Интерлюдия Томаса

Необычная. Или, возможно, нет.

Давным-давно я узнал, что даже со своим шестым чувством я не такой особенный и что мир – место, буквально нашпигованное бесчисленными чудесами. Большинство людей неосознанно слепы к истинной природе бытия, потому что боятся осознания, что этот мир – место тайны и смысла. Несоизмеримо легче жить в мире, который полностью состоит из поверхностей, которые ничего не означают и ничего не требуют от тебя.

Из-за того, что я люблю этот удивительный мир, я по натуре оптимист и обладаю хорошим чувством юмора. Мой друг и наставник Оззи Бун говорит, что способность держаться на плаву – одно из моих лучших качеств. Однако, словно предостерегая, что чрезмерная плавучесть может привести к необдуманности, он иногда напоминает, что дерьмо тоже плавает.

Но в худшие дни, которые случаются редко – и это один из них – я могу опуститься так глубоко, что мне кажется, что я часть дна. Я даже не хочу смотреть вверх. Я готов поддаться унынию, и это грех, хотя моё сегодняшнее уныние – не чёрная депрессия, а печаль, похожая на длительные унылые сумерки.

Когда Аннамария возвращается и садится за руль, то передаёт мне один из двух ключей.

– Это приятное место. Блистает чистотой. И еда пахнет хорошо. Оно называется «Уголком Гармонии», потому что всё это принадлежит и управляется семьей Хармони[14], вполне большой общиной, судя по тому, что рассказала мне Холли Хармони. Она единственная официантка в эту смену.

Аннамария заводит «Мерседес» и подъезжает к мотелю, постоянно бросая на меня взгляды, а я притворяюсь, что не заметил.

Припарковавшись между двумя домиками, она глушит двигатель, гасит фары и говорит:

– Меланхолия может быть притягательной, когда сопровождается жалостью к себе.

– Я не жалею себя, – уверяю я её.

– Тогда как бы ты это назвал? Может быть, самосочувствие?

Я решаю не отвечать.

– Самосожаление? – предлагает она. – Самосострадание? Самособолезнование?

– Я не думал, что изводить парня – в твоём характере.

– О, молодой человек, я не извожу тебя.

– Тогда как бы ты это назвала?

– Сострадательная насмешка.

Деревья увешаны ландшафтными лампами, свет которых просачивается сквозь листья, дрожащие в мягком бризе, порхающий перистый золотистый свет смотрится на ветровом стекле, лице Аннамарии и, конечно, на моём лице так же хорошо, как будто проецируется на нас, как тонкая плёнка, состоящая из множества крыльев.

Я напоминаю ей:

– Сегодня вечером я убил пятерых людей.

– Было бы лучше, если бы у тебя не получилось противостоять злу, и ты бы никого не убил?

Я ничего не отвечаю.

Она упорно продолжает:

– Те предполагаемые массовые убийцы... ты полагаешь, что они бы спокойно сдались по твоей решительной просьбе?

– Конечно, нет.

– Они позволили бы обсуждать справедливость преступлений, которые они намеревались совершить?

– Насмешку я вижу, но я не понимаю, каким боком она сострадательная.

Она неумолима.

– Возможно, они согласились бы пойти с тобой на это телевизионное шоу, где показывают зал суда, и позволили бы Судье Джуди решить, имели они или не имели моральное право стереть с лица земли четыре города.

– Нет. Они бы испугались Судьи Джуди. Я боюсь Судью Джуди.

– Ты сделал только то, что смог, молодой человек.

– Ага. Хорошо. Но почему я должен попасть из Магик-Бич в «Уголок Гармонии» в ту же ночь? Так много смерти. Неважно, насколько плохими были эти люди, неважно, насколько плохим может кто-то оказаться здесь... Я не машина-убийца.

Она протягивает мне руку, и я беру её. Я не могу этого объяснить, но именно это прикосновение поднимает мне настроение.

– Возможно, здесь не будет убийств, – говорит она.

– Но это всё ускоряется.

– Что именно?

– Моя жизнь, эти угрозы, сумасшествие – накрывает меня как лавина.

Перья мягкого света дрожат не только на её лице, но также в её глазах, когда она сжимает мою руку.

