Разящий меч

Повисла напряженная тишина. Все растерянно переглядывались. Музта посмотрел на Джубади. Он видел, что кар-карт мерков раздражен, хотя было непонятно, злится он на Тамуку или согласен с тем, что он только что сказал.

– Так ты сказал, половину всех ружей? – нарушил молчание Тайянг.

Музта оглянулся и заметил улыбку на лице кар-карта бантагов.

Ничем не показав, что он слышал слова Тайянга, Музта потянулся к подносу, стоящему рядом, и взял с него кусок вареного мяса скота. Потом медленно и с наслаждением стал жевать его.

Ему все было ясно: тугарам придется маневрировать между бантагами, мерками и скотом.

Тамука был прав – по меньшей мере в том, что касается исхода войны. Весной прольются реки крови, поскольку у каждого свои собственные планы относительно войны и того, что за ней последует. Понятно, что у Джубади с его оружием, изготовленным в Карфагене, и с машинами, которые могут летать, шансов на победу гораздо больше. Скота просто-напросто мало, чтобы противостоять такой огромной силе.

Самое главное для всех – выжить. И пока он слушал беседу между этими двумя, которая, к слову сказать, больше походила на ссору, на его губах появилась легкая улыбка.

– Приведите его, – сказал Эндрю, не оглядываясь.

Он открыл дверцу печи и засунул туда еще одно полено. Осень впервые напомнила о себе промозглым дождем, который барабанил по стеклу. Старые часы – их подарил ему еще дед – тихонько тикали в кармане. Внезапно он почувствовал ужас – с каждой секундой драгоценное время утекало сквозь пальцы, неотвратимо, неумолимо. Странно, но ход часов замечаешь, только когда остаешься один. Он напоминает о неизбежном, о том, что время уходит безвозвратно и остановить его невозможно.

Он посмотрел в окно. Небо было темным, что и неудивительно для двух часов утра – или ночи, смотря как считать. Кэтлин с малышкой спали наверху, в доме стояла сонная тишина. Ее нарушало лишь жалобное поскрипывание какой-то доски, когда на дом налетал особенно сильный порыв ветра, и неумолчное тиканье часов.

Он вновь взглянул на часы.

«Сколько времени у нас осталось? – подумал он. – Они не придут зимой – у них нет оружия, нет запасов еды. Чтобы прокормить орду, которая в три раза больше тугарской, потребуется много пищи. К тому же их задержит война с бантагами. Нет, они нападут весной, когда зазеленеет трава. Вот тогда и надо ждать врагов».

Он мысленно проводил линии и стрелки, обозначающие силы противника и точки, откуда следует ждать удара. Карта ему была не нужна, он и так четко представлял себе новый мир. В сотне миль к юго-западу – река Потомак. Он улыбнулся, вспомнив название. Они присвоили знакомые имена самым разным местам в этом мире, чтобы он больше напоминал дом. Память то и дело возвращала их на Землю, потерянную для них теперь уже навсегда.

«С врагом по возможности надо сражаться не на своей территории, – подумал он, – но долго преграждать вход в Нейпер мы не сможем. Мерки наверняка поднимутся вверх по реке, пройдут лесами и повернут на восток вдоль нее. Так они окажутся на нашем левом фланге, отрезав с востока Вазиму. Место там просто ужасное – железную дорогу не проложить, кругом сплошные болота. Если же они обойдут нас с флангов и вторгнутся на Русь с другой стороны, все будет кончено очень скоро. Нет. В прошлый раз единственное, что мы должны были удержать, – это Суздаль, а теперь мы защищаем всю Русь. К тому же железная дорога связывает нас с Римом, а это значит, что мы не можем сконцентрировать все силы в Суздале. Если мы засядем в городе, враг окружит нас и не снимет блокаду, пока мы все не вымрем от голода.

Нет, все должно произойти на Потомаке, даже если Ганс и против. Их надо удержать на краю степи. Построить линию обороны, как это когда-то сделал генерал Ли, – траншеи, окопы, земляные бастионы и заграждения. Укрепить ее так, чтобы они в крови захлебнулись, когда полезут штурмовать. Главное – выстоять, пока они не сдадутся и не уйдут.

Но почему же я чувствую себя так неуверенно?» – подумал он.

В дверь тихонько постучали.

– Входите.

Послышались шаги, но Эндрю помедлил, прежде чем обернуться. Он слышал дыхание вошедшего. Внезапно он почувствовал легкий озноб – ему показалось, что до него донесся запах ям, в которых их враги держали таких же, как он сам.

– Ты знаешь, что все здесь, включая и моих людей, предпочли бы выгнать тебя или, еще лучше, подвергнуть тому наказанию, какое здесь принято для тех, кто жил бок о бок с врагом.

– Я не жду, чтобы меня простили.

Голос говорящего был холоден, как лед. Эндрю вдруг услышал явное суздальское произношение, однако слышалось в его речи и что-то чуждое, как у всех, кто долгое время жил в орде и говорил на их языке.

Эндрю повернулся и взглянул на вошедшего.

– Есть мясо другого человека… – прошептал он.

– Или это, или смерть, – ответил Юрий. – Все, кто стал их питомцем, вынужден делать это. Так они навсегда отделяют нас от наших соплеменников. Я хотел выжить.

Эндрю попытался представить себе, что бы он делал, случись с ним подобное. Он мысленно увидел, как один из его солдат поглощает мясо, которое еще недавно было его, Эндрю, ногой. А он сам стоит и смотрит на этот каннибальский пир. Черт побери!… Он отогнал неаппетитное видение.

Тот, кто желал выжить, должен был нарушить один из самых страшных запретов – не есть плоть себе подобных.

– Сидя в уютном доме, легко сказать, что никогда бы не опустился до такого, – сказал Юрий. На его губах появилась легкая улыбка. – А когда в полнолуние ты видишь этот пир, слышишь крики жертв, смотришь на их агонию, на то, как тускнеют их глаза, как дергаются в смертельных судорогах руки и ноги, начинаешь думать иначе. В свете факелов сверкают золотые ложки мерков, которые поглощают еще теплую плоть. «Ешь!» – кричат они. – Дальнейшие слова Юрий прошептал на языке мерков: – «Ешь, или будешь следующим!»

Он посмотрел в глаза Эндрю.

– Я хотел жить… – Юрий перевел дыхание. – Я не мог забыть ужас в глазах тех, кто стал пищей на пиру. Я не мог представить, чтобы мой череп раскрыли и копались там, пока я еще жив. Я не хотел умереть в муках, как жертвенное животное, не понимающее, за что его убивают… Я не хотел, чтобы шаман гадал по моему телу о будущем. – Его голос дрогнул. – И я ел…

Эндрю ничего не сказал. В этом страшном рассказе была какая-то притягательность запретного плода, не позволяющая оторваться от этого воплощенного ужаса осознания смерти. Как будто к нему обратился Лазарь, прошедший через врата смерти и пожелавший поведать ему, что такое ад.

– Во второй раз это уже не так трудно. Когда ты уже стал отверженным, невозможно что-либо изменить. Ты преступил черту, и обратно хода нет. А потом я даже не замечал, что у меня в тарелке. Просто это стало частью моего существования в аду. Я превратился в одного из них, и это больше не имело для меня никакого значения.

– Тогда почему ты сбежал? – спросил Эндрю.

– Бывает, что никак не можешь забыть плеск волн на родном берегу, запах горячего хлеба, голоса родных и смех детей. Вы, янки, знаете это, я слышал, как вы говорите о Мэне.

Это слово застало Эндрю врасплох. Мэн. Дом. Улочки Брунсвика; протяжная, медлительная речь друзей и соседей; ученики, которые никак не могут сосредоточиться – ведь за окном класса звенит весна и все сады утопают в яблоневом цвету. А озеро в лесу возле Уотервилла (каким волшебным светом оно сияло в лунные ночи!), а скалы залива, о которые разбиваются волны прибоя… Сердце сжалось от горькой радости. Мэн.

Он молча кивнул, проглатывая ком в горле. Говорить он не мог.

– Даже если ты прогонишь меня и прикажешь убить, все равно я увидел Суздаль. Этого вполне достаточно.

– Если бы дело было в этом, я бы сейчас не говорил с тобой, – отозвался Эндрю. – Мне нужно другое…

– Я понимаю, – сказал Юрий. Голос его теперь звучал спокойно. – Ты никак не можешь решить, лгу я или говорю правду. И чего от меня ожидать.

Эндрю кивнул.

Юрий с откровенным любопытством оглядел комнату, Эндрю наблюдал за ним. Тот остановил взгляд на часах и затем вопросительно взглянул на хозяина.

– Машина для измерения времени.

– Как все изменилось, – сказал Юрий. – Двадцать один год назад я уехал из дома в Карфаген, чтобы продать там золотые безделушки. Когда я уезжал, Ивор еще не был боярином, моя жена была жива и молода, мой город…

Он покачал головой и снова огляделся.

– Вся моя жизнь изменилась в одночасье. Я хотел выгодно продать свои изделия и отправился на юг, но потерпел кораблекрушение, а когда выбрался на берег, меня подобрали мерки, которые как раз ехали из Карфагена. Прошел двадцать один год, и я опять здесь.

Он вздохнул, словно возвращаясь к действительности.

– Знаешь, здесь нет никого, кто проехал бы с мерками целый оборот, – сказал Эндрю, наблюдая за Юрием. – Никого, кто знал бы их так, как ты.

– Они убивают питомцев в трех случаях, – рассеянно произнес Юрий. – Чаще всего, когда орда приближается к священным горам Баркт Ном. Кроме того, если умирает кар-карт, то за ним должны последовать его слуги. – И наконец, убивают всех, кроме самых доверенных лиц, когда орда приближается к родной земле питомцев, – продолжил Эндрю.

Юрий кивнул:

– Да, в живых остаются лишь те, кому действительно доверяют.

– Значит, тебе доверяли?

– Я служил Тамуке, щитоносцу зан-карта Вуки, наследника кар-карта мерков Джубади ва Улга, – с ноткой гордости произнес Юрий. – Я сделал ему нагрудник из чистого золота со священными именами, и он носит его до сих пор. Я учил Тамуку, щитоносца из Белого клана, языку русов. Да, мне доверяли, мной гордились – я знал дюжину языков и мог делать красивые вещи из драгоценного золота; мне позволяли носить золотой ошейник питомца хранителя щита. – Он дотронулся рукой до шеи, где виднелась красная полоса – след от ошейника.

– Некоторые говорят, что тебя послали шпионить за нами, разузнать то, что может оказаться полезным, если они нападут на Русь.

– Я пришел рассказать о встрече трех кар-картов.

– Возможно, мы вскоре узнали бы все и без твоей помощи.

Юрий тихо рассмеялся.

– Тогда убей меня, – прошептал он. – Я снова увидел свой дом, хотя все и отвернулись от меня. Моя жена мертва, мои сыновья выросли без меня только для того, чтобы умереть в ваших войнах.

Он замолчал и посмотрел в лицо Эндрю. Потом, опустив глаза и рассеянно погладив золотое кольцо на безымянном пальце, он снова взглянул на Эндрю.

«Сколько еще родителей, чьи сыновья погибли в битвах с врагом, смотрят на меня так?» – подумал Эндрю. Взгляд Юрия, казалось, обжигал и вызывал у Эндрю неловкость. В этом человеке чувствовались сила и спокойная уверенность, которую Эндрю не вполне понимал. Как может человек, столько лет проживший на краю ямы и видевший все возможные ужасы, не сойти с ума и оставаться таким спокойным?

– Я предлагаю тебе все, что знаю сам, Эндрю Лоренс Кин, янки из Мэна. Если однажды я предал род человеческий, поедая плоть своих соплеменников, тем легче мне предать тех, кто заставил меня это сделать.

И вновь воцарилось молчание. Тиканье часов было единственным звуком, нарушавшим тишину. Юрий снова посмотрел на них.

– Голос времени, – сказал он с усмешкой. – Забавная машинка. Знаешь, тебе следует поторопиться, потому что, когда они придут, начнется ад.

Эндрю кивнул.

– Поверь, Джубади постарался узнать о тебе как можно больше. У него был предатель Хинсен и те янки-матросы с большого корабля. Попав в плен, они обменяли свою честь на жизнь. Джубади провел много часов, изучая тебя, твои чувства и мысли, в то время как ты не имел такой возможности.

Услышав имя Хинсена, Эндрю поднял голову. Он вспомнил еще одно имя, которое произносилось с таким же отвращением, – Бенедикт Арнольд. Именно он рассказал врагам, как добывать водород для машин, и многое другое.

– Ты видел Хинсена? Юрий кивнул.

– Много раз. Он пресмыкался перед Джубади, обещая ему все, что угодно, – рассказать о том, как ты ведешь сражение, о том, как ты думаешь, как руководишь людьми.

– А другие?

– Большая часть матросов – и янки, и Суздальцев – мертвы. Одни отказались помогать Джубади, другие пытались бежать. Но все равно осталось еще много. Есть и другие матросы, которые говорят на твоем языке и пришли с южного моря. Они привезли одну из твоих наземных паровых машин в Карфаген, но, когда прошел слух о твоей победе, они ускользнули. – Он усмехнулся. – Они украли один из железных кораблей, которые делал Кромвель, но воевать они не были готовы. С ними удрали еще несколько Суздальцев и пара матросов-янки. Они отправились на юг, и с тех пор о них ничего не слышно. Джубади был в ярости.

Мгновение он помолчал, а потом добавил:

– В отместку он убил пять тысяч человек, которые жили в тех краях.

«Лучше бы они бежали на север», – подумал Эндрю. Двигатели на кораблях Кромвеля, изготовленные, может, и грубо, были зато прочными и надежными. И опять он про себя выругал человека, знания которого вновь исчезли как раз в тот момент, когда они так нуждались в них.

– А что случилось с Кромвелем?

– Пир в полнолуние. Говорят, что умер он достойно.

Эндрю ничего не ответил. Пусть они были предателями, но он не мог не пожалеть их, зная о том, какая судьба их ожидает. Да и Юрий, хоть и против своей воли, тоже был предателем. Ему пришлось стать верным рабом, иначе его убили бы много лет назад. Двадцать лет жизни среди врагов должны были оставить свой след.

– У них слишком много тех, кто предал нас, – сказал Эндрю, глядя в глаза Юрию.

– Послушай меня, я объясню, чего они боятся. Я расскажу тебе о Джубади, Вуке, Шаге и Тамуке.

Имена врагов звучали непривычно для слуха Эндрю, в них слышалась угроза. Внезапно он осознал, как мало ему в действительности о них известно. Враг был для него безликой массой, многоногим и многоруким чудовищем из Апокалипсиса. Он не знает о них ничего – кто они такие, как они думают, о чем мечтают. И сейчас перед ним был свидетель, способный рассказать о них, заставить врага показать лицо, раскрыться и стать более понятным, а значит, дать ему, Эндрю, возможность победить.

Ни один из тех, с кем он говорил сегодня, не доверял Юрию. Кто-то помнил его еще до исчезновения -он был купцом, а купцов на Руси не любили. Человек, стоявший рядом с ним, ел мясо своих соотечественников. Предав род человеческий, чтобы выжить, он обрел жизнь без надежды на прощение и понимание. Наиболее снисходительные предлагали просто изгнать его, но все русские, даже Калин, требовали наказать предателя: вырезать у него язык и засунуть обратно в рот, а потом привязать к городской стене, чтобы он умер, захлебнувшись собственной кровью. Так наказывали бежавших из орды тугары и мерки, потому что тот, кто столь долго жил с ними, превращался после побега в предателя и их расы.

И снова повисло молчание, и часы вновь отсчитывали время, оставшееся до того момента, когда на горизонте появится облачко, извещающее о приближении орды. Дождь вдруг утих, капли перестали дробно стучать в стекло. Эндрю взглянул на окно и увидел на нем первые снежинки.

Он посмотрел на Юрия:

– Садись, Юрий Ярославич. Нам надо поговорить.

Глава 1

«Моя драгоценная любовь, твоя дражайшая дочь и я непрерывно думаем о тебе».

Он улыбнулся, вспомнив об этой строчке в ее письме. Когда он еще был профессором в Болдуине, он подчеркнул это самое «дражайшая» в одной из студенческих работ. Но у Кэтлин слово почему-то звучало не выспренно, а чуть насмешливо.

Прошло уже шесть недель или семь? Он с трудом мог вспомнить, когда в последний раз он вместе с Кэтлин сидел у камина, держа маленькую Мэдди на руках, а отсветы огня играли на их спокойных и умиротворенных лицах.

«Дражайшая».

По степи пронесся порыв ледяного ветра, капли дождя, как иголки, впились в лицо. Пробормотав себе под нос ругательство, полковник Эндрю Лоренс Кин натянул форменное кепи пониже на лоб. Проклятые шапчонки – толку от них никакого. Тот кретин в Военном министерстве, который изобрел их для Армии Союза, видно, никогда не попадал под проливной дождь и не совершал марш-бросков под палящим солнцем Вирджинии. Эндрю принципиально не заставлял своих людей мучиться из-за дурацкой формы, поэтому в большинстве своем солдаты Тридцать пятого Мэнского полка при первой же возможности сменили никуда не годные кепи на удобные широкополые шляпы, которые отлично выдерживали все капризы погоды и успешно защищали своих владельцев от солнца, дождя и снега. Но сам командующий должен всегда соблюдать форму одежды, даже здесь. От старых привычек очень трудно отказаться, подумал он и мрачно покачал головой. Теперь он военный министр и вице-президент Республики Русь в одном лице, но по-прежнему продолжает носить форму полковника Армии Союза.

«Интересно, как там наша армия? – подумал он с легкой грустью. – Какой там сейчас год?» Странно, но о возвращении на Землю он больше не думал. Теперь его дом – Суздаль, Республика Русь, Валдения.

Прошло почти четыре года, значит, на Земле сейчас 1868-й. Наверняка все те мальчики, которые воевали и выжили в тех боях, теперь уже дома, война закончилась. Отгремели салюты, человеческие реки отхлынули с полей сражений. Захоронив мертвых, сотни тысяч вернулись к своим родным и близким. Вернулись все, кроме Тридцать пятого Мэнского, который оказался здесь, где бы это «здесь» ни было.

Он вспомнил марш-бросок под Геттисбергом, когда они шли под проливным дождем. Темное, почти черное небо то и дело расчерчивали зеленоватые молнии. Он тогда взобрался на холм и оглянулся – внизу, в долине, змеей извивалась колонна солдат. С каждой вспышкой молнии ему казалось, что на двадцати тысячах мушкетов сверкает отсвет огня Тора, а они все шли и шли навстречу своей судьбе, как непобедимое воинство Валгаллы.

Он помнил их голоса, песни во время марша, смех, который то и дело раздавался на привале. Он помнил их радостный клич, когда они одерживали победу, отдаленный рокот барабанов, осторожные шаги часовых и сигнал побудки на рассвете. Где они сейчас? И где мы?

Он привычно взглянул на небо. Каждый раз, когда он думал о прошлом, его взор обращался к звездам, словно в их скоплениях он пытался отыскать потерянную Землю. Куда вынес их тот ужасный шторм – неизвестно. Как дела в его старой стране? Все ли в порядке? Сейчас, должно быть, последний год президентства Линкольна. В памяти тотчас же возникла печальная улыбка человека, которым он восхищался. Уже во второй раз он стал президентом, и жаль, что нельзя переизбрать его и на третий срок. Наверняка он добился, чтобы южные штаты тоже вошли в Союз.

Эндрю думал о потерянной родине как о «старой стране» – так же, как Ганс говорил о Пруссии, Пэт – об Ирландии, а Эмил – о Венгрии. Конечно, была и разница. Он воссоздал кусочек Америки здесь – Соединенные Штаты Руси, как теперь называли эту страну в память о доме. По крайней мере в лесах под Суздалем он чувствовал себя почти как в Мэне, особенно зимой, когда землю укрывал толстый слой снега, а деревья стояли закутанные в белоснежные искрящиеся одеяния. В те редкие моменты, когда он один уезжал на север, в леса, Эндрю забывал обо всем на свете. Все вокруг напоминало край, где он родился и вырос, – высокие сосны, ледяной, обжигающий щеки ветер, тишина.

«Господи, как же я скучаю по Мэну!» – подумал он. Когда-то он, всего лишь профессор истории в Боуден-колледже, читал лекции, сидел в библиотеке, гулял по каменистым пляжам и о чем-то мечтал. Какое мирное было время! Как ему нравился его предмет! Он любил представлять разные исторические события, думая о том, как бы он вел себя в аналогичной ситуации. А потом разразилась война, и он поспешил навстречу грандиозному историческому событию, не думая о том, что оставляет позади. Получив мечту, он потерял возможность мечтать о ней.

«Разумеется, тогда мне и в голову не приходило, что со мной случится что-нибудь подобное», – усмехнулся он. Жуткое плавание на «Оганките» во время шторма и пробуждение в мире, где бродят ожившие ночные кошмары. Забавно, но иногда он думает обо всем так, словно вот-вот можно повернуть время вспять, словно вот-вот он придет в себя после долгого сна и обнаружит, что нужно спешить на лекцию. «Но тогда, – подумал он, – я потеряю все: Кэтлин, ребенка, Эмила, Пэта, Ганса, Калина и ту странную способность, которую дал мне этот мир, – способность изменять судьбы целых народов. И только здесь я по-настоящему понял, что значит мирная жизнь».

«Мирная жизнь». Он повторил эти слова, осознавая их заново. Два года войны против мятежников и почти четыре года здесь. Война оставила свой след: хотя ему не было еще сорока, волосы уже поседели, а на лице пролегли глубокие морщины. Он вспомнил себя перед тем первым сражением под Антьетамом. Сущий младенец! Ветераны называли так всех рекрутов до их первой битвы. Неужели он и вправду был таким?!

Антьетам, Фредриксберг, Геттисберг, – перебирал он в памяти названия, – Колд-Харбор, Питерсберг, восстание крестьян, Первая Тугарская война, Римская кампания, морская битва под Суздалем, жуткое зимнее сражение у холмов Шенандоа. А теперь новая война, и как бы потом ее ни назвали, он нутром чуял – она близко.

Эндрю повернулся спиной к ветру и посмотрел на юг, в открытую степь, хотя в такую погоду, да еще на рассвете вряд ли что-нибудь можно было увидеть. Но он знал, как выглядит это огромное пространство, которое почему-то вызывало в его душе тревогу. То ли потому, что бескрайняя пустыня с округлыми холмами совершенно не была похожа на привычные его сердцу пейзажи Новой Англии, то ли потому, что он ожидал нападения, как только погода изменится… и пробьется первая трава… Точно он знал одно – они придут, и это неотвратимо, как восход солнца. Недаром Гамилькар, который почти сошел с ума от боли и горечи, старался вывезти своих людей из Карфагена. Он понимал, что не сможет спасти всех, но пытался помочь хотя бы некоторым. Беженцы, возвратившиеся с ним, рассказывали о подготовке врагов, о том, что они делают все новые и новые пушки. Говорили, что где-то за холмами Шенандоа построены большие ангары, в которых находятся летательные машины. Орда провела эту зиму в Карфагене, и в ямах погибло около семисот пятидесяти тысяч человек. Мерки укрепили свои силы, они могли испытывать новое оружие, и им не приходилось сражаться с бантагами, которые, по слухам, продвигались на восток.