Гений, или История любви

Готье скользнул взглядом по Сониному лицу, взгляд у него был легкий, озорной.

— А ты, Элиза? Поедешь со мной в турне по тайге?

— По тайге? — рассмеялся Володя. — Все так плохо?

— Ну, маршрут в разработке. Двадцать пять живых концертов, полное обеспечение и даже гонорар, каждому тысячи по три зеленых. Нравится? — Готье обернулся и окинул довольным взглядом совершенно ошарашенного Володю. — Мы приехали, приятель. Твоя хибара? Неудивительно, что ты такой дерганый. Жить в таком месте непросто.

— Хибара моя, — усмехнулся Володя, вылезая из машины.

Хибара, двенадцатиэтажный дом грязно-серого цвета, стоял на обочине большого шоссе. Шум не стихал здесь ни на секунду, машины неслись в обе стороны, обгоняя друг друга и оставляя в воздухе мутную взвесь выхлопных газов. Место было действительно не фонтан. Впрочем, а где в Москве сейчас тишина и покой? Разве что в Мавзолее. Ведь даже на Тверской, у Сони, шума хватало.

— Ну, бывай, Вова. Я позвоню, — сказал Готье, махнул рукой и отъехал от обочины.

Володя стоял и смотрел им вслед. Он был готов поклясться, что Готье что-то задумал. Что-то было не так с Готье, как-то он неправильно, непривычно много улыбался. Но что можно узнать по улыбке такого человека? Это же Готье! Кто его поймет?!

Володя вздохнул и поплелся домой, в хибару. И точно хибара, думал он. Это Готье точно сказал. Вот уж что — он умеет найти точные слова и точные звуки тоже, надо признать. И почему действительно он должен вечно делать все с оглядкой на этот долбаный формат? Искусство ради искусства, как говорил старик Теофиль, разве это не стоит того, чтобы хотя бы послушать, прежде чем принимать решение. Разве все должно быть так, как говорит Ингрид? Рука руку моет, и не так музыка важна, как ее продюсер? Не талант, а фигурка? Ведь музыка-то у Готье хорошая, разве нет? Определенно хороша. Просто замечательная музыка, и никто же, никто ничего подобного не делает. Он такой — один. Да, тяжелый характер, да, вздорный. Свободолюбив, непредсказуем. И что? Зачем урезать его до формата радиостанции, в самом деле? Чем он плох таким, как он есть? И зачем, кстати, он все-таки предложил его сегодня подвезти?

— Не меня, а ее! — вслух самому себе вдруг сказал Володя и нахмурился.

Глава 9

Было где-то около половины двенадцатого ночи, когда красная «Ауди» заехала в арку серого дома на Тверской улице. Машин на дорогах почти не осталось, и дорога от «Савеловской» до сердца Родины заняла всего минут восемь, при том, что Готье не спешил. Он молчал, глядя на дорогу, и только иногда мельком скользил взглядом по бледному лицу Сони. Молчание прервалось только один раз. Готье спросил:

— Хочешь, поставлю музыку?

Соня пожала плечами и кивнула. Готье остановился на светофоре и принялся рыться в бардачке, перегнувшись через Сонино сиденье. Он практически прижал ее, и впервые она вдруг почувствовала его запах — незнакомый и странный, смесь ароматов гелей для душа или шампуней, какой-то еле уловимой туалетной воды и чего-то еще его, Готье, личного. Она никогда не была с Готье настолько рядом до этого дня, когда он схватил ее зачем-то за руку.

— Черт, у Ини тут одно какое-то дерьмо! Даже, «ВиаГра» есть, что уж вообще необъяснимо. Где-то тут был диск «Radiohead». Куда ж она его запихнула? Знаешь, Элиза, я обычно музыку слушаю в плеере. Тут я не люблю что-то трогать. А, вот он.

Готье извлек диск из ящичка, вставил в дисковод, и из динамиков автомобиля полились звуки электронной музыки. Через полторы песни они уже приехали. Соня не видела большой необходимости сопровождать каждое движение какой-нибудь музыкой, но Готье был явно устроен иначе. Иногда Соня завидовала негасимому, постоянному интересу Готье. В отличие от остальных членов группы, так или иначе зацикленных на себе и своих проблемах, Соня большую часть времени была обращена вовне — она смотрела и видела многое, что ускользало от остальных. Она видела, что Леший втихаря мечтает об Ингрид, а Володя — о ней, о Соне. Она видела, что Ингрид иногда уезжает куда-то на несколько часов, после чего приезжает и не смотрит никому в глаза и с Готье ведет себя особенно нейтрально, спокойно. Соня видела, что Готье, единственный из всех, большую часть времени крутит у себя в голове какие-то мелодии. Ей нравилось подмечать, как он застывал на месте, глядя в пустоту, а потом взмахивал ладонью и бросался что-то записывать в свой блокнот. Как он мог часами насвистывать что-то или просидеть целую ночь над синтезатором в наушниках, перебирая клавиши. Его мир состоял из звуков, а не из слов. Сонин мир состоял из динамических картин, она видела мир глазами. Но в чем-то они все же были похожи с Готье. По крайней мере, ей так казалось.

— Это твой дом? — спросил Готье, остановив машину во дворике напротив пары мусорных баков. Другого места для парковки не было, и это-то не могло считаться полноценным местом — машина перегородила подход к мусоркам. Но кому придет в голову выбрасывать мусор в половине двенадцатого ночи?

— Да. — Соня выглянула из машины.

— Можно я зайду к тебе? — спросил Готье.

Соня обернулась и посмотрела на него вопросительно. Он улыбнулся:

— Мне нужно налить воды для омывайки, кончилась. Пустишь? Или у тебя там бабушка?

— Нет. — Соня покачала головой. — Идем.

— Ну и спасибо.

Готье закрыл машину, поежился и, обхватив себя руками, стал, немного дрожа, ждать, пока Соня найдет в сумке ключи. Вечер был прохладным, а на Готье была только джинсовая рубашка. Худой и длинный, он никак не мог согреться, так что дрожал. Соня обратила внимание, что он забыл взять емкость для воды. Забыл? Или?..

Она не стала выяснять, так как, положа руку на сердце, не хотела, чтобы он уезжал. Она хотела бы, чтоб они сидели на ее кухне и он бы рассказывал ей что-нибудь, не важно, что именно. Как это делал Володя. Но Володины рассказы и разговоры не были ей интересны, как и сам Володя. Готье был намного интереснее, и за целый год, что Соня провела под именем Элизы, не было случая, чтобы Готье подошел к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Лифт был сломан в который раз, так что пришлось проделать весь путь до восьмого этажа на своих двоих. Лифт был старый, и было легче посчитать дни, когда он полноценно работал, чем долгие периоды поломок. Этот лифт могло вывести из равновесия что угодно — от неосторожного движения пассажира до наглой и, конечно, недопустимой попытки перевести на нем что-то тяжелое. Например, шкаф. Такие беспардонные идеи выводили лифт из строя на долгие недели.

— Вот это да! Вау! — присвистнул Готье, когда Соня открыла двери квартиры и зажгла свет.

Такая реакция была, конечно, вполне ожидаема и предсказуема. Готье дышал тяжело, не привык проходить восемь пролетов высоченных этажей одним махом.

— И ты тут живешь?

— Да. — Соня усмехнулась. Странный вопрос. Нет, я тут работаю.

— У-у! Эй-ей! — крикнул Готье и прислушался. Голос разлетелся во все стороны, отразился от стен и вернулся к нему. — Вот это акустика. Ла-ла-ла-а!

Соня осторожно откашлялась. Готье обернулся к ней и улыбнулся.

— Да, извини. Орать посреди ночи не очень-то красиво. У тебя злые соседи или добрые? — Готье скинул кроссовки, надавив носком на пятку, бросил их в прихожей и принялся бродить по квартире.

— Элиза, у тебя тут можно в футбол играть! — заметил он, пересекая холл. Зашел в гостиную, увидел пианино и тут же, естественно, приподнял крышку, провел пальцами по клавишам, прислушался к звуку. Потом взял еще несколько аккордов и утерял интерес. Бросил беглый взгляд на кухню — большую, стерильно чистую и неживую.

— Чаю? — спросила Соня.

Готье обернулся и кивнул:

— С удовольствием. Если тут, конечно, есть чайник. Такое ощущение, что это операционная хирурга. А где твои родители? — спросил он.

Соня ухмыльнулась про себя. Впервые за год, что они знакомы, Готье задался этим вопросом. Ни разу за все это время он ни о чем не спрашивал. Ему было все равно. Для него было важно, чтобы на заднем плане, обычно справа от него, Соня в каком-нибудь выразительно-диком облачении нажимала нужные ему кнопки-клавиши. Чтобы Соня делала его музыку — в клубах, на квартирных концертах, в офисах, куда их пару раз приглашали поучаствовать за деньги в корпоративах. Соня играла, и было неважно, что ей всего семнадцать лет, что у нее где-то должны быть родители, которые по-хорошему не должны бы пускать дочь-студентку в такие места в такое время. Все эти вопросы Готье не интересовали. Только теперь, стоя посреди огромной квартиры Сони, он поинтересовался ее жизнью. Но так и не дождался ответа и прошел дальше по коридору раньше, чем Соня успела что-то предпринять и воспрепятствовать.

— Это твоя комната? — спросил он, распахнув дверь в единственное обжитое место в квартире.

Соня покраснела и кивнула. Неубранная постель, несколько плюшевых медведей, которые были разбросаны по комнате, ковер с олененком на стене — ей было неприятно, что Готье все это видит. Это была комната ребенка, а она совершенно не хотела, чтобы Готье видел в ней ребенка.

— Мило, — неопределенно бросил он и коснулся рукой отметин на дверном косяке, там, где родители отслеживали Сонин рост. Сравнил с оригиналом, присвистнул. — Ты подросла. Ты высокая. У тебя родители высокие?

— Не-а, — протянула Соня, мысленно подталкивая Готье к выходу.

Но он стоял и думал о чем-то своем, прислонив голову к последней отметке Сониного роста. Он был погружен в себя, возможно, уже снова услышал какие-то звуки в своей голове и пытался зафиксировать их, пока они не ускользнули. Или нет. Может, и просто так стоял, к примеру, думая о том, что на обратном пути машину надо будет заправить.

Соня вздохнула, повернулась и пошла в кухню делать чай. Она открыла холодильник в поисках чего-нибудь к чаю, но там было шаром покати. В морозилке зачем-то лежал кусок сала, лежал уже больше года, наверное. Бабушка, видя, что Соня ничего не ест, в последние полгода почти перестала приезжать. Звонила и спрашивала:

— Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, — стабильно отвечала Соня.

— У тебя все в порядке? — следовал неизменный второй вопрос. — Денег хватает?

— Да.

— Ты, если что-то понадобится, сразу звони, — добавляла бабушка. — Хорошо?

— Да.

— Конечно, ты уже совсем большая и справляешься. Молодец, Сонечка. Ну, звони, не забывай тоже.

— Угу, — обещала Соня.

И, кстати, она не нарушала обещания. Звонила постоянно, не реже раза в три-четыре дня. Это было необходимой и достаточной мерой по защите собственной свободы, своей частной жизни и гарантией, что не будет никаких проверок, никаких проблем. Большинство Сониных сверстников активнейшим образом протестовали против такого контроля. Большинству хотелось бы ходить бесконтрольно, делать все, что взбредет в голову, и никому не звонить. Соня в таких звонках не видела никакой проблемы. Проблемы были в том, что ее все же не допустили к сессии.

Вылететь из Гнесинки со второго курса? Это могло поставить все под угрозу, но пока Соня продолжала звонить бабушке и уверять, что все в порядке, эта проблема не обострялась. Кроме того, Соня пошла в деканат и написала заявление на академический отпуск. Простое и эффективное решение! Если бы она не сделала этого, рано или поздно кто-то из деканата мог связаться с родителями или бабушкой, сообщить, донести, настучать. Но заявление написано, аргументы приведены — необходим перерыв. Семейные проблемы. Семейные обстоятельства. Соню попросили не бросать домашние занятия, чтобы не дай бог не потерять наработанные навыки. Соне пожелали поскорее решить все проблемы и вернуться. Проблема была решена. О том, что она пока что, временно перестала быть студенткой Гнесинки, Соня никому из родни не сказала. Зачем расстраивать?

— Н-да, негусто, — раздался насмешливый голос за ее спиной.

Соня от неожиданности подпрыгнула и стукнулась головой о край дверцы морозильной камеры, забыла закрыть.

— Ай! — вскрикнула она и ухватилась за ушибленное место.

— Ты в порядке? — нахмурился Готье. — Не сильно ударилась?

— Нет. — Соня закрыла морозилку и кивнула в сторону холодильника.

Готье кивнул.

— Что тут мышь уже похоронили, я понял. Ту, что повесилась, — пояснил со смехом Готье и прикрыл холодильник. — Слушай, Элиза, у меня к тебе есть деловое предложение. Что, если я у тебя тут останусь на ночь? Не подумай ничего плохого, я с самыми честными намерениями. Я даже схожу и куплю еды. У вас тут есть где-нибудь круглосуточный магазин?

— Да. Нет. Да. — Соня лихорадочно перебирала в голове знакомые торговые точки, но работают они ночью или нет, она не знала. Какие-то должны работать. Вся Москва только и делала теперь, что торговала. Днем и ночью энергичные и предприимчивые люди стремились делать деньги. Кто-нибудь и тут тоже наверняка их делал. Как минимум какие-нибудь палатки около Пушкинской. Как максимум — «Макдоналдс».

— Так ты не против? Мне совершенно сейчас не хочется ехать на «Сокол». Понимаешь, я просто устал. Иня… у нее какой-то сейчас период. Сезонное обострение, что ли? — Готье усмехнулся и развел руками. — Не хочу всю ночь с ней ругаться. Честное предложение — я тебе еду, а ты мне койку. Идет?

— Идет, — согласилась Соня, неуверенно улыбнувшись.

Готье подмигнул ей, стал говорить о том, как неприхотлив он в быту, что ему вообще-то и койки-то не надо, может на коврике в прихожей расположиться. Он болтал и распахивал Сонины кухонные шкафчики, с интересом рассматривая покрытые слоем пыли банки с крупами и макаронами.

— Да уж, это даже квартирой холостяка не назовешь. Как же ты тут живешь совсем одна? — спросил Готье, обувая кроссовки. — Где же твои братья, Элиза?

* * *

Теофиль Готье, французский писатель и поэт девятнадцатого века, большую часть жизни прожил недалеко от Парижа, зарабатывал на жизнь журналистской работой, душой же принадлежал целиком своей поэтической и писательской работе. Жизнь его была разбита на две части, одну из которых — зарабатывание денег — Теофиль Готье ненавидел всей душой. Книги его и стихи, ставшие впоследствии частью культурного наследия Франции, так и не принесли ему денег, что, однако, не помешало ему заниматься творчеством до конца жизни.

Искусство ради искусства — лозунг, который он проводил в жизнь и который поддержало большое число людей, творческих людей, и было его главной задачей, главным делом жизни. Теофиль Готье был глубоко убежден, что никакие аргументы коммерческого характера не могут и не должны влиять на творчество человека. Идти на поводу у толпы, жаждущей простых и доступных развлечений, путь в никуда, считал он. Все это Готье рассказал Соне-Элизе, пока стоял в переднике ее матери перед их плитой. Так, по крайней мере, вопрос о том, почему он называл себя Готье, оказался решенным.

— Это большой парадокс. Настоящее искусство не может быть коммерчески успешным. Иня этого не понимает совершенно. Она все ждет, когда же мы начнем собирать стадионы. — Он усмехнулся и перевернул шипящие на сковороде сардельки. Кухня наполнилась острым запахом специй, от сковородки то и дело отлетали капли раскаленного масла. Готье это все умело контролировал и регулировал, и Соня впервые за весь день, кажется, захотела есть. — А мы стадионов не будем собирать никогда. Я говорил ей это миллион раз, но она не верит и пропускает все мимо ушей. Она считает, что это все — ерунда и что можно найти компромисс. Заменить одну аранжировку другой, подделать ритм, дописать пару простеньких песенок в альбом. Знаешь, Элиза, я просто уже ума не приложу, что с этим делать. И ведь ни с кем ничего нельзя обсудить. Леший хочет только одного — Иньку в постель затащить, и меня терпеть не может из-за этого. Володька твой только… но он не музыкант, знаешь ли.

— Да, — согласилась Соня, поразившись тому, как много Готье видит, как много он, оказывается, держит в себе.

— Я вот думаю, что альбом вообще надо переделывать, а то получилась у нас какая-то неведома зверюшка. Иня тянет в одну сторону, я — в другую. в итоге все как-то не звучит. К тому же сыровато. Рано выкладывать, рано продавать. Но она спешит, она бежит. Ей нужен результат. — Готье переложил сардельки в тарелки, нарезал помидор и огурец, накрошил зелень. Разломал хлеб — мягкий и даже еще теплый. Бог его знает, где он умудрился достать его посреди ночи, не в «Макдоналдсе» — это точно. — А отвечать за это потом придется мне. Скажут — Готье выпустил в свет поделку.

— Кто? — спросила Соня, пожав плечами.

До сего момента все, что она видела, — это только то, что никому ничего не надо, и никаких критиков она в глаза не видела и не встречала. Журналисты с усталыми скучающими лицами писали банальные фразы о «молодой, многообещающей народной группе» или, в лучшем случае, о ее, Сонином, молчании, как о некоем интересном сумасшествии. И Соня со временем убедилась, что большая часть этих людей, чьим вниманием Ингрид всегда так дорожила, писали заметки, ни разу в жизни не прослушав ни одной песни Готье и самого его в глаза до этого не видя.

— А судьи кто? Это да — это вопрос, — улыбнулся Готье. — Давай-ка, ешь. Может, ты молчишь, потому что не ешь и у тебя нет сил языком шевелить? Ладно, не красней. Молчишь — и молчи, и очень хорошо, зато я смогу выболтаться. Скажи, тебе нравится в нашей группе?

— Да, — кивнула она, откусив приличный кусок сардельки.

Хлеб был вкусным, сарделька ожидаемой. Кажется, там преобладала соя, мясо было представлено скорее в виде ароматизатора. Но в час ночи, знаете ли, не выбираешь. Ешь, что дают.

— А тебе тоже хочется собирать стадионы?

— Не-ет! — Соня вытаращилась в испуге. Собирать стадионы — этого только не хватало. Ей просто нужен был сам этот драйв, эта толпа вокруг, этот аквариум из хорошо знакомых людей. Зачем стадионы?

— О, вижу. Вижу невооруженным глазом, что нет. И это мне нравится в тебе больше всего, Элиза. Знаешь, ты просто идеальна. Самый идеальный персонаж в нашем муравейнике. Иногда мне и всем остальным хочется заклеить рты, было бы больше толку. Так вот… — Готье подлил Соне и себе чаю, в который он добавил невесть откуда найденный в Сониных шкафах сухой чабрец. Аромат был приятный, а чай получился вкусный. У Ини дома все пили кофе. Все время, днем и ночью, один сплошной кофе, с молоком, в лучшем случае, если в доме имелось молоко, что было нечасто. — Так вот, о Готье. Он, в общем, так и не стал знаменит, не собрал стадионов, знаешь. Но ему это было все равно. Он хотел, чтобы каждая строчка его стихов была совершенной. Конечно, на его субъективный взгляд. Каждый свой роман, каждый очерк он оттачивал и доводил до понятного только ему идеала. И все это он делал даже не для себя, а для искусства. Понимаешь, Элиза, это вопрос выбора. Тут не может быть компромисса. Либо человек занимается искусством, либо бизнесом. Искусство может стать бизнесом, но бизнес искусством — нет. И иногда я чувствую, что зря взял это прозвище, не стоило мне называться Готье. Догадываешься почему?

— Нет. — Соня покачала головой.

Готье встал, подошел к большому Сониному окну и молча постоял. Потом открыл створку, выглянул и присвистнул.

— О, у тебя тут Кремль видно?! Обалдеть! А из вашего окна площадь Красная видна, а из нашего окошка только «Сокола» немножко. Здорово! И куранты слышно! Слышишь? Час ночи, что ли?

— Ага, — улыбнулась Соня.

Куранты можно было слышать только вот такой поздней ночью, когда на улице было по-настоящему тихо. При желании можно было услышать звон с колоколен Храма Христа Спасителя, который заново отстроили всего несколько лет назад.

— Красота. Хотел бы я жить в таком месте. Моя мать всегда хотела жить в центре Москвы. Мечтала выгуливать собаку на Бульварном кольце. В итоге Борис Николаевич у моей сестренки вызвал аллергию, и мне пришлось забрать его. Борис Николаевич — мировой пес, да?

— О да! — рассмеялась Соня. Если с кем у нее и были отношения в группе, так это с Борисом Николаевичем.

— Когда он был еще щенком, он ел все, что только попадалось под руку. Под зубы. Даже плинтус отгрыз в прихожей. Свои подстилки поролоновые изорвал в клочья, не нравился ему поролон. Думаю, что у Вики аллергия началась после того, как Борька сожрал мамину косметичку. Мама на косметику тратит ползарплаты, а он все сожрал. А что не сожрал — понадкусывал. Представляешь?

— Не-а, — хихикала Соня.

— Конечно. Теперь-то Борис — мужчина степенный, поролон не жрет. Зато все остальное жрет. Порода такая. Будешь еще?

Готье пододвинул к Соне тарелку с остатками хлеба. Она покачала головой. Есть она больше не смогла бы, даже если бы заставили. Странно, время шло к половине второго, а они все еще разговаривали, сидя на пустой, залитой электрическим светом кухне, и ни один из них не хотел спать.

— Что скажешь про гастроли, Элиза? Хорошая идея или плохая? Не знаю, может, это и не нужно нам. Может, рано. Конечно, мы не так хорошо сыгрались, как хотелось бы, но, в конце концов, почему нет? Прокатимся. Надо еще обо всем договориться, конечно. Но там все надежно. Ты поедешь?

— Да, — снова сказала Соня. Он забыл, что уже спрашивал ее об этом?

Готье сидел и рассеянно перескакивал с темы на тему. О том, почему он жалеет, что назвался Готье, он так и не сказал, но это было понятно и без слов. В свете того, под чьим очарованием он выбрал это имя, Готье теперь метался между тем, что он чувствовал правильным, что было нужно делать на самом деле, и тем, что ему диктовали обстоятельства. Между музыкой и тем, что предлагала ему щедрой рукой Ингрид.

Этот выбор, очевидно, мучительный для него, не представлял никакого интереса для Сони. Она хотела совершенно другого, и боялась она иных вещей. Боялась, что жизнь, так неожиданно наполнившаяся смыслом, ускользнет у нее из рук, снова станет скучной и серой, как у ее родителей. Незнакомые, не имеющие названия чувства заполняли ее каким-то невесомым искрящимся волнением, пробирали до кончиков пальцев, как бокал ледяного шампанского, и она замирала иногда на несколько секунд от того, что ей становилось трудно дышать.

— Ну что, тебе уж давно пора спать, Элиза. Да?

— Нет, — покачала она головой.

— Уверена? Я сегодня сам не свой. Это все эти гастроли. Иногда мне хочется, чтобы поезд тронулся, а иногда… Где я могу прикорнуть?

Соня встала огорченно, но что поделать? Взгляд Готье снова стал отстраненным, он замолчал и задумался о чем-то. Они прошли в гостиную, где стоял раскладывающийся в большое спальное место диван. Соня достала из шкафа набор постельного белья — родительского, двуспального — и постелила его, игнорируя слабые возражения Готье, который не хотел ее затруднять и беспокоить.

— Ну, спасибо за все сразу, — выдохнул он, когда Соня вручила ему чистую, отглаженную папину пижаму. — Это что, шелк? А, нет, хлопок. Пижама! Я никогда не спал в пижаме, знаешь, в подвале однажды спал, в палатке — да. В пижаме никогда. — Готье рассмеялся, рассматривая ткань в красную клетку. В комнате было темно, Соня включила только маленькую настольную лампу, и лица Готье она не видела. Только спутанные волосы, темные контуры, движения рук на фоне тусклого светового пятна, и еле слышный смех, голос усталый.