Под кодовым названием "Эдельвейс"

— Не волнуйтесь, Тамара Сергеевна разрешила везти вас. Без обеда тоже не останетесь. Это я беру на себя. Шашлык по — карски не гарантирую, но «второй фронт» имеется.

— Убедительно! — согласился Костя. — Уговорили…

…В приемной генерала Анзор произнес только одно слово, которое прозвучало здесь как пароль:

— Хартлинг!

Но на капитана Калину оно произвело неожиданное действие. Он весь напрягся, лицо его застыло в настороженном ожидании, рука крепче сжала палку.

Дежурный лейтенант не мешкая деловито снял трубку с телефона без цифрового кода и тоже коротко доложил:

— Товарищ генерал — майор, Хартлинг здесь. — Положил трубку и, показав на высокие массивные двери, пригласил капитана Калину: — Заходите! — И к Анзору: — А вам, товарищ майор, приказано ждать у себя.

Калина поставил под вешалку палку и вошел, ступая четко, по — военному.

— Товарищ генерал — майор, — начал было рапортовать, как и положено по уставу, — капитан Калина…

— Дорогой Костя, наконец‑то я тебя вижу! — взволнованно прервал его пожилой человек, стремительно поднявшийся ему навстречу из‑за стола.

Был он подвижен и легок не по годам и не по сложению. Время давно старательно выбелило его виски, пронизало седыми прядями когда‑то черные волосы, избороздило широкий лоб и лицо резкими морщинами от мыслей и постоянного напряжения. Несмотря на его высокое звание, ничего показного не было в нем — ни поднятого подбородка, ни командного голоса, нит надменного взгляда. Капитан Калина был удивлен совершенно ненаигранным, по — домашнему близким и сердечным обращением, которое прозвучало в этом кабинете совершенно неестественно и даже недопустимо: «Дорогой Костя…» А генерал с придирчивым вниманием разглядывал его, нисколько не скрывая своего волнения, разглядывал со всех сторон, как давно отсутствовавшего сына, он даже не удержался и потрогал его бывалую в переделках гимнастерку.

— Старая — выцвела.

— Выстиранная, — бесцветным, непослушным голосом уточнил Калина.

Генерал замер на миг, внимательно взглянул ему в глаза, потом направился к столу и поднял телефонную трубку. Набрал номер и заговорил, с дружелюбным укором поглядывая на капитана:

— Нонна?.. Да, это я… Ты знаешь, кто сейчас у меня? Представь — Костя, сын Хартлинга!.. Да он, точно он… Что? К нам в гости? Нет, пока что исключается… Он и меня, генерала Роговцева, не соизволил узнать, где же ему узнать генеральскую жену? Я уж и не знаю, как к нему обращаться, не иначе как «товарищ капитан». Костя, как мы его привыкли называть, ныне такое обращение гордо игнорирует… Какой из себя? Орел, настоящий орел! Только худющий и немного пощипанный… Но ты бы его узнала — вылитый отец… Ну как я могу его к нам приглашать, если он даже меня не желает узнавать? Что же мне, разводить салонные церемонии, знакомя вас? Да и вообще, разве насупленный капитан пара такому вот удалому генералу?..

Смутное воспоминание детских лет вдруг всплыло из глубин памяти. Когда‑то, давным — давно, это полное лицо было худощавым, седые волосы буйно поблескивали шелковой чернотой. Кажется, это он легко взбегал с малышом Костиком на плечах без передышки на пятый этаж, в их московскую квартиру. Не он ли когда-то принес Костику незабываемую радость — первый в его жизни футбольный мяч, а вместе с ним — первое мальчишеское горе? Они начали азартно футболить в квартире, пока не зазвенело стекло в окне, а мяч не вылетел на шумную улицу. Пока мчались с пятого этажа вниз, прекрасного, замечательного, лучшего во всем мире мяча и след простыл…

— Ого! Кажется, узнал наконец‑то, — сказал в трубку генерал Роговцев. — Нонна, кончаем разговор, а то наш любимый Костя снова, будто нерушимая скала, закаменеет… — И к Косте: — Узнал?

— Узнал, товарищ генерал — майор! — заулыбался Константин.

— Ты садись, — предложил Роговцев, — Вот не знаю, когда ты в последний раз видел отца?

Калина пристроился к краю стола. Заметил две папки — одну с обычным названием «Личное дело» и надписью от руки «Калины Константина Васильевича», другую с криптонимом «Историк».

— В тридцать шестом году, — ответил.

— Да, именно тогда мы с ним отбыли в Испанию. А последний раз я видел его в сороковом году, интернированного французами в Алжире как подданного «третьего рейха».

Калина понял, что Роговцев дает ему возможность прийти в себя, обвыкнуть и даже своим мимолетным воспоминанием подтвердил, что так оно и было, ибо из Алжира коммунист, боец тельмановского батальона Хартлинг не вернулся.

— А как мать?

— Не знаю. Поехала летом сорок первого года на Винничину к сестре в деревню отдохнуть. Там сейчас немцы…

— Невесело… А сам как? Ранение беспокоит?

— Да я уже совершенно здоров!

— Ну, еще не совсем, лицо вон бледное… Палку свою, наверное, в приемной оставил?

— Бледный, потому что мало бываю на воздухе. На палку опираюсь, так как мало двигаюсь. А выстругал ее для развлечения. Все бока в госпитале отлежал.

Калина понимал, что попал к Роговцеву не случайно, как не случайно на столе оказались две папки — его «личная» й. другая, пока что таинственная, с мало о чем говорящим криптонимом «Историк». Хотя, если подумать… Ведь он, Калина, закончил исторический факультет Московского университета и в последний мирный год, цветущей весной, защитил кандидатскую диссертацию.

Роговцев положил свою тяжелую ладонь на папку с криптонимом и сказал:

— Возникла ситуация — до зарезу нужен наш человек, чтобы и молод был, и в истории разбирался, ну и на немца был похож. Работа в таких случаях — сам знаешь… Наконец кладут мне на стол личное дело. «Вот, говорят, лучшего не найти!» Это значит, тебя, Костя, так высоко аттестуют… А я еще и не знаю, о ком речь идет. Раскрываю дело, гляжу на фото и восклицаю: «Так это же он!» А ребята перепугались, что их труд насмарку пошел: раз, мол, генерал узнал, значит… «Кто же он?» — спрашивают дрожащими голосочками. Я им и втолковываю: «Сын коминтерновца Хартлинга, моего боевого товарища!» Ну, на лицах ребят — прямо Первомай…

— В самом деле похож? — тоже удивился Калина.

— Ясное дело, не две капли воды, но сходство есть. У вас одинаковый североевропейский тип лица. На улице можно спутать. А впрочем, сам взгляни, что в этой папке, — и генерал подвинул ее к Калине. — Даже военные звания у вас совпадают, — пошутил Роговцев, — он — немецкий гауптман, ты — советский капитан.

Прежде всего — фото. Верно, не две капли, но если надменно вскинуть подбородок и напустить на лицо спеси, в сумерках не различишь. «В сумерках, а разглядывать будут днем…» Специальность — историк, воспитанник Берлинского университета. Фамилия Шеер.

А генерал, глядя на сына, думал про отца, про того Хартлинга, рабочего — металлиста из Гамбурга, который в первый же год гражданской войны с оружием в руках стал на защиту пролетарской революции в России, а после войны женился на чернобровой, ясноглазой девушке Василине. Отцовская судьба была переменчива, и сыну дали фамилию матери — Калина. Костику не исполнилось еще и года, когда родители выехали в Германию как «беженцы из большевистского плена», а фактически — на партийную работу. Он был верным сыном рабочего класса Германии, надежным и испытанным функционером самого Тэдди, несгибаемого Эрнста Тельмана. Тэдди и послал в 1930 году Хартлинга снова в Страну Советов, на партийную учебу. Вернуться в Германию не пришлось — к власти пришли фашисты. Первый фронт борьбы с коричневой чумой пролег по опаленной солнцем земле Испании, и немецкий коммунист Хартлинг грудью защищал Республику в передовых окопах.

Однажды на мадридской улице, когда Республику душили враги, когда последние батальоны, отстреливаясь, уходили на восток, возле Роговцева остановилась машина. За рулем сидел Хартлинг. «Брат, — сказал он, — за мной гонятся… Возьми пакет, в нем документы о преступлениях немецких фашистов… Передай руководству Коминтерна… И еще — Костя! Не оставь его, будь ему отцом, если что… Прощай, брат!» И машина рванулась по пылающей улице. А в Москве до сих пор Хартлинга — отца ждет орден Красного Знамени.

И сейчас генерал ощутил, как трудно ему быть с сыном побратима, возможно уже погибшего, с сыном, которого он сам отправляет в тыл врага на смертельно опасное дело. Не почудится ли ему голос, пусть даже в тревожном сне, голос, что будет рвать ему сердце: «Я просил тебя, брат, сберечь сына, а ты не сберег…»

— Костя, сколько тебе исполнилось лет, когда ты возвратился в Советский Союз?

— Двенадцать.

— Двенадцать лет ты жил среди немцев, говорил на их языке…

— Да, мне больше пришлось изучать русский.

— В сороковом году ты находился как научный работник в Германии. Хорошо знаешь Берлин?

— Думаю, неплохо. Все‑таки год стажировался в непоседливом студенческом окружении. — И, минуту поколебавшись, Калина отважился спросить: — Неужели Берлин?

— Э, нет, Костя, наоборот — из Берлина…

— Понимаю, — задумчиво проговорил Калина, — но сумею ли? Я ведь военный ровно столько, сколько длится война…

— Ты разведчик, Костя. Кроме того, знание истории, владение немецким почти с рождения — все это твои плюсы. А опыт работы среди врагов в ближнем тылу? Знаю: тебе уже приходилось надевать форму вражеского офицера…

Генералу было известно, что Калина находился с оперативно — чекистской группой в тылу немецко — фашистских войск, где проводил разведывательно — подрывную деятельность против врага, пока немецкая контрразведка не напала на его след и не начала преследовать группу. Выход был один — перейти линию фронта.

Во время боя, который завязали советские войска, обеспечивая переход группы, Калина был ранен. Но все это уже позади, и сейчас генерал готовил Калину для выполнения нового задания.

— Кстати, — заметил генерал, — Шеер, по сути, тоже гражданский человек, военную форму надел лишь два месяца тому назад. Звание гауптмана — чисто символическое, согласно его положению. Оно имеет исключительно вспомогательную функцию — дать возможность свободно и на равных чувствовать себя среди военных. Поэтому оно не очень высокое, но и не маленькое. Можно сказать — рассчитанное. Понял? Шееру необязательно знание воинско — академических тонкостей, его, скажем, гражданская манера поведения — оправданна, поэтому о каких‑то там особых требованиях к нему согласно уставу не может быть и речи. Другое дело — профессиональные знания, научные. А они‑то у тебя есть.

— И все же необходима подготовка.

— Безусловно. И она будет. Теперь перейдем конкретно к делу. На Шеера партизаны напали случайно трое суток тому назад — охотились на штабистов. В ту же ночь удалось перебросить его к нам. Сегодня утром он уже заговорил.

— Быстро, — скептически прищурился Калина. — И что же, правду говорит?

— Что можно, немедленно сверяем. Складывается впечатление, что говорит правду.

— Всю правду? — недоверчиво переспросил Калина.

— Кажется, не скрывает ничего. Но ты сам с завтрашнего дня будешь с ним беседовать. Тогда и убедишься.

— Допустим — говорит правду. Только правду, и ничего, кроме правды. Но как вам это удалось за такой короткий срок? Все‑таки он птица не простого полета.

— А, вон ты о чем! — рассмеялся генерал. — Это все психологические эксперименты твоего сегодняшнего опекуна — майора Тамбулиди. Он этого Шеера два дня возил на массовые митинги в Орджоникидзе и Грозный, Малгобек и Беслан, довез даже до Кизляра. Шеер — типичный продукт интеллектуальной фашистской муштры, но, к счастью, оказался человеком объективным, мыслящим, с головой на плечах. Он осознал, что война для него закончилась раз и навсегда, а конец «тысячелетнего рейха» — дело «исторически минимального времени». Это его слова. Больше всего его поразила упрямая осада военкоматов подростками, которым еще не пришел срок идти в армию… Одним словом, он начал разговаривать!

— С каким заданием он ехал?

— Вот это и является главным! Для нашего дела, разумеется… У него далеко идущие замыслы — написать историко — документальную книгу, нечто наподобие своеобразной летописи о молниеносном завоевании Кавказа — ворот в колониальную Азию с Индией включительно. И поэтому ему разрешено бывать во всех частях, обращаться за помощью и информацией ко всем штабам, службам и ведомствам. Работа подвижная, никакими маршрутными инструкциями не ограничена, инициативная, на первый взгляд бесконтрольная. Ясно?

— Здорово! — загорелся Костя, поняв, какой редкостный случай выпал на руки чекистов.

— Но и тут, к сожалению, не все гладко, — вел дальше Роговцев, — Шееру нужен рабочий, базовый пункт, и он ехал в заранее избранный городок. Возникает вопрос: а почему не в Пятигорск, где ныне размещается штаб Клейста? А потому, что, надеясь на определенные выгоды и максимальное содействие, он ехал к приятелю своего отца, штурмбанфюреру СС Хейнишу, который именно в этом районе возглавляет службу безопасности.

— Но ведь тогда!..

— Нет, Шеер — сын уверяет, что его отец был дружен с Хейнишем по службе, и даже когда‑то в чем‑то неплохо посодействовал теперешнему штурмбанфюреру. По его словам, Хейниш никогда не появлялся в их семейном КРУГУ>так как мать Шеера не разделяла идеологии фашизма.

— Интересно… А отец?

— Погиб в первый же день войны под Брестом. Таким образом, выходит, что Хейниш никогда не видел Шеера — сына. Однако мы еще проверим это на всякий случай…

— А если Хейниш имеет семейное фото?

— Вот тут должно сыграть ваше сходство. Однако мы заговорились, а программа твоей подготовки уже на сегодня очень уплотнена. Мало времени! Ведь Шеер не может путешествовать неопределенно долго. Так что придется тебе много поработать, и на воздухе бывать, чтоб не быть таким бледным, и двигаться, чтобы мускулы окрепли.

Генерал Роговцев поднял телефонную трубку:

— Майора Тамбулиди прошу ко мне!

Потом подошел к шкафу и раскрыл его. Там рядышком висели два мундира немецкого гауптмана. Один — настоящий, с плеