Журнал «Вокруг Света» №03 за 1995 год

Вот маленькое кафе. Прямо у входа, на глазах прохожих жарятся в гриле золотистые куры; с дымящейся на углях баранины, возвышающейся конусом, веселый официант-малаец ловко срезает готовые ломти мяса... Уложив их на горячие лепешки, которые пекутся на железном листе тут же, почти на улице, он исчезает с ароматным подносом в открытых дверях своего заведения, словно приглашая последовать за ним — занять первый свободный столик, уставленный соусницами. (Но выпить, кроме запотевших бутылочек кока-колы или оранжада, ничего не предложат: в Шардже сухой закон. Говорят, если пьяный появится на улице, ему грозит яма-тюрьма на месяц и десять тысяч долларов штрафа.)

И еще одно наблюдение. В магазине «24 часа», где я была уже заполночь, меня удивило обилие детей. Дневная жара диктовала, видимо, свой ритм жизни... Дети были с родителями, но как бы и сами по себе. И вели себя очень раскованно: трогали игрушки, бегали из зала в зал между прилавками, а один мальчонка ухитрился забраться в витрину и расхаживал среди космических ракет и плюшевых слонов как у себя дома. И никто на детей не кричал, и они не боялись взрослых, и взрослые не опасались за них.

А в ночь отлета я стала свидетелем такой сценки.

...Неподалеку от огней аэропорта, как бы в развилке скоростных магистралей, ярко зеленела освещаемая огнями машин лужайка. Одна из машин остановилась у бордюра, и из нее высыпало большое семейство. Дети бегали по траве, мокрой от ночной росы, кувыркались и радостно визжали. Их отдых был, конечно, непохож на тот, которому предаются очень богатые люди в этой очень богатой стране: демонстрируя верность бедуинским традициям, они выезжают весной в пустыню, разбивают шатры и охотятся с борзыми собаками и ловчими птицами на газелей и дроф. Но кроткое прикосновение к природе, пусть городской, — состоялось, и это радостное завершение дня не уйдет, наверно, из памяти детей и тогда, когда они станут взрослыми...

Под сводами очень современного и по-восточному богатого аэропорта раздавался голос муэдзина (видимо, с ближайшего минарета), и мужчины в белоснежных галабеях стояли на коленях — в специально устроенных нишах с ковриками на полу. Они молились, а за их спинами текла жизнь большого аэропорта и диспетчер продолжал объявлять на разных языках о ближайших уходящих в путь караванах.

Я опасалась, что после нескольких дней пребывания в Шардже наш ИЛ-76 не взлетит. Ящики занимали все чрево самолета, до потолка. Немногочисленные пассажиры сидели на узенькой скамеечке, тесно прижавшись друг к другу. Коридорчик в полшага шириной отделял нас от перетянутой веревками, закрепленный растяжками груды вещей. Да, Шарджа — настоящий «дом караванов» — так дословно переводится с персидского «караван-сарай».

И в магазине «24 часа» (он торгует круглые сутки), даже если ты пришел среди ночи, чтобы купить какую-то мелочь — пачку ли печенья или гроздь бананов, — не увидишь на лице продавца ни тени неудовольствия и усталости. Только приглашающая улыбка.

Умение торговать, даже, пожалуй, искусство торговать здесь отшлифовано веками. Когда-то, давным-давно, жители прибрежных поселений, стремясь наладить торговые связи между юго-западной и южной Азией, бесстрашно пускались в дальние плавания, становясь первыми навигаторами в Индийском океане. Ну а сегодня это умение проявляется — как частность, конечно, — в объявлениях, написанных по-русски и висящих в некоторых магазинчиках: «Здесь самые дешевые и самые лучшие товары». Торговцы быстро среагировали на приток новых покупателей и стараются заполучить российского челнока, который с блуждающе-целеустремленным взглядом двигается меж торговых рядов, еле отрывая от земли гигантскую клетчатую сумку...

Шарджа, ОАЭ Лидия Чешкова, наш спец. корр. / Фото автора

Бродячие мамонты

Кто летал и плавал в Арктике, зимовал на дальних «полярках» и дрейфующих станциях, испытал чувство постоянной опасности и риска — тот знает, как нарастает внутреннее напряжение и нервы становятся похожими на перетянутые струны гитары. Достаточно легкого прикосновения — и они оборвутся. И есть только одно-единственное лекарство, чтобы выйти из подобного состояния. Это — смех. ((Драгоценный дар, — как заметил Сомерсет Моэм, — ниспосланный нам Богом. Он облегчает нашу жизнь в этом смешном мире и помогает терпеливо выносить удары судьбы». Помню, я как-то спросил одного опытного начальника полярной экспедиции:

— Кого бы вы предпочли взять к себе? Посредственного специалиста с хорошим характером или знающего — с плохим?

— Я бы отдал предпочтение первому, — отвечал тот. — Первый, конечно, может испортить прибор, но второй — способен развалить целый коллектив. В Арктике ценят шутку, смешную историю, остроумный анекдот. Но особым почетом пользуются розыгрыши. Мне рассказывали о них в палатках на дрейфующих станциях, в кают-компаниях далеких полярных обсерваторий, за столом на арктических аэродромах. Иногда я и сам бывал их автором, а порой — жертвой.

ТАСС уполномочен заявить

«Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный», — раздался за кирзовой стенкой палатки знакомый голос, и через пару секунд в облаках морозного пара в палатку ввалился мой приятель аэролог Вася Канаки. Присев на ящик с полуфабрикатами знаменитой фабрики А.И.Микояна, он приподнял крышку нашей кастрюли, в которой булькали пельмени, и сказал, потирая застывшие руки:

— Выключай свое варево. Объявлен общий сбор. По случаю Первого мая начальство устраивает той. Натягивай доху и — вперед. В просторной штабной палатке за накрытым столом уже собрались почти все обитатели ледового лагеря Высокоширотной воздушной экспедиции. Кто не мечтал оказаться за таким праздничным столом у самого Северного полюса!

Все были чисто выбриты, надушены, в белых рубашках, выглядывавших из-под суконных курток и толстых свитеров. Позабыты на время многочасовые бодрствования у теодолитов на 45-градусном морозе, бурение лунок в твердом, как бетон, льду, бесконечные промеры океанских глубин, рискованные посадки на неподготовленные льдины, торошения, разломы... И угнетающая секретность, секретность во всем: в записях, радиосообщениях, в разговорах. Словно везде видишь угрожающие плакаты: «Помни! Враг подслушивает».

Сейчас все — по боку. Хлопают бутылки с шампанским, золотится коньяк и стол украшен яствами, многими давно позабытыми. Все расслабились, зашумели. Потекли анекдоты, байки. Рассказчики сменяли друг друга, изощряясь в остроумии. Только мой сосед, известный профессор-геофизик, сосредоточенно ковырял салат, изготовленный местными умельцами, и лишь иногда криво улыбался, когда анекдот казался ему уж слишком соленым. Вид у него был такой уксусный, что у меня родилась идея: ну, я тебя расшевелю, — естественно, это я сказал про себя.

— Кто сегодня слушал последние известия? — выбрав момент, когда затих смех, спросил я. — Никто? Так вот послушайте новость. Передавали сообщение ТАСС...

— Определенно, о нашей экспедиции, — хохотнул Иван Черевичный.

— До чего ж ты, Иван Иваныч, догадливый.

Все навострили уши, поняв, что грядет хохма.

— Так вот, ТАСС сообщил, что американцы сделали заявление о предполагаемом испытании атомной бомбы в районе Северного полюса в середине мая. Но, поскольку в районе Северного полюса работает советская экспедиция, испытание будет перенесено на август месяц. ТАСС уполномочен заявить, что ни какой советской экспедиции в районе Полюса не существует.

Наступило короткое молчание. Пока сидевшие за столом осмысливали сказанное, мой сосед тихо поднялся и исчез за входным пологом палатки.

Минут через тридцать я покинул еще сотрясавшуюся от хохота компанию и выбрался наружу — подышать свежим воздухом. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что мой сосед по столу, вытащив из палатки ящики, аккуратно пакует свои драгоценные приборы...

Больше он в экспедиции не ездил.

Часы со шмидтом

Хозяин этого кабинета, в старинном здании на улице Разина, 9, знал все. Сюда из самых глухих углов Арктики тянулись невидимые нити радиоинформации. Он знал, что делают, о чем говорят и чем дышат десятки тысяч тружеников полярных станций, портов и аэродромов. Как выполняются планы угледобычи в Тикси, с кем гуляет жена радиста в Певеке, о чем беседовали за свадебным столом на Диксоне, отчего поссорились «Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

Но то, что происходило в последние дни, повергло его в недоумение и гнев. Вот уже целую неделю к нему на стол ложились загадочные радиограммы, разные по стилю, но совершенно одинаковые по содержанию.

«Коллектив аэропорта Нарьян-Мар убедительно просит зарезервировать четыре комплекта часов со Шмидтом». «Летный состав аэропорта Дудинка просит выделить для поощрения передовиков 10 штук часов со Шмидтом». «Полярники Мыса Челюскин готовы приобрести 15 часов со Шмидтом. Деньги будут высланы немедленно переводом». «Вышлите в адрес аэропорта Тикси 15 часов со Шмидтом. Оплату гарантируем». Было от чего заболеть начальственной голове...

Начальник прикурил новую папиросу от догоревшей и нервно ткнул в кнопку звонка. В просвете дверей тут же появилась сухопарая фигура помощника.

— Ты можешь мне объяснить, что это за хреновина такая? Что за штука — «часы со Шмидтом»? Провокация какая-то.

Он пододвинул к себе красную папку с ворохом радиограмм, лежавшую на столе, обширном, как волейбольная площадка, и протянул оробевшему помощнику зеленый бланк, украшенный в верхнем правом углу черным штампом «секретно».

— Ничего не понимаю, — смущенно пролепетал помощник. — Разрешите разобраться.

— Вот-вот, разберись и через час доложи.

Не прошло и часа, как помощник вновь возник перед грозными очами шефа.

— Разобрался?

— Так точно. Это — проделки Кекушева.

— Кекушева? А при чем тут Кекушев?

— Кекушев летает первым механиком на самолете Головина. Головин следует по маршруту Архангельск — Мыс Шмидта. Вот взгляните, — помощник положил перед начальником карту Арктики. — Я сверил время посадки самолета в каждом аэропорту и даты радиограмм. Радиограммы уходят или в этот день, или на следующий.

— Ладно. Иди, работай. Вернется Головин — Кекушева немедленно ко мне.

Николай Львович Кекушев был человеком неординарным. Вся полярная авиация знала его не только как блестящего специалиста по авиационной технике, но и как великого мастера розыгрышей. Недаром жертвы его шуток прозвали Кекушева Николаем Леопардычем.

История с часами, как вскоре выяснилось, началась так.

Первым аэродромом посадки был Нарьян-Мар. Экипаж, закрепив машину и зачехлив двигатели, проследовал в столовую, где его ждал традиционный обед по всем правилам полярного гостеприимства — с копченой рыбой, наваристым борщом, отбивными из оленины и сладким компотом. Наполнив стаканы спиртом, принесенным механиком в объемистой фляге, именуемой «конспектом» (бидон со спиртом — противообледенителем носил название — «первоисточник»), произнесли тост за полярных летчиков, и трапеза началась.

Поговорили о московских новостях, о погоде на маршруте, о женщинах, а когда перешли к любимой песне полярных летчиков «Летят утки и два гуся», Кекушев, обняв начальника аэропорта за плечи, доверительно зашептал ему на ухо:

— Слушай, Петрович, ты же знаешь, как я тебя уважаю, вот и хочу тебе один секрет открыть. Только ты обещай — никому ни гу-гу. Иначе подведешь меня под монастырь.

Начальник поклялся, что будет нем, как могила.

— Тогда слушай. Второй часовой завод подготовил полярникам сюрприз: новые часы. Особенные. Корпус из самолетного дюраля. А на циферблате вместо обычных цифр — головы полярных героев: Водопьянова, Молокова, Слепнева и других. Но самое интересное — в центре циферблата маленькое окошечко, и из него каждый час выглядывает голова Шмидта и называет время.

А внизу под часами особое устройство смонтировано — воспроизводит в натуре северное сияние. Часов, сам понимаешь, на всех не хватит, но если ты поторопишься, пошлешь радиограмму в политотдел Главсевморпути с обоснованной просьбой — тебя не обойдут.

На следующее утро радиограмма-заказ ушла в Москву.

Успех окрылил Кекушева, и начальник каждого следующего аэродрома узнавал по секрету новость о необыкновенных часах.

Кекушев отделался выговором, но вся Арктика еще долго хохотала, вспоминая историю «часов со Шмидтом».

Но даже часы поблекли в свое время перед мамонтом. Оживший мамонт стал широко известен, настолько широко, что я не стал бы приводить историю с ним, не будь я свидетелем его триумфального шествия.

Мамонты с Чукотки

Как поется в известной песне, «четвертый день пурга качается над Диксоном». Четвертый день снежные вихри носятся по острову, рыча и завывая на все лады. Самолеты Высокоширотной воздушной экспедиции сиротливо мерзнут на утонувшем в сугробах аэродроме, а ее участники, проклиная синоптиков (они всегда во всем виноваты), изнывая от безделья, развлекаются кто как может: преферансом, домино, анекдотами, чарками спирта или сном.

...Пассажирский зал недостроенного аэропорта походил на шумный цыганский табор. Просторное помещение было вдоль и поперек завалено мешками с полярной одеждой, ящиками с научным оборудованием и запасами продуктов, заставлено раскладными походными койками, на которых в живописных позах коротали время «пленники пурги».

Володя Шамов, второй пилот трудяги Лишки (Ли-2), смотрел очередной сон, когда кто-то потряс его за плечо. Он приоткрыл глаза и увидел согнувшуюся над ним полуодетую фигуру бортмеханика Васи Мякинкина.

— Ну, чего тебе? — недовольно пробурчал Шамов. — Такой шикарный сон видел: Сочи, пляж, девочки. И надо же было разбудить на самом интересном месте!

— Потом досмотришь. Вставай, дело есть.

— Ну говори скорее, что за дело, а то хочу сон досмотреть. Пурга не унялась?

— Унялась, не унялась — какая разница, — сказал Мякинкин. — Дело-то срочное. Надо побыстрее спецгруз оформить.

— Что еще за груз? Опять начальство какую-то хреновину надумало?

— Сено!

— Сено? Ты что — поддал прилично, а закусить забыл? — съехидничал Шамов. — Откуда на Диксоне сено?

— Самое что ни есть обыкновенное сено. Травка такая, желтенькая, мягонькая.

— Мы что на Полюс коров повезем?

— Не коров, а мамонтов!

— Мамонтов!! — Шамов даже привстал в спальном мешке от удивления. — Откуда тут, на Диксоне мамонты?

— Да не на Диксоне. На Чукотке. Самые натуральные — все в шерсти, с клыками и даже хвостик сохранился. Их там на Чукотке выкопали из вечной мерзлоты, а они взяли и оклемались. Вот и задали начальству задачу. На Чукотке кормить их нечем, а навигация только в июле начинается. Неровен час помрут: в самолет их ведь не засунешь. Вот и порешили гнать их своим ходом до Архангельска. А чтобы бедняги по дороге не померли с голодухи, приказано через каждые 50 километров сбрасывать им с самолета сено.

— Ну и дела, — пробормотал Шамов окончательно проснувшись. — А кто еще будет этим делом заниматься?

— Котов и Мальков. Но заковыка в том, что в порту имеется сено в двух видах: рассыпное и в тюках. Сам понимаешь, что в тюках его и грузить легче, и сбрасывать проще. Если мы опоздаем, то останемся с носом. Придется брать россыпью. А тогда — хана, хлопот с ним не оберешься. Так что давай, одевайся и дуй к начальнику аэропорта. Если он будет отказываться — не поддавайся, — стой на своем, как панфиловцы под Дубосеково. Понял? Действуй по обстановке. Коли надо — не жмись, обещай в благодарность канистру спирта, нельму — у нас ее еще целый мешок остался.

Сопя и чертыхаясь, Шамов накинул на плечи меховой реглан, нахлобучил малахай, сунул ноги в унты и пошел к выходу.

Едва за ним захлопнулась дверь, все повскакали с коек и, одеваясь на ходу, ринулись следом за Шамовым.

Переступив порог кабинета начальника аэропорта, Володя стянул с головы малахай и, прокашлявшись с мороза, сказал:

— Привет начальству!

— Здорово, Шамов. С чем пожаловал, небось, опять бензин будешь просить?

— Никак нет.

— А что за срочность такая? Летной погоды еще дня четыре не будет.

Успеете сто раз загрузиться.

— Успеть, конечно, успеем, но лучше загодя договориться, чтоб потом горячку не пороть.

— Предусмотрительный ты у нас человек. Ну выкладывай, что надо.

— Сено! — выпалил Шамов.

— Сено? Вы что льдину устилать будете, чтобы посадка была помягче?

— И что в этом смешного? — обиделся Шамов. — Это ведь не моя блажь, а важное задание. Правительственное, — произнес он с расстановкой. — Сено необходимо, чтобы кормить мамонтов.

— Мамонтов? — начальник даже задохнулся от удивления. — Послушай, Шамов, ты часом не захворал?

— поинтересовался начальник. — Может, доктору позвонить?

— Правильно меня предупреждали, что здесь на Диксоне бюрократ на бюрократе, — взорвался Шамов.

— Есть у вас сено, я точно знаю.

Только вы его для своих коровок приберегаете, а на мамонтов вам на плевать.

Трудно сказать, какой оборот приняли бы дальнейшие события, если бы под напором тел не распахнулась дверь и в кабинет не ввалилось десятка два людей, задыхавшихся от хохота.

Шамов все понял.

— Ну Васька, гад, попомню я тебе твоих мамонтов! — зло бросил он и выбежал из кабинета.

История с мамонтами получила неожиданное продолжение.

Дня через три пурга выдохлась окончательно, и вокруг самолетов закипела бурная жизнь. Под замасленными брезентовыми полотнищами зарычали АПЛ (авиационные подогревательные лампы, похожие на огромные примусы). Механики остервенело колотили по примерзшим ко льду колесам микрометрами — внушительными деревянными молотками. Машины подвозили к самолетам экспедиционные грузы.

К шамовскому Ли-2 лихо подкатил загруженный «под завязку» виллис. Из него вылез штурман, держа в руках вместительный портфель из черной кирзы, набитый полетными документами, а следом за штурманом вывалились на лед, волоча за собой громадные брезентовые мешки с полярными шмутками, трое московских корреспондентов, обвешенных фотокамерами. Сопя и чертыхаясь, они вскарабкались по обледенелой стремянке в грузовую кабину и без сил повалились на оленьи шкуры, в три слоя устилавшие дюралевый пол.

Наконец двигатели взревели в последний раз, самолет вздрогнул, покатился, набирая скорость, по взлетной полосе и, мягко оторвавшись, устремился на восток.

Вся журналистская троица попала в Арктику впервые, они жаждали информации и поэтому появление в грузовой кабине Володи Шамова встретили радостными приветствиями.