– Чего ты хочешь больше всего, Томми? Какая надежда движет тобой? Надежда на небольшой отдых, немного свободного времени? Надежда на отсутствие происшествий, спокойную жизнь повара, продавца обуви?

– Ты знаешь, что ничто из этого.

– Скажи мне. Я хочу услышать, как ты скажешь это.

Я закрываю глаза и восстанавливаю в памяти карточку, выпавшую из гадальной машины в галерее игровых автоматов на карнавале шесть лет назад, когда Сторми была на моей стороне, и я приобрёл драгоценное обещание за четвертак.

– Ты знаешь, что сказала карта, мэм – «Вам суждено навеки быть вместе».

– И после этого она умерла. Но ты сохранил карточку. Ты продолжал верить в правдивость карточки. Ты всё ещё веришь в неё?

Я без запинки отвечаю:

– Да. Я обязан верить. Это то, что у меня есть.

– Ну тогда, Томми, надежда, которая движет тобой – это правдивость этой карточки; возможно, ускорение, которое тебя пугает – это не то, что ты на самом деле хочешь? Должен ли ты ускоряться к реализации этого предсказания? Может ли быть так, что лавина, которая накрывает тебя – ничего больше, чем Сторми?

Открывая глаза, я ещё раз встречаюсь с её взглядом. Дрожащие крылья, отражающиеся на её лице и тёмных глазах, могут оказаться также мерцанием золотых языков пламени. Мне вспомнилось, что огонь не только уничтожает; он также очищает. А другое слово, означающее очищение – искупление.

Аннамария запрокидывает голову назад и улыбается.

– Должны ли мы найти замок с подходящей комнатой, в которой ты сможешь сыграть свою версию самого известного монолога «Гамлета» тому, что находится у тебя в сердце? Или мы просто примем это?

Тем не менее, я не убрал улыбку.

– Лучше мы просто примем это, мэм.

Наш багаж состоит только из корзинки с едой для нас и золотистого ретривера, которую упаковала наша подруга Блоссом Роуздейл в Магик-Бич. После того, как Рафаэль находит клочок травы, на который мочится, я следую за собакой и Аннамарией в Дом №6, который она выбрала себе, и я оставил корзинку у неё.

На крыльце, проводив её, я разворачиваюсь, и она говорит:

– Что здесь ни произойдёт, верь своему сердцу. Ему можно верить, как любому компасу.

Белая немецкая овчарка, Бу, была со мной несколько месяцев. Сейчас она сопровождает меня в Дом № 7. Так как это призрак собаки, ей не нужно мочиться, и она проходит через дверь до того, как я успеваю отомкнуть её.

Внутри чисто и уютно. Зона для сидения, ниша для сна, ванна. Строение, кажется, было реконструировано и улучшено в течение последних нескольких лет.

Под столом есть даже холодильник, который служит приличным баром. Я беру банку пива и открываю её.

Я утомлён, но не сонный. Сейчас, за два часа до рассвета, я на ногах уже двадцать два часа; мой разум всё ещё вертится, как центрифуга.

Включив телевизор, я сажусь с пультом в кресло, пока Бу исследует каждую щель домика, его любознательность так же сильна в смерти, как и при жизни. Спутниковый сервис предлагает огромное множество программ. Но почти все кажутся избитыми или вялыми.

Судя по кабельным новостным каналам, остановленные ядерные террористы в Магик-Бич не попали в новостные передачи. Я подозреваю, что никогда и не попадут. Правительство решит, что общественность предпочитает оставаться в неведении о таких тревожных почти случившихся бедах, а политический класс предпочитает держать их в неведении вместо того, чтобы пробуждать в них подозрения в коррупции и некомпетентности на высоких местах.

По «НатГео»[15] в документальном фильме о больших кошках рассказчик информирует нас, что пантеры – это разновидность леопардов, чёрных с чёрными пятнами. Пантера с золотыми глазами смотрит прямо в камеру, обнажает свои клыки и низким грубым голосом говорит: «Спи».

Я осознаю, что бодрствую меньше, чем наполовину в этом смутном сознании, где сны и реальный мир иногда пересекаются. Перед тем как заснуть и разлить пиво, я ставлю почти пустую банку на стол рядом с креслом.

На экране пантера хватает антилопу своими когтями, сбивает жертву с ног и вырывает ей горло. Нарисованная жестокость не шокирует меня так, чтобы проснуться, а вместо этого тяготит меня, утомляет. Поднимая голову, кошка-победитель пялится на меня, кровь и слюна брызжет из её рта, и говорит: «Спи... спи».

Я чувствую слова так же хорошо, как будто слышу их, звуковые волны, идущие от динамиков телевизора, пульсируют через меня, разновидность акустического массажа, который расслабляет мои напряжённые мышцы, успокаивает натянутые нити моих нервов.

Несколько гиен преследуют пантеру, когда она затаскивает антилопу на дерево, чтобы полакомиться ею на ветках повыше, куда всякие голодные конкуренты и львы – которые тоже не лазят – не смогут проследовать.

Гиена, с дикими глазами, противная, обнажает свои неровные зубы перед камерой и шепчет: «Спи». Остальная стая повторяет слово «Спи», и звуковые волны дрожат через меня с наилучшим наркотическим эффектом, как делает голос пантеры на дереве, пока голова антилопы издыхает на повреждённой шее, её неподвижные глаза остеклены самым прекрасным в мире вечным сном.

Я закрываю глаза, и пантера из сна наяву следует за мной в дремоту. Я слышу мягкий, но тяжёлый звук её лап, чувствую, как она извилисто крадётся сквозь мою душу. Всего мгновение я беспокоюсь, но незваный гость урчит, и его урчание успокаивает меня. Сейчас большая кошка залазит на другое дерево, и, несмотря на то, что я не умер, это создание несёт меня с собой, потому что я бессилен сопротивляться. Я не боюсь, потому что она говорит мне, что мне не нужно бояться, и, как и прежде, не только значение слов, но также и звуковые волны, из которых они сформированы, кажется, смягчают, словно маслом, потоки моих воспоминаний.

Это дерево ночи, чёрные ветви тянутся вверх, в беззвёздное небо, и ничего нельзя разглядеть, кроме светящихся глаз пантеры, которые увеличиваются в размерах и в яркости до совиных. Низким грубым голосом она говорит: «Почему я не могу прочитать тебя?» Возможно, это и не сова, и не пантера, потому что теперь я чувствую то, что кажется пальцами, как будто я книга из бесчисленного количества страниц, которые переворачиваются, страниц, которые оказываются пустыми, пальцы скользят по бумаге, как будто ищут выпуклые точки биографии по системе Брайля.

Настроение меняется, разочарование предполагаемого читателя осязаемо, и глаза в темноте неожиданно зелёные, с эллиптическими зрачками. Если это сон, то это также и несколько большее, чем сон.

Хотя сон создаёт себя сам, и сценарий не может быть написан осознанно тем, кто спит, когда я желаю свет, то обладаю силой, чтобы его вызвать. Темнота от спутанных чёрных ветвей начинает отступать, а из мрака начинает вырисовываться форма предполагаемого читателя.

Меня выталкивает из сна, как будто загадочная фигура в кошмаре выбросила меня из него. Я с трудом поднимаюсь на ноги, замечая периферийным зрением движение справа, но когда я поворачиваюсь к нему, то обнаруживаю, что я один.

Позади меня что-то бренчит, как будто опытные руки извлекают арпеджио из арфы, используя только басовые струны. Когда я поворачиваюсь, то не вижу источника звука – и теперь он идёт не оттуда, откуда шёл, а из ниши, в которой находится кровать.

В поисках источника я проследовал в нишу и затем к приоткрытой двери в ванную. За ней лежит тьма.

Из-за изнеможения и эмоционального замешательства я забыл свой пистолет. Он спрятан под передним пассажирским сидением «Мерседеса».

Оружие, когда-то принадлежавшее жене министра в Магик-Бич. Её муж, священник, застрелил её раньше, чем смогла его застрелить она. В их специфической христианской конфессии верующие, очевидно, слишком нетерпеливы, чтобы ждать, пока их проблемы решит молитва.

Я открываю дверь в ванную комнату и включаю свет. Бренчание становится громче, но сейчас доносится за мной.

Обернувшись, я обнаруживаю, что Бу вернулся, но не он вызывает мой основной интерес. Моё внимание притягивает то, что также приковывает к месту и собаку: быстрое просвечивающееся нечто, видимое только благодаря искажениям, которые оно придаёт предметам, как будто пересекает нишу, входит в зону для сидения, кажется, запрыгивает в экран телевизора, не разбивая его вдребезги, и исчезает.

Это присутствие такое быстрое и бесформенное, я почти уверен, что это плод моего воображения, исключая то, что документальный фильм о живой природе в телевизоре покрывается концентрическими кругами, как будто вертикально расположенный экран – это горизонтальная поверхность воды, в которую был брошен камень.

Часто моргая, я размышляю о том, реально ли то, что я вижу, или у меня проблемы со зрением. Феномен постепенно убывает, пока изображение на экране снова не становится чистым и устойчивым.

Это был не призрак. Когда я вижу кого-либо из задержавшихся умерших, это действительно изображение когда-либо жившего человека, и оно двигается не быстрее, чем может уследить глаз.

Умершие не говорят и не издают других звуков. Нет грохота цепей. Нет зловещих шагов. Они не обладают весом, чтобы заставлять скрипеть ступеньки лестницы. И они, определённо, не извлекают арпеджио из басовых струн арфы.

Я смотрю на Бу.

Бу смотрит на меня. Его хвост не шевелится.

Глава 2

Теперь я полностью проснулся.

Сон про дерево и пантеру продолжался менее пяти минут. Я всё ещё страдаю от серьёзного недостатка сна, но я бдителен, как бдителен человек, находящийся в одиночном окопе, когда знает, что враг может нагрянуть в любой момент.

Оставив свет включённым вместо того, чтобы снова сделать домик тёмным, я выхожу, замыкаю дверь и забираю пистолет из-под пассажирского сидения «Мерседеса».

На мне надета толстовка поверх футболки, и я прячу пистолет между ними, заткнув сзади за пояс. Это не лучший способ носить оружие, но кобуры у меня нет. И в прошлом, прибегая к этому методу, я никогда случайно не отстреливал себе кусок зада.

Несмотря на то, что я не люблю пушки и обычно не ношу их с собой, и несмотря на то, что убийство даже худших из людей в целях самозащиты или для защиты невинных вызывает во мне отвращение, я не такой фанатичный противник оружия, иначе был бы уже убит – или смотрел бы, как совершается убийство – поэтому лучше уж использовать его.

Бу материализуется на моей стороне.

Он единственный дух животного, который я когда-либо видел. Невинный, у него определённо нет страха того, с чем он может столкнуться на Другой Стороне. Хотя он бесплотный и не может укусить плохого парня, я верю, что он задерживается здесь, потому что придёт момент, когда он станет Лесси[16] для моего Тимми и спасёт меня от падения в заброшенный колодец или что-то вроде этого.

Печально, что большинство детей в наши дни не знает, кто такая Лесси. Популярная собака, которую они знают лучше всего – Марли[17], которая вряд ли будет спасать детей из колодца или горящего сарая, а вместо этого блеванёт на них и случайно сама начнёт пожар в сарае.

Гнетущее настроение заражает меня с момента, как недавние события в Магик-Бич, кажется, закончились. Странно, но ничто не восстанавливает моё обычное ощущение и не возвращает на твёрдый грунт рассудка, как бросающая в дрожь случайная встреча с чем-то, несомненно, сверхъестественным.

Слабое дыхание ночи заставляет дрожать листья в освещённых ветках деревьев, как будто в предчувствии приближения зла. На земле вокруг меня трепещущие узоры света и тени создают иллюзию, что земля под ногами не твёрдая.

Во всей дуге домиков не горит ни одной лампы ни в одном из окон, за исключением моего домика и Аннамарии, хотя здесь припаркованы пять других автомобилей. Если эти гости мотеля «Уголок Гармонии» спят, возможно, тайный читатель перелистывает страницы их воспоминаний и ищет... Ищет что? Просто узнаёт их?

Читатель – кем бы и чем бы он ни был – хочет чего-то большего, чем просто узнать меня. Так же точно как антилопа в документальном фильме – еда на несколько дней для пантеры, я тоже жертва, возможно, не для съедения, но для какого-нибудь другого использования.

Я смотрю на Бу.

Бу смотрит на меня. Затем он смотрит на освещённые окна Аннамарии.