орлова Иванова в 6-35».

Этот переломленный пополам волнами Великого, или Тихого океана танкер четвертый из «Донбассов», на которых плавал Евгений Лепке. Матрос, который пытался перебраться на носовую часть танкера и который погиб на глазах у одного из спасшихся моряков, - Евгений Лепке.