Помоги проекту - поделись книгой:
Условнорефлекторная терапия.
Другой группой методов, близких к аутогенной тренировке, являются различные формы условно-рефлекторной терапии. Основателем этого психотерапевтического направления был В. М. Бехтерев, впервые предложивший принципы сочетательно-(условно)-рефлекторной терапии, исходя из павловского учения об условных рефлексах.
Вместе с тем В. М. Бехтерев отмечал «механизированный характер» метода и поэтому считал необходимым дополнять его рациональной психотерапией. Известно, что И. П. Павлов отвергал попытки объяснять обучение людей на основе упрощенного использования условнорефлекторной теории и критиковал за это школу бихевиоризма. В то же время ряд западных представителей поведенческой терапии [4] осуществляет механистический перенос теоретических построений И. П. Павлова в психотерапию. Таким, в частности, является так называемый «скиннеровский метод обусловливания», основанный на поощрении и наказании (в качестве последнего применяются достаточно ощутимые удары электрического тока).
Одной из разновидностей условнорефлекторной терапии являются психотерапевтические тренировки, которые, как правило, входят составным элементом в широкий круг врачебных мероприятий при лечении фобий и пограничных состояний. Психотерапевтические приемы при этом направлены на торможение патологических условных связей, их перестройку и обучение желательным, целесообразным формам поведения. В отечественной и зарубежной практике широко используется метод функциональной поэтапной тренировки, заключающийся в постепенной адаптации больного к психотравмирующей ситуации. Так, некоторые психотерапевты при лечении агорафобии (боязнь широких улиц и площадей) вначале заставляют больного проходить очень короткие расстояния в сопровождении врача, а затем постепенно увеличивают маршруты, используя одновременно директивное и суггестивное воздействие.
Обучающий характер и этапность, лежащие в основе функциональной тренировки, ее направленность на повышение активности пациента сближают этот метод с индивидуальными приемами аутогенной терапии.
Таким образом, следует признать, что по своему происхождению, структуре и механизмам действия (схема 1) аутогенная тренировка является синтетическим методом, удачно объединившим в себе положительные стороны ряда психотерапевтических приемов. В результате такого синтеза была создана качественно новая комплексная методика, способствующая активизации больного и направленная на стимуляцию и оптимальное использование резервных возможностей организма и личности в процессе лечения.
Стремление к использованию комплекса лечебных факторов с учетом их взаимоусиления и потенцирования представляет собой общую тенденцию современной медицины. Обзоры мировой литературы, посвященные работам по психотерапии самых различных заболеваний, показывают, что как у нас в стране, так и за рубежом на протяжении последних двух-трех десятилетий методы прямой суггестии или психоанализа все более и более уступают место комплексным психотерапевтическим методикам, среди которых важное место занимают методики тренирующего характера и повышающие способность к саморегуляции психических и физиологических функций.
Глава 2. Обоснование метода и частных приемов аутогенной тренировки
Нейрофизиологические и нейропсихологические механизмы саморегуляции
Физиологические эффекты аутогенной тренировки в целом и механизмы восстановления под ее влиянием нервной регуляции тех или иных конкретных функций весьма сложны и до настоящего времени полностью не изучены. В зарубежных странах, где опыт практического применения аутогенной тренировки имеет уже достаточно длительную историю, эти механизмы часто объясняются с позиций и в терминах бихевиористических и психосоматических концепций, лишь очень отдаленно связанных с физиологией. В связи с этим известный французский автор L. Chertok в 1958 г. писал: «Научное обоснование релаксации еще трудно при сегодняшних знаниях... В дискуссии о взаимоотношении между физиологическим и психологическим релаксация является тем перекрестком, где эти области безнадежно спутаны». Через 20 с лишним лет в монографии «Непознанное в психике человека» он (1982) вновь возвращается к этой теме и, анализируя свой многолетний психотерапевтический опыт гипнолога и психоаналитика, обобщает: «...Я не мог не признать, что многое из того, что происходит у меня на глазах, остается для меня несомненно загадочным. Я вдруг обернулся к реальности. И заметил, что король голый. Наши знания о действительности ничтожны по сравнению с тем, что нам неизвестно» [5]. С некоторыми оговорками можно, в общем, согласиться с этим мнением.
По справедливому замечанию Н. В. Иванова, «трудность правильного построения теории релаксации связана с тем, что это неотделимо от решения общего философского вопроса о соотношении психического и физиологического».
На протяжении истории психотерапии постоянно возникали, отмирали или трансформировались научные теории, расширявшие наши представления о механизмах и основах психотерапевтического воздействия. Естественным и очевидным является положение, что любые новые успехи возможны только на основе творческого переосмысления и обобщения на качественно новом уровне огромной фактологии и научного опыта, существенный вклад в которые внесла отечественная психотерапия. Идеалистические позиции многих зарубежных исследователей в определенной степени тормозят прогресс в области психотерапии, в ряде случаев несовместимы с идеями и достижениями отечественной физиологической школы, основанной на принципах диалектического материализма.
Центральное место в раскрытии физиологических механизмов аутогенной тренировки занимает изучение вопросов саморегуляции исходно непроизвольных функций организма. Согласно технике Шульца, важным условием для овладения методом являются упражнения в расслаблении мышц, т. е. упражнения в целенаправленных двигательных актах, хотя и крайне редко реализуемых в обыденной жизни (в этом их варианте).
И. М. Сеченов впервые обосновал положение о том, что все психические акты принадлежат к рефлекторным и «все сознательные движения, вытекающие из этих актов, движения, называемые обыкновенно произвольными, суть в строгом смысле отраженные» [6]. Произвольное движение, по мнению И. М. Сеченова, отличается от непроизвольного тем, что оно подчиняется воле, сопровождается ощущениями, отражающимися в сознании, а также тем, что оно «есть движение заученное (разрядка наша — В. Л., М. Р.) под влиянием условий, создаваемых жизнью» [7]. Здесь уместно еще раз напомнить, что обучающий (научающий) характер является одним из основных принципов аутогенной тренировки. Обучаемость человека, несмотря на значительное количество работ по этой проблеме в педагогике, как психофизиологическое качество пока очень мало исследована. Многие поразительные ее феномены, в силу их обыденности, не вызывают у нас удивления и ощущения прикосновения к загадочному. Например, речь, являясь произвольной функцией, становится ею лишь на основе длительного упражнения и научения. В этом плане самого пристального внимания заслуживают пока единичные опыты применения аутогенной тренировки у детей (Н. П. Мировская, С. Г. Файнберг, В. А. Сергеев с соавт. — у нас; В. С. Манова-Томова — в Болгарии; P. Arcan — в Румынии), когда обучаемость как системное качество наиболее высока. Возможно, если бы так же систематически и настойчиво, как мы обучаем детей навыкам социальной (интерперсональной) саморегуляции отношений (опроизволиваем их), мы прививали бы им приемы саморегуляции внутренних (интраперсональных) отношений, многие современные данные о статистике психоневрологической патологии не выглядели бы так удручающе.
Учение И. М. Сеченова об отражательной роли мозга было поддержано и развито в трудах И. П. Павлова и созданной им школы. Обоснованные в отечественной науке принципы нервизма и детерминизма, учение об условных рефлексах позволили с физиологических позиций подойти к вопросу о произвольных и непроизвольных реакциях. Многочисленные экспериментальные работы павловской школы показали, что в основе произвольных движений лежат корковый анализ и синтез афферентных сигналов, идущих от внешней среды и от проприорецепторов. По словам И. П. Павлова, «весь механизм волевого движения есть условный, ассоциативный процесс, подчиняющийся всем описанным законам высшей нервной деятельности» [8].
В многочисленных работах И. П. Павлова подчеркивается роль речи и образных представлений в установлении двусторонних связей кинестетических клеток с двигательными, а также клетками корковых отделов анализаторов. Обсуждая вопрос об идеомоторных актах (которые, как мы убедимся позднее, играют огромную роль в методике аутогенной тренировки), И. П. Павлов говорил: «Давно было замечено и научно доказано, что раз вы думаете об определенном движении, т. е. имеете кинестетическое представление, вы его невольно..., этого не замечая, производите» [9]. Идеомоторная тренировка в качестве одного из главных компонентов входит во многие современные модификации аутотренинга.
Связь функционального состояния центральной нервной системы и адаптивного поведения с движениями, тонусом поперечнополосатой и гладкой мускулатуры, имеющих обширное корковое представительство, неоднократно подчеркивалась И. П. Павловым и его учениками. В 1912 — 1913 г., читая лекции в Военно-медицинской академии, И. П. Павлов говорил: «Нормальная мышечная деятельность тонко регулируется раздражениями, идущими от самого двигательного аппарата, а именно: во время движения сухожилия то натягиваются, то ослабляются, сочленовые поверхности соприкасаются... И, так как в этих частях, в сухожилиях, суставах и т. д. оканчиваются центростремительные нервы, которые в каждый момент посылают раздражения в центральную нервную систему, то благодаря этому сигнализируется каждый момент движения и все движение в целом регулируется и направляется» [10]. В этой короткой цитате со всей очевидностью обнаруживаются рефлекторные основы теории обратной связи, а также полученные позднее нейрофизиологические факты саморегуляции мышечного тонуса и функционирования гамма-петли.
Принцип рефлекторной деятельности мозга, обоснованный в работах И. П. Павлова, полностью сохраняет свое значение и по отношению к эмоциональным реакциям. Мышечные компоненты эмоций — мимика, пантомимика, тембр голоса — являются объективными признаками состояния психики. Психологическое обоснование связи мышечной деятельности с эмоциональной сферой берет свое начало еще от исследований W. James и С. Lange. Несмотря на наивность аргументации («эмоция — ощущение телесных изменений»), этими авторами была довольно точно подмечена взаимосвязь эмоциональных ощущений и их внешнего выражения.
Хорошо известно, что мышечное напряжение («застывшая мимика», «нервная дрожь», «стесненное дыхание» и т. д.) является соматическим компонентом страха и других отрицательных эмоций. Психологический опыт подкрепляется физиологическими наблюдениями с одновременной регистрацией вегетативных, биохимических и моторных изменений в ответ на эмоциогенные раздражители. Специальные электрофизиологические исследования, в частности, показали, что отрицательные эмоциональные состояния всегда сопровождаются активацией поперечнополосатой мускулатуры, а расслабление мышц служит внешним выражением положительных эмоций, состояния покоя, уравновешенности. В связи с этим становятся понятными физиологический смысл волевого расслабления мышц, тренировки этого процесса, а также роль самовнушения на фоне состояния релаксации, вызывающего фазовые состояния в коре головного мозга. Словесный сигнал или образ, вызванный словесным сигналом, ведет при повторении в процессе тренировки к образованию условных кортико-висцеральных реакций и реализации желаемых сдвигов, тем самым повышая уровень саморегуляции.
Говоря о том, что только у человека движения становятся истинно произвольными, И. П. Павлов писал: «Непроизвольное можно сделать произвольным, но достигается это теперь при помощи второй сигнальной системы» [11]. «Слово, — указывал он, — благодаря всей предшествующей жизни взрослого человека, связано со всеми внешними и внутренними раздражителями, все их заменяет и потому может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражители» [12]. Роль речи в развитии произвольной регуляции функций была убедительно показана в ряде работ отечественных авторов (Н. А. Бернштейн, К. И. Платонов, П. К. Анохин, Л. С. Выготский, А. Р. Лурия).
Большое значение для понимания механизмов внушения и опроизволивания имеют установленные павловской школой и Н. Е. Введенским так называемые фазовые (переходные) состояния между сном и бодрствованием, отличающиеся различной степенью выраженности и интенсивности процессов торможения функций. Одной из наиболее существенных для психотерапии особенностей фазовых состояний является открывающаяся при этом возможность воздействия на некоторые психические и физиологические функции «в обход сознательного контроля». По И. П. Павлову, сила самовнушения (или внушения) определяется наличием «концентрированного раздражения определенного участка коры, сопровождающегося сильнейшим затормаживанием остальных отделов коры, представляющих, так сказать, коренные интересы всего организма, его целостности, его существования» [13]. При таком состоянии коры больших полушарий могут создаться условия, когда второсигнальные (знаковые) процессы доминируют над реальными ощущениями. «Одним из прямых результатов этого, — писал К. И. Платонов, — является возникновение акта самовнушения».
С трудами И. П. Павлова и Н. Е. Введенского тесно связаны представления о доминанте, выдвинутые А. А. Ухтомским. Под доминантой А. А. Ухтомский понимал «господствующий очаг возбуждения, предопределяющий в значительной степени характер текущих реакций центров в данный момент», считая, что принцип доминанты является «физиологической основой акта внимания и предметного мышления». Исходя из этих представлений, причины многих психопатологических явлений («навязчивости», «галлюцинаций», «предубеждений») А. А. Ухтомский видел в «инертности господствующего возбуждения» («доминанте переживаемого момента»). С точки зрения теории А. А. Ухтомского, всякое индивидуальное психическое содержание есть след от пережитой ранее доминанты. Текущее состояние человека и его активность, по А. А. Ухтомскому, всегда является отражением той или иной доминанты. Устойчивость же самой доминанты зависит от лабильности формирующих ее нервных центров. Чем лабильнее и одновременно устойчивее возбуждение нервных центров, тем благоприятнее условия для образования новых доминант. Следует отметить, что основная сущность аутотренинга состоит именно в целенаправленной тренировке нервных процессов — их лабильности, устойчивости и переключаемости.
Существенное влияние на современные теоретические построения в психологии и медицине оказали идеи известного советского психолога Л. С. Выготского, заложившего основы исторического подхода к изучению психики человека. В основе предложенной им теории лежат две гипотезы — об опосредованном характере психической деятельности и о происхождении внутренних психических процессов из внешних (идея интериоризации). Автор рассматривал процесс формирования внешних психических функций как образование форм речевого общения с последующим их обращением на себя и далее «про себя». Всякая высшая психическая функция необходимо проходит через внешнюю стадию в своем развитии, потому что она является первоначально социальной функцией [14]. Теоретические построения Л. С. Выготского были в последующем подтверждены в работах А. Н. Леонтьева (1977).
В последние годы активно проводятся нейрофизиологические и психофизиологические исследования функции речи, которую нейропсихолог А. Р. Лурия назвал «одним из наиболее существенных средств регуляции человеческого поведения», поднимающего «отдельные непроизвольные реакции до уровня сложных произвольных действий» и осуществляющего «контроль за протеканием высших, сознательных форм человеческой деятельности». А. Р. Лурия, развивая положения И. П. Павлова и Л. С. Выготского, считал, что специфически человеческие формы психической деятельности включают, прежде всего, взаимодействие двух уровней организации нервных процессов: первосигнального и «того, который формировался на основе языка и в основе которого лежала сигнальная регулирующая функция слова». Далее, автор высказывает предположение, что «в различных патологических состояниях изменение нейродинамики, лежащей в основе элементарных и речевых процессов, может быть неодинаковым».
Изложение теоретического обоснования и физиологических механизмов аутогенной тренировки и психотерапии в целом было бы неполным без учета теории функциональных систем, разработанной П. К. Анохиным (1978). Эта теория развивает основные положения физиологического учения И. П. Павлова и вводит качественно новые понятия о специфических механизмах динамической организации активности в целостную систему поведенческого акта.
Первоначально в павловских исследованиях психические и физиологические, условнорефлекторные процессы сопоставлялись, при этом И. П. Павлов считал, что «здесь имеется (в условном рефлексе —
На основании опыта павловской школы и собственных экспериментальных исследований П. К. Анохиным была создана «теория функциональных систем». Его исследования, в частности, показали, что некоторые периферические эффекты в условиях целостного организма не могут быть объяснены на основании причинно-следственных связей каждого из них со стимулом. Одновременно автором было обосновано, что совокупность отдельных эффекторных проявлений или их сочетаний не образует целостного поведенческого акта, а лишь их согласованность в интегративной деятельности мозга определяет суммарное выражение и сам феномен поведенческого акта. Таким образом, в теории П. К. Анохина на смену представлениям о стимуле и реакции выдвигаются положения о целостной организации поведенческого акта и его интеграции из частных механизмов. Далее, П. К. Анохиным и его учениками было показано,
Изучение соматических и вегетативных функций позволило сделать П. К. Анохину заключение, что функции, участвующие в целостной интеграции поведенческого акта, организованы как функциональные системы, образующиеся «из динамически мобилизуемых структур», при этом «компоненты той или иной анатомической принадлежности мобилизуются и вовлекаются в функциональную систему только в меру их содействия получению запрограммированного результата» (П. К. Анохин). Согласно его теории, операциональная архитектоника функциональной системы поведенческого акта включает в себя ряд стадий или составляющих афферентного синтеза. К ним относятся: мотивационные влияния, прошлый опыт, пусковая и обстановочная афферентация, принятие решения, формирование акцептора результатов действия (его цели) и программы действия, выполнение действия, получение результата и сличение его с акцептором действия. С учетом этих данных
Открывающиеся в настоящее время определенные пути количественной оценки некоторых параметров организованности, а следовательно, и саморегуляции системы делают возможной экспериментальную проверку теоретических построений П. К. Анохина. С точки зрения психотерапии, представляет несомненный интерес объединение в теории П. К. Анохина мотивационных установок и целеполагания в единый континуум с физиологическими приспособительными реакциями на основе интегративной деятельности мозга и функционирования всего организма как целого.
Весьма показателен пример взаимообусловливания физиологических и поведенческих реакций, который приводит П. К. Анохин для демонстрации «внешних» и «внутренних» циклов физиологической деятельности организма: «1) обеднение организма и крови водой в результате различных потерь повышает осмотическое давление крови; 2) гипертоническая кровь раздражает определенные центры гипоталамуса и приводит к генерализованному возбуждению подкорковых и корковых структур головного мозга, — эта генерализация возбуждения формирует субъективное ощущение жажды; 3) ощущение жажды толкает человека на ряд поведенческих актов, направленных на разыскание воды; 4) прием воды и поступление ее в кровь восстанавливают константный уровень нормального осмотического давления (7,6 атм), и ощущение жажды исчезает» [18].
Несомненно, что представления о системной организации физиологических, психофизиологических и поведенческих реакций должны найти отражение в решении целого ряда проблем психотерапии и, в частности, в раскрытии и понимании механизмов аутогенной тренировки. Приступающим к изучению этого метода настоятельно рекомендуется прочесть в цитируемой выше книге главы «Саморегуляция физиологических функций» и «Теория функциональной системы как предпосылка к построению физиологической кибернетики».
Осознаваемая и неосознаваемая психическая активность
В последние годы наблюдается усиление внимания ряда исследователей и, в частности, психотерапевтов к проблеме бессознательного. Обычно постановку этой проблемы связывают с именем S. Freud. Однако необходимо отметить, что еще И. М. Сеченов признавал, что, помимо явного (осознанного) ощущения, могут существовать явления, которые он характеризовал как «ощущения в скрытой форме». На реальность проблемы бессознательного указывали И. П. Павлов, С. Л. Рубинштейн. В советский период этому направлению был посвящен целый ряд работ известных отечественных специалистов (Г. В. Гершуни, Д. Н. Узнадзе, Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев, А. Р. Лурия, Ф. В. Бассин, В. Е. Рожнов, В. Н. Мясищев и др.). Как отмечал П. К. Анохин, «за пределами фокуса сознания остается огромный багаж, который можно назвать памятью мозга; этот багаж накапливается в течение всей жизни и оказывается, как показывают некоторые гипнотические опыты, поразительно стойким».
Не останавливаясь подробно на критике психоаналитической концепции бессознательного, отметим лишь, что фрейдизм пытался создать теорию «бессознательного» в полном отрыве от научного физиологического учения о мозговых, в том числе высших психических, функциях. Затронув многие важные проблемы и обнаружив некоторые интересные для клинициста-психопатолога факты, психоаналитическое направление не смогло научно их обосновать или раскрыть их сущность.
В силу в целом реакционной основы психоаналитических теорий советская наука не приняла их [19]
В настоящее время можно считать установленным, что бессознательное более всего связано с так называемой «сферой мотивов» (или «мотивационной сферой»), участвующей в процессах принятия решения. По А. Н. Леонтьеву, «факт существования актуально не сознаваемых мотивов вовсе не выражает собой особого, таящегося в глубинах психики начала. Неосознаваемые мотивы имеют ту же детерминацию, что и всякое психическое отражение: реальное бытие, деятельность человека в объективном мире. Неосознаваемое и сознаваемое не противоречат друг другу; это лишь разные уровни психического отражения...». Автор выделяет три основные особенности проявления бессознательного: 1) возможная неосознаваемость основных мотивов деятельности; 2) возможная неосознаваемость событий, вызывающих эмоциональные сдвиги; 3) необходимость специального анализа переживаний для осознания того, что оставалось неосознаваемым. Последнее положение имеет непосредственное отношение к индивидуальному психиатрическому и психологическому обследованию больного. Оно во всех случаях должно предшествовать психотерапевтическому воздействию, в том числе и в случаях применения методов коллективной психотерапии, одним из видов которой является аутогенная тренировка, проводимая в группах, так как
Обращая существенное внимание на включение прошлого в актуальную историю личности и влияние пережитого на структуру отношений и оценок актуальных событий, психоаналитической школой было выявлено, что эти отношения и оценки проявляются в речи пациентов. Независимо от психоаналитических толкований, в ряде исследований отечественных и зарубежных авторов было показано, что в действительности довольно часто наблюдается расхождение между имевшей место реальностью и отражением последней в представлениях (и, соответственно, в изложении) людей, являвшихся участниками тех или иных событий. Фактически каждое событие индивидуальной или общественной жизни претерпевает трансформацию в сознании человека.
Выслушивание рассказа больного на этапе, предшествующем психотерапевтическому воздействию, показало его высокую эффективность: с одной стороны, уже сам свободный рассказ пациента оказывает заметное позитивное влияние, а с другой, он позволяет выявить особенности личности больного и учесть их при индивидуализации приемов аутогенной тренировки. Врач, применяющий этот метод, должен быть готов и к тому, что с каждой последующей беседой больной будет «вспоминать» все новые и новые подробности своей жизни, которые могли иметь отношение к развитию заболевания, одновременно делая врача своим доверенным лицом, что является одним из важных залогов успешности психотерапии.
В современной отечественной психологии термин «мотивы» применяется для обозначения самых различных явлений и состояний, вызывающих и часто определяющих активность человека. В формировании или непосредственно в роли мотивов могут выступать ведущие потребности и интересы, влечения и эмоции, установки и социально-опосредованные идеалы личности. Без глубокого анализа мотивационной сферы продуктивность психотерапии всегда ограничена.
Наш опыт применения метода самовнушенных сновидений показал, что их содержание чаще всего отражает основные стремления и потребности пациентов. Так, женщины, не состоявшие в браке, желали пережить во сне картины бракосочетания или супружеской жизни (не обязательно сексуально окрашенные); лица с ориентацией на успех и социальные достижения, как правило, реализовали в своих самовнушениях и сновидениях достижение желаемого; длительно болеющие пациенты обращались к сюжетам выздоровления, восстановления активности и т. д. Это позволяет предположить, что
Один из сторонников концепции защитного восприятия С. Eriksen писал: «Основное положение теории защитного восприятия касается способности человеческого организма распознавать присутствие возбуждающих стимулов на бессознательном (не выражаемом словами) уровне. Это бессознательное распознавание необходимо, если защитная реакция, как предполагается, служит для того, чтобы предотвратить распространение возбуждения (беспокойства, тревоги) на более высокие уровни сознания». С точки зрения теории и практики аутогенной тренировки, большое значение имеет вывод N. Dixon о том, что действие подпорогового стимула, в ряде случаев играющего роль императивного внушения, лучше проявляется в состоянии пассивного расслабления пациента. Аналогичные результаты были получены в опытах Н. Fiss и соавт., которые показали, что
По нашему мнению, отделение понятий «Я слышу», «Я вижу» и т. д. от понятия «Я чувствую», которое в равной мере является объективной реальностью для пациента, весьма условно. Эмоциональные ощущения и переживания, часто носящие характер допороговых или интуитивных, при внимательном их изучении и анализе могут содержать огромное количество прагматической информации. Значение психологических и эмоциональных составляющих в генезе преморбидных состояний в последние годы подчеркивалось в работах многих авторов. Известный специалист в области аутотренинга и проблем защитного восприятия Л. П. Гримак и психолог Л. Г. Дикая (1983) отмечают, что в «определенных условиях первичной становится психическая дезадаптация и только потом развивается психофизиологическая дезадаптация, которая в большинстве работ была основным предметом изучения. В связи с этим в вопросах диагностики и управления состоянием человека акцент в значительной степени сдвигается с чисто психофизиологических позиций на психологическую основу». Проблема подсознательного восприятия тесно связана с исследованием и анализом сновидений. В соответствии с гипотезой С. Holl, только незначительная часть дневных впечатлений включается в функциональную систему, отвечающую за генерацию сновидений, а именно только те стимулы или следы дневных впечатлений, которые имеют формальное сходство с эмоционально значимыми для данного человека. Аналогичные явления наблюдались нами при использовании метода аутогенной визуализации представлений в состоянии релаксации. С учетом данных о влиянии релаксации на восприятие подпороговых внешних и внутренних стимулов (к последним относятся и неактуализируемые мысли), а также наблюдаемого в последние годы активного применения аутогенной тренировки в целях стимуляции творчества существенный интерес представляет точка зрения U. Neisser на соотношение аналитического и интуитивного (или вербального и невербального) мышления: «Аналитическое мышление характерно тем, что оно делает определенный шаг в определенное время. Эти шаги ясно очерчены, и обычно мыслящий человек может адекватно изложить свои мысли другому индивиду. Такой вид мышления протекает при относительно полном осознании информации и этапов ее переработки... Для интуитивного мышления не характерна строгая последовательность его этапов. Оно основано, как представляется, на процессах подсознательного восприятия проблемы в целом. Решение задачи в этом случае, которое может быть верным или неверным, сопровождается лишь смутным осознанием (если оно вообще имеет место) процесса принятия решения. Интуицию, творчество, так же как сновидение и подсознательное восприятие, можно рассматривать как «дологическое» мышление, т. е. когда мыслительный процесс не ограничивается рамками возможного, пределами реального, действительными соотношениями места и времени. В этом смысле направленность внимания является сдерживающим фактором познания... Недостаток избирательности внимания в определенной степени компенсируется подсознательным восприятием, так как именно оно подготавливает условия для сознательного выбора».
Приведенные данные позволяют оценить возможности применения аутогенной тренировки для стимуляции способностей и творчества как весьма перспективные. Изложенное также позволяет сделать вывод, что формирование психологических установок («преднастроечная деятельность») является одной из важнейших функций подсознательного восприятия.
Теория установки и ее клинико-психологические аспекты
Понятие «установки» было детально разработано и обосновано в работах Д. Н. Узнадзе (1961, 1966). В настоящее время установка определяется как состояние готовности, предрасположенности субъекта к определенному типу активности в определенной ситуации. Д. Н. Узнадзе и его школой было экспериментально доказано наличие общепсихологической готовности индивида к реализации активированной потребности и установлена закономерность закрепления такой готовности при неоднократном повторении ситуации.
Теория установки в настоящее время широко используется для объяснения многих психологических феноменов, в частности при изучении явлений бессознательного (работы Ф. В. Бассина, В. П. Зинченко, А. С. Прангишвили и др.). В работе «Экспериментальные основы психологии установки» Д. Н. Узнадзе писал: «Если окажется, что существуют какие-то определенные типы активности установки, которые выступают в зависимости от индивидуальных особенностей субъекта этой деятельности, то тогда придется признать, что установка имеет нечто вроде типологически отличающихся форм своего проявления и что, следовательно, перед нами возникает задача специального изучения этих форм». Проведенные нами в последние годы исследования показали, что у различных лиц можно выделить устойчивую тенденцию воспринимать стимулы и реагировать на них тем или иным образом, что с постоянством проявляется в процессе предметной деятельности [Решетников М. М., 1984].
Полученные данные позволили определить три основных типа установки на переработку информации у человека и на основе представлений об уровневой структуре и организации функций определить понятие — тип саморегуляции как индивидуально обусловленный преимущественный способ психофизиологического (адаптивного) реагирования, реализации познавательной, познавательно-преобразующей и коммуникативной активности личности. С точки зрения патологии, особый интерес представляют крайние типы: с преимущественной установкой на продуктивность и с преимущественной установкой на надежность, которые в процессе деятельности, общения и психофизиологического обследования по большинству показателей имеют прямо противоположные характеристики. Так, лица, относящиеся к продуктивному типу, независимо от характера деятельности неосознанно ориентированы преимущественно на продуктивность (в психологическом смысле — на успех), в абсолютном большинстве случаев «пренебрегая» (также не осознавая этого) показателями эффективности и надежности. Лица противоположного типа ориентированы преимущественно на надежность (в психологическом смысле — на избегание неудачи). В зависимости от вида деятельности выявленные типы имеют устойчивые тенденции к определенной профессиональной эффективности. Так, например, при работе в качестве специалистов энергетического профиля лица, относящиеся к продуктивному типу, всегда имеют более высокие показатели качества деятельности; при работе в качестве специалистов сенсорного профиля в условиях монотонии наблюдается обратное соотношение.
Сравнение крайних типов по ряду психофизиологических и социально-психологических критериев, в частности, показало, что продуктивный тип характеризуется достоверно большей авторитарностью в общении, тревожностью и невротизацией, чаще имеет более низкий статус в коллективе и самооценку при более высокой мотивации к достижению успеха в деятельности и внутригрупповом взаимодействии; эти же лица имеют более высокие показатели артериального давления, частоты пульса и обменных процессов в организме, а также отличаются по ряду других показателей.
Полученные при массовых обследованиях здоровых людей данные пока не позволяют сделать заключение о наличии исходно «слабоадаптивного» типа, однако являются прямым показанием к профилактическому применению аутогенной тренировки у данной категории лиц.
Межполушарная асимметрия
До последнего времени изучение психики человека велось преимущественно на «левополушарном» уровне или же на уровне «целостного» мозга. Когда в начале 70-х годов американский нейрохирург Р. Орнстайн впервые по медицинским показаниям [20] произвел рассечение нервных волокон, связывающих левое и правое полушария мозга человека, врачи, нейрофизиологи и нейропсихологи получили уникальную возможность наблюдать за особенностями мышления людей, у которых выявлялось два, действующих одновременно и в известном смысле автономно, механизма психической деятельности.
Первым выводом этих исследований было подтверждение уже существующих в клинической невропатологии представлений о том, что полушария не идентичны. После рассечения мозолистого тела, передней и задней комиссур у пациентов наблюдалась весьма своеобразная картина одновременного функционирования «двух разных сознаний». Информация, поступающая через анализаторные системы в левое полушарие, не передавалась правому и наоборот. «Психическое расщепление» проявлялось не только в мышлении, но и в обучении, запоминании, мотивации и т. д. При этом было выявлено, что левое полушарие связано преимущественно с психической активностью, имеющей сукцессивный, распределенный во времени, характер, основанный на установлении причинно-следственных связей и логических умозаключениях; психической активностью осознаваемой, вербализуемой и, следовательно, коммуницируемой (реализуемой в общении). Активность правого полушария трудно или совсем не поддавалась вербализации и носила не сукцессивный, а симультанный характер («мгновенное схватывание»). Решения, реализуемые на уровне правополушарной психики, не имели в своей основе предшествующего рационального анализа и основывались на чувстве немотивированной уверенности в правильности реализуемой программы действий, часто необъяснимой: как и почему она зародилась. Эти особенности деятельности правой гемисферы, в обыденной жизни обычно характеризуемые как интуитивные, явились основанием для вывода о том, что именно правое полушарие имеет отношение к неосознаваемой психической активности.
Левое полушарие (у правшей) — это семиотическая система, осуществляющая обработку знаковой информации: речи, в том числе и внутренней речи, письма, цифр и т. д. Правое полушарие реализует мышление на уровне чувственных образов: эмоции, которые трудно выразить вербально, яркие бессловесные сны, восприятие музыки и т. п. Характерным чувством, целиком относящимся к правому полушарию, является хорошо знакомое специалистам и особенно часто наблюдаемое у невротизированных и астенизированных больных ощущение «уже виденного», возникающее в совершенно новой для человека обстановке. Таким образом, интегративная деятельность мозга обеспечивается двумя системами: системой чувственного восприятия («правополушарная психика») и системой знакового описания внешнего мира в элементах естественного языка (левое полушарие). Их сочетанной деятельностью, по-видимому, можно объяснить выявляемую в огромном большинстве случаев двойственность человеческого сознания, а именно постоянное присутствие в деятельности и поведении рационального и интуитивного.
Проблема функциональной асимметрии головного мозга в последние годы привлекла особое внимание клиницистов и нейрофизиологов. Это обусловлено тем, что латерализация функций (у правшей, левшей и амбидекстров) оказывает определенное влияние на клинические проявления органических поражений и функциональных нарушений деятельности головного мозга [Ананьев Б. Г., 1963; Бабенкова С. В., 1971; Лурия А.Р., 1973; Двирский А. Е., 1975, 1983; Лобзин В. С, Михайленко А. А., 1980; Брагин Н. Н., Доброхотова Т. А., 1981]. Ряд исследователей указывает на гораздо большую частоту леворукости среди лиц со снижением интеллекта, больных эпилепсией, страдающих заиканием, косоглазием и некоторыми другими заболеваниями (В. А. Гиляровский, М. Кларк, В. Пенфилд, Л. Робертс). Имеются сообщения о том, что шизофрения у леворуких встречается гораздо чаще, при этом заболевание начинается раньше (в 20 — 24 года) и в 57% случаев имеет непрерывнотекущую форму (у праворуких — 43 %) с преобладанием параноидной симптоматики и галлюцинаций различных модальностей [Кауфман Д. А., 1976, 1979; Двирский А. Е., 1976, 1983, и др.]. Наши расчеты, проведенные с учетом данных из различных источников, показали, что относительное количество леворуких среди психоневрологических больных (7,5 — 8%) существенно превышает данные о распространенности леворукости в популяции: по А. Р. Лурия — 4,8%; по Б. В. Огневу —3%; по А. Е. Двирскому — 5% среди мужчин и 3% среди женщин; по Г. Брабин — 5%. Следует отметить, что приведенные данные не учитывают амбидекстров. В то же время они позволяют сделать вывод, что леворукость как внешнее проявление выраженной межполушарной асимметрии, по-видимому, можно рассматривать как врожденно искаженный и закрепленный в процессе онтогенеза вариант функциональных нарушений интегративной деятельности мозга, характеризующийся повышенной билатеральностью в ущерб филогенетически и структурно обусловленной межполушарной специализации.
Многие авторы отмечают другие субклинические формы функциональных расстройств, гораздо чаще встречающиеся у леворуких: затруднения в социальной адаптации, нервно-эмоциональная неустойчивость, интравертированность, некомфортность, конфликтность и склонность к делинквентному поведению, психопатоподобные тенденции и акцентуации личности [Симерницкая Э. Г., 1978; Ольшанский Д. В., 1980]. К сожалению, в большинстве случаев эти данные основаны лишь на предварительном разделении обследованных на праворуких и леворуких с помощью широко известных проб на определение «ведущего пальца», «ведущей руки» и «ведущего глаза». Проведенные нами исследования показали, что при повторном определении с интервалом в 3 мес указанные признаки в 30% случаев варьируют у одних и тех же испытуемых, а соотношение показателей скорости реагирования правой и левой рукой на стандартные стимулы при массовых обследованиях дает нормальное распределение (с равной представленностью крайних феноменов). Эти данные, с одной стороны, позволяют предположить существование определенной парциальной флюктуации признаков праворукости — леворукости, а, с другой, по-видимому, могут быть свидетельством более значительной роли социального фактора в формировании праворукости. Бесспорно, эти данные нуждаются в дополнительных исследованиях. Впрочем, здесь не лишне упомянуть об известных случаях леворукости у выдающихся представителей науки и искусства (В. И. Даль, И. П. Павлов, Леонардо да Винчи, Микельанджело, Ч. Чаплин и др.). В заключение данного раздела следует отметить, что освоение аутогенной тренировки у леворуких, как правило, проходит значительно труднее; эффективность метода у них обычно ниже, а отсев из группы гетеротренинга в процессе обучающего курса больше.
Учение об общем адаптационном синдроме
Еще будучи студентом немецкого университета в Праге в 1925 г., Ганс Селье заинтересовался неспецифическими реакциями организма, которые были «налицо» при многих заболеваниях и, следовательно, как пишет сам автор учения об общем адаптационном синдроме, «бесполезными» для врачей. Г. Селье просто «поразило, что так мало признаков действительно характерно для какой-то определенной болезни, в то время как большинство признаков являются общими для многих, не связанных между собой заболеваний или вообще для всех болезней» [Селье Г., 1972].
Эти наблюдения привели молодого исследователя к исключительно глубоким выводам о том, что в процессе лечения необходимо применять средства, направленные не только против той или иной конкретной болезни, но лечить и тот общий синдром, который Селье назвал «просто болезнь». Специализируясь в последующем как биохимик и эндокринолог, проводя в 1935 г. опыты на животных, Г. Селье обратил внимание, что на воздействие различных химических и физических раздражителей организм реагирует рядом неспецифических признаков. Среди этих признаков наиболее постоянными были: «1) значительное увеличение коркового слоя надпочечников (с исчезновением секреторных гранул из корковых клеток); 2) острая инволюция тимико-лимфатического аппарата и 3) кровоточащие язвы желудка и двенадцатиперстной кишки». Эти изменения и составили первооснову «общего адаптационного синдрома» [Селье Г., 1936]. Тогда же впервые был употреблен ныне столь популярный термин «стресс», как пишет Г. Селье (1972), «для обозначения состояния неспецифического напряжения в живом организме, проявляющегося в реальных морфологических изменениях в различных органах, особенно в эндокринных железах, контролируемых гипофизом».
Интенсивные исследования и развитие учения о стрессе в последующие десятилетия показали, что феноменология стресса оказывается гораздо более сложной и далеко выходит за рамки триады Селье.
Понятие «стресс» в медицинской литературе со временем стало настолько же неопределенным и растяжимым, как и старое понятие «грех». Каждый вкладывает в эти слова свое собственное толкование [Лобзин В. С, Михайленко А. А., Панов А. Г., 1979]. Очевидно, что и в области психотерапии это понятие требует расшифровки. В настоящее время, по-видимому, можно констатировать, что, несмотря на различия во взглядах на сущность стресса и даже частично отличающиеся экспериментальные результаты, в целом разработанная Селье концепция общего адаптационного синдрома качественно расширилась: направление исследований, первоначально ориентированное преимущественно в сторону физиологии и эндокринологии, было дополнено познавательно-психологическими и активационно-энергетическими концепциями; само понятие адаптации стало более дифференцированным; были определены нейроэндокринные связи, установлена роль лимбической системы и ретикулярной формации в развитии стрессовых реакций; обосновано значение центральной нервной системы, кортикальных и субкортикальных структур, а также связь эмоциональных и нейроэндокринных эффектов, вызываемых стрессом [Судаков К. В., 1976; Космолинский Ф. П., 1976; Зараковский Г. М., Медведев В. И., 1977, 1979; Китаев-Смык Л. А., 1978, 1983; Бехтерева Н. П., 1980; Симонов П. В., 1981].
В большинстве современных исследований выделяются стресс-фактор и стрессовая реакция. Под стрессорами обычно понимаются различные внешние (и реже — внутренние) факторы, вызывающие повышенное напряжение или перенапряжение функций человека на физиологическом или нервно-эмоциональном уровне. Это напряжение обычно и обозначается как стрессовая реакция, так как возникающие в организме изменения носят обратимый характер и нарушенное психофизиологическое равновесие после прекращения воздействия стресс-фактора или по мере адаптации к нему может снова восстановиться. Однако это зависит от качества, интенсивности, длительности стресса и степени возникающих при этом изменений. Если психофизиологические резервы организма не обеспечивают эффективной адаптации, то возникают дистрессовые состояния, которые в отличие от стрессовой реакции являются уже патологическими.
Не анализируя подробно различные теоретические и экспериментальные аспекты изучения стресса, следует сделать следующее заключение.
Известно, что характер и величина эмоциональной реакции всегда зависят от предшествующего (существующего в момент воздействия) эмоционального фона.
Комбинации различных раздражений, обусловливающих стрессовое воздействие, часто имеют аверсивную природу и могут вызывать одновременно как возбуждение (одних), так и торможение (других) функциональных систем организма. В то же время, как показали исследования К. В. Судакова и П. В. Симонова, возникающие при стрессе отрицательные эмоции (страх, тревога, депрессия) связаны с иной нейрофизиологической представленностью, нежели положительные эмоциональные состояния. Учитывая, что невозможно одновременно испытывать две противоположные эмоции, следует сделать заключение о существовании между ними конкурентных отношений, которые могут активно и целенаправленно усиливаться с помощью приемов аутогенной тренировки.
Особенности психосоциальных и эмоциональных стресс-факторов заключаются, прежде всего, в их тенденции к хронификации и самоусилению. Их пороговые значения не поддаются точному измерению, а использование субъективных шкал выявляет весьма широкие вариации. Одновременно психические стресс-факторы являются в значительно меньшей степени предотвратимыми, чем, например, физические, и могут, составляя содержание интрапсихической сферы, действовать даже при объективном отсутствии раздражителя.
Понятие «эмоциональный стресс» в значительной степени связано с балансом или дисбалансом между возникающими факторами риска и возможностями системы психологической защиты.
Одни авторы называют стрессом любые изменения. Другие считают, что никакого стресса не существует, а есть адаптивные реакции, и даже болезнь рассматривают как «стереотипные приспособительные реакции» (И. В. Давыдовский). В связи с этим уместно вспомнить Гете, который писал: «Существует мнение, что между крайними точками зрения лежит истина. Никоим образом! Между ними лежит проблема».
Феномен психологической защиты
Несмотря на огромный перечень и объем работ, посвященных стрессу, эмоциям и эмоциональным переживаниям, по-видимому, следует признать, что вопросы объективной (и даже субъективной) динамики этих переживаний, их изменения во времени и трансформации в сознании индивидуума до настоящего времени практически не исследованы. Эта динамика и ее механизмы не только чрезвычайно трудно поддаются объективному исследованию, но даже при попытке их целенаправленной интроспекции «ускользают» от сознания. Тонко подмеченной L. Chertok особенностью динамики любой эмоциональной реакции является то, что «ускользающими от сознания оказываются при этом не изменения самих переживаний, а порядок, принудительность этих изменений, как бы заранее запрограммированная последовательность и направленность этих сдвигов» (1982). Понятие «психологическая защита», введенное представителями психоаналитического направления, трактуется ими как способность предотвращения грозных клинических последствий конфликта сознания и «бессознательного», осуществляемая посредством «вытеснения», «сублимации», «рационализации», «проекции» и т. п. Однако эти объяснения больше ставят вопросов, чем разрешают.
В ранней концептуальной схеме S. Freud (сознательное — предсознательное — бессознательное) психологическая защита выступает как средство разрешения конфликта между сознанием и бессознательным. По Фрейду, защитные механизмы врожденны, запускаются в экстремальных ситуациях и выполняют функцию «снятия» внутреннего конфликта. Дочь 3. Фрейда, Анна Фрейд, внесла существенные коррективы в эту первоначальную концепцию: в ее интерпретации психологическая защита становится уже не врожденным, а приобретаемым в процессе индивидуального развития структурным компонентом психики; акцентируется направленность психологической защиты, прежде всего, на социогенные конфликты; механизмы и варианты психологической защиты рассматриваются как продукты развития и научения; набор защитных механизмов, в отличие от стереотипных схем S. Freud («Оно» — «Я» — «Сверх-Я»), определяется как глубоко индивидуальная характеристика личности, обусловливающая общий уровень адаптированности.
Важность феномена психологической защиты как одного из существенных компонентов психической деятельности человека в последние годы подчеркивалась в работах Ф. В. Бассина (1968), А. П. Слободяника (1978), В. Е. Рожнова (1979), при этом авторами указывалось на частую несостоятельность психоаналитических концепций. Изучение различных форм и механизмов субклинического реагирования на психическую травму привлекает особое внимание современных исследователей, так как усиление этих механизмов,
Некоторые авторы отмечают, что «...начало самых разных патологических процессов бывает связано с предварительным распадом «психологической защиты», как бы открывающим дорогу более грубым, структурно и функционально, физиологическим и биохимическим факторам патогенеза», вплоть до «...процессов грубо органической модальности, в частности инсульта» [Бассин Ф. В., Рожнов В. Е., Рожнова М. А., 1979]. В этой связи усиление и тренировка механизмов психологической защиты составляют одну из наиболее актуальных задач профилактической и клинической психотерапии.
Отличительной особенностью практически всех установленных форм психологической защиты является их неосознаваемость. Не осознается потребность, как отмечает L. Chertok (1982), «в срочном снижении» после полученной психической травмы «значимости психотравмирующего фактора». Так же точно не осознается снижение уровня притязаний, возникающее вслед за сужением возможностей для его реализации. К специфическим проявлениям феномена психологической защиты можно отнести в разной степени, но всегда имеющую место проекцию вины во вне, даже в случаях, когда причиной аффективных переживаний является сам пострадавший; «отчуждение» переживаний, выражающееся в потребности рассказа о них другому лицу или реализуемое посредством художественного творчества (поэзия, живопись, сценическое искусство и т. п.); неосознаваемая смена установок и мотиваций, при которой противоречия, являвшиеся следствием первоначальных стремлений, устраняются (в качестве простых примеров могут служить такие самооправдания, как, например: «Опоздал в кино, ну и ладно, зато сумею лучше подготовиться к зачету»); способность к самопоощрению и самопрощению; забывание и некоторые другие.
Говоря о забывании как форме проявления психологической защиты, следует отметить, что это одна из наименее изученных психических функций. Несмотря на огромное количество литературы, посвященной оперативной, долговременной, ассоциативной, вербальной, образной, эмоциональной и т. п. памяти, мы по-прежнему практически ничего не знаем о забывании. Существует масса психологических способов и психофармакологических препаратов для стимуляции памяти. И в то же время современная психотерапия располагает очень скудным набором методов, позволяющих целенаправленно влиять на забывание, которое даже в последних монографиях не включается в определение функциональной системы памяти, характеризуемой авторами лишь как «процесс... запечатления, хранения и извлечения поступающей информации» или как «свойство живой системы хранить след от воспринятого раздражения» [23].
В настоящее время абсолютно точно установленным является лишь факт, что эмоционально окрашенные, особенно отрицательные, впечатления и аффекты чрезвычайно плохо забываются, надолго «застревают» в сознании, тем самым часто причиняя невыносимые страдания пациентам. В то же время следует отметить, что забывание как один из компонентов психологической защиты тесно связано и может целенаправленно стимулироваться посредством ауто- и гетеровоздействия на другие компоненты (отчуждение, проекция вины, самопрощение и т. д.). Более подробно эти вопросы будут изложены в разделе «Аутогенная терапия памяти».
К препатологическим изменениям в функциональной системе психологической защиты, кроме уже рассмотренных расстройств процесса забывания, следует отнести неадекватное преувеличение роли и значения психотравмирующих факторов, склонность к самобичеванию, конфликтность, эмоциональный аутизм, эмоциональную гиперреактивность, а также понижение лабильности («бескомпромиссность») доминирующих установок, особенно в случае одновременного присутствия некорригируемого с учетом объективной реальности уровня притязаний. Нередко следствием хронических нарушений в системе психологической защиты являются выраженные социопатические или невротические изменения характера, формируется «защитный стиль жизни» [Соколова Е. Т., 1980]. Человек становится холодным, жестоким, циничным.
Одной из форм психологической защиты, реализуемой на поведенческом уровне, являются феномены «избегания» (некоторых тем, имеющих эмоционально-личностное значение; ситуаций, книг, фильмов и т. п.) и «ухода» (из семьи, профессиональной или возрастной группы). Житейское понятие «избегать трудностей» часто обусловлено не столько стремлением к «легкой жизни», сколько неспособностью к адекватной психологической адаптации к изменяющимся условиям общения, обитания или деятельности. Многие феномены психологической защиты проявляются в рамках высшей формы социальной регуляции — нравственной регуляции, реализуемой либо в виде молчаливого осуждения или одобрения, либо в виде активной защиты.
Таким образом, психологическая защита может реализоваться на трех уровнях: физиологическом (преднастроечные реакции в анализаторных системах при воздействии эмоционально значимых стимулов); психологическом (феномен «срочного снижения значимости психической травмы» и др.); социальном (поведенческий уровень).
В ряде исследований было показано, что способность к «защитной» психической деятельности или, как пишет В. Е. Рожнов (1979), способность к «защитной трансформации психологических установок» является весьма индивидуальной [Рожнов В. Е., Бурно М. Е., 1976; Бассин Ф. В., Рожнов В. Е., Рожнова М. А., 1979]. Если у одних людей психическая (защитная) переработка старых и формирование новых психологических установок начинается сразу же при встрече с малейшим препятствием, минимальной психотравмой, то другие часто оказываются неспособными к адекватной психологической защите даже в тех случаях, когда адаптивная смена установок является необходимой для предотвращения «грозной клинической перспективы». Конечно же можно, как это предлагают В. Е. Рожнов и М. Е. Бурно (1976), использовать гипноз как способ восстановления психологической защиты. Однако разница между тем, что дают в этих случаях гипноз и аутогенная тренировка, аналогична различиям между эффектом антибактериальной терапии при конкретной инфекционной патологии и профилактическим формированием иммунитета к группе патогенных возбудителей.
Человек — существо глубоко социальное, и желание жить в мире с окружающим его миром составляет неотторжимое качество нормально функционирующей психики. В неменьшей степени человек испытывает потребность жить в мире и согласии с самим собой, сохранять и постоянно поддерживать «гомеостатическое состояние психики» как основу нормальной жизнедеятельности и оптимальной социальной адаптации. Именно этой цели служит нейропсихологический феномен психологической защиты.
В отечественной психологии и психотерапии понятие «психологическая защита» очень часто связывается с понятием «психическая травма». Однако последнюю неправильно характеризовать лишь как внешний «повреждающий» фактор. Наши видные психологи и психотерапевты В. Н. Мясищев, Ф. В. Бассин, В. Е. Рожнов и др. неоднократно подчеркивали, что степень патогенного действия психотравмы зависит от внутреннего отношения личности к вызвавшей ее причине. В связи с этим мы предпочитаем пользоваться понятием «психическая рана», которая, как показывает клинический опыт, имеет многие черты, сходные с соматическим раневым процессом и может осложняться, метафорически говоря, «инфицироваться», заживать «первичным» или «вторичным» натяжением, в последнем случае часто образуя «деформирующие» личность рубцы. Существует, по нашему мнению, крайне ошибочное предположение, что каждый человек, именуемый в этом случае «сильной личностью», должен быть способен к самостоятельному преодолению любой кризисной ситуации. Увы, это далеко не так, и, по-видимому, продолжая уже использованный ряд аналогий, можно в отдельных случаях говорить о психической травме, несовместимой с жизнью, развивающейся как остро, так и при суммации длительно воздействующих отрицательных психосоциальных стимулов. Характерно, что последний вариант «психической раны» развивается, как правило, именно у «сильных личностей», приобретая характер психических или психосоматических кризов (инфаркт, инсульт и т. д.). Еще W. Osier отмечал, что «типичный коронарный пациент является не чувствительным невротиком», а «крепким, энергичным умственно и физически, резким и честолюбивым человеком, показателем энергии которого является стремление всегда на полной скорости вперед». Это еще раз подчеркивает необходимость самого широкого внедрения профилактических методов индивидуальной психогигиены, психотерапии и психокоррекции у здоровых людей и дальнейшего развития системы социально-психологической помощи населению, примером которой является телефонная «служба доверия».
Как справедливо отмечает Р. А. Зачепицкий (1980), выдвинутые психоанализом приемы психологической защиты, такие как вытеснение из области сознания неприемлемых для личности тягостных представлений, рационализация, проекция и др., представляют собой пассивную форму защиты путем ухода от реальной действительности. Она приобретает порой патологические формы. Автор напоминает, что пассивная позиция пациента приводит нередко к фиксации его в роли больного. Но существуют и активные формы защиты — борьба организма и личности, направленная на предотвращение болезни или ее преодоление. Пониманию большого значения такой активности способствовали во многом исследования Н. А. Бернштейна, П. К. Анохина, П. В. Симонова и др., заложивших основы физиологии активности. В. С. Ротенберг и В. А. Аршавский (1979) на основании экспериментальных исследований и клинических наблюдений показали позитивную роль активности организма в предупреждении и купировании ряда патологических состояний, а также отрицательное действие пассивности как неспецифической предпосылки развития разнообразной патологии у животных и человека. С этими выводами перекликаются и работы американского исследователя W. Green, предложившего понятие «coping», означающее способность сохранять психологическую и физиологическую устойчивость вопреки отрицательным эмоциям. Все эти данные подкрепляют значение выдвинутого М. М. Кабановым (1978) принципа активного соучастия больного в процессе лечебно-восстановительной работы как важной предпосылки его успешной реабилитации.
Нейрофизиологические эффекты тренированной мышечной релаксации
В современных работах, обосновывая нейрофизиологические эффекты релаксации, большинство авторов опираются на учение И. П. Павлова и вскрытые им механизмы словесного воздействия на физиологические функции.
Тренированная мышечная релаксация, которая является не только пусковым механизмом, но и базисным элементом во всей системе аутогенной тренировки [Лобзин В. С, 1975], сопровождается ослаблением тонуса поперечнополосатой и гладкой мускулатуры и снижением эмоциональной напряженности. Во время релаксации даже без целенаправленного воздействия наступает некоторое снижение артериального давления; на 6 —8 ударов в минуту замедляется частота сердечных сокращений, которая является одним из наиболее информативных показателей функционального состояния сердечно-сосудистой системы и нервно-вегетативной регуляции [Загрядский В. П., Сулимо-Самуйлло З. К., 1976]; дыхание становится более редким и поверхностным. При длительном применении метода с помощью специальных упражнений постепенно приобретаются навыки целенаправленного (волевого) управления деятельностью сердца. А. М. Свядощ (1982) описывает опыты, при которых один из его сотрудников, занимающийся аутогенной тренировкой, научился путем самовнушения на фоне релаксации произвольно ускорять частоту сердечных сокращений с 68 до 144 в минуту и по желанию замедлять ее до 46 в минуту. На ЭКГ, по данным P. Polzien, в состоянии релаксации у здоровых людей наблюдается снижение или повышение зубца ST и увеличение зубца Т.
Под влиянием релаксации существенно повышается самовнушаемость, что было убедительно показано в опытах А. М. Свядоща и А. С. Ромена. Если у людей, никогда не применявших аутогенную тренировку, объективная реализация самовнушения тепла в правой руке наступает лишь в 3 % случаев, то уже через 3 нед систематических занятий в группе аутотренинга произвольное повышение температуры кисти на 0,9 —4 °С становится доступным для 80 %. В этих же опытах была показана возможность произвольного понижения локальной температуры тела на 0,5 —2 °С. Аналогичные результаты были получены в свое время I. Schultz. Позднее P. Polzien было показано, что при достижении состояния релаксации одновременно с изменениями на ЭЭГ происходит снижение ректальной температуры на 0,8 °С (рис. 1). Этот симптом использовался автором для контроля эффективности занятий и позволил ему сделать заключение, что «пациенты с глубокими неврозами не могут добиться состояния переключения даже после многих месяцев тренировки». Н. Kleinsorge и G. Klumbies на Германском конгрессе терапевтов в Висбадене демонстрировали пациентов, которые произвольно вызывали повышение кожной температуры на 5 —7°С. Специфические изменения температуры кожи и кожно-гальванической реакции в процессе выполнения аутогенных упражнений позволили рекомендовать эти показатели в качестве объективного контроля эффективности усвоения аутогенных упражнений (рис. 2).
Наши наблюдения показали, что под влиянием релаксации снижается перистальтическая активность желудочно-кишечного тракта, что одновременно способствует редукции болевых ощущений. При сочетании релаксации с внушением тепла в области желудка японские авторы Y. Ikemi, S. Nakagawa, M. Kimura наблюдали повышение температуры кожи живота на 2°С, увеличение кровотока в стенке желудка и усиление его моторики. Y. Ischida в опытах с выполнением аутогенных упражнений в процессе зондирования желудка было установлено, что при аутогенном расслаблении снижается кислотность желудочного сока (рис. 3).
Электрографические исследования изменений, наступающих под влиянием мышечной релаксации, показали нормализующее влияние расслабления мышц на моторную функцию желудка. Аналогичные сведения о терапевтическом действии релаксации при дискинезиях желудка, по данным электрогастрографии (рис. 4), приводят А. Г. Панов и соавт. Генерализация эффекта релаксации с поперечнополосатой мускулатуры на гладкие мышцы объясняет многие другие позитивные сдвиги, наблюдаемые в клинических условиях при спазме гортани, пищевода, мочевыводящих путей, спастических колитах, а также изменениях в коронарной сосудистой системе. В упомянутом опыте одного из сотрудников А. М. Свядоща при вызывании яркого образного представления спазма сосудов сердца («коронарные сосуды сжались, участок сердца побелел») тут же на фоне полного здоровья впервые в жизни развился приступ стенокардии, который был самостоятельно купирован представлением тепла в области сердца и в дальнейшем больше не повторялся.
Наши собственные наблюдения за лицами со склонностью к артериальной гипертензии показали, что под влиянием аутогенной тренировки в первую очередь снижается или нормализуется систолическое давление (рис. 5). Нормализация (повышение) систолического давления отмечалась также и у лиц со склонностью к артериальной гипотонии. Разнонаправленность отмеченных эффектов позволяет сделать вывод, что в их основе лежит воздействие на баланс симпато-парасимпатических механизмов регуляции сосудистого тонуса, реализуемое на уровне корковых центров автономной нервной системы.
Наши исследования электроэнцефалографических изменений у больных неврозами во время сеансов аутогенной тренировки показали, что по сравнению с фоновыми данными в первой фазе сеанса аутотренинга (релаксация) наблюдается замедление альфа-ритма и появление медленных тетаволн, преимущественно в передних отделах головного мозга (лобные, лобно-теменные и височные отведения). Во второй фазе, при переходе к активному самовнушению, медленных волн становится меньше, и основной фон составляет хорошо выраженный альфа-ритм (индекс альфа-ритма увеличивается). Такая фазность биоэлектрической активности прослеживалась у 75 % больных. Это позволило заключить, что первая фаза аутогенной тренировки проявляется снижением корковой активности и характеризуется преобладанием тормозных процессов в коре больших полушарий. Во второй фазе регистрируемые на ЭЭГ процессы свидетельствуют о концентрации внимания, состоянии бодрствования и активной корковой деятельности (чего не наблюдается при гипнотическом внушении). Нейропсихологические корреляты отмеченных явлений выражались в двух совершенно четко разграничиваемых больными состояниях. Вначале, во время мышечного расслабления, появляется ощущение тяжести во всем теле, которое затем сменяется чувством легкости, «невесомости», «парения в воздухе».
Проведенные А. И. Скрыпниковым (1982) на высоком методическом и техническом уровне исследования ЭЭГ-коррелятов различных фаз аутогенного состояния у здоровых людей показали, что в первую фазу, по сравнению с исходным уровнем, повышается активность бета-ритма, которая достигает наибольшей выраженности к 8 —14-й минуте, увеличиваясь на 100—140% по отношению к фону. Увеличение энергии альфа-ритма начинается примерно на 8-й минуте сеанса аутогенной тренировки и достигает максимума (150%) к 16-й минуте. Энергия медленной составляющей ЭЭГ (дельта- и тета-ритмы) в процессе сеанса снижается и после завершения аутотренинга составляет соответственно 37 и 86% от фонового уровня. Это позволило автору сделать заключение, что уже при выполнении релаксирующих упражнений достигается активирующее воздействие на ЦНС, усиливающееся при аутогенной стимуляции к концу сеанса.
Сходные данные были получены и в ряде других исследований. К. Шипошем (1980) было показано, что в процессе аутогенной тренировки выявляется тенденция к синхронизации ритмов в области доминантного полушария и относительная активация субдоминантного полушария, что не наблюдается во время дремоты или естественного сна. Эти данные еще раз указывают на качественные отличия аутогенного состояния от других фазовых состояний (сон, гипноз).
Релаксация оказывает нормализующее влияние на основной обмен и насыщение крови кислородом [Решетников М. М., 1981], обмен йода и холестерина (рис. 6). Содержание кортизона в сыворотке крови в состоянии релаксации несколько снижается [Рожнов B. Е., 1979]. Плетизмографические исследования показали, что в состоянии релаксации при вызывании ощущений тепла объем циркулирующей крови увеличивается [Sapir M. et al., 1975], объективно констатируются изменения лейкоцитарной формулы и содержания сахара в крови. Результаты исследований C. Drunkenmolle, M. Bartusch, которые приводит G. Klumbies (1983), показали, что во время «тепловых упражнений» наблюдаются уменьшение общего периферического сопротивления сосудистого русла и усиление кровообращения в правой руке в среднем у 62% пациентов (методом веноплетизмографии). Н. Prill, применявший аутогенную тренировку в гинекологической практике, отмечает нормализацию овариальных функций при дисменорее и вторичной аменорее. Под влиянием аутогенной тренировки снижается и уровень холестерина (рис. 7). Многочисленные физиологические эффекты релаксации, усиливающиеся при целенаправленном самовнушении, определяют широкий спектр показаний к применению метода в клинической практике.
Поделиться книгой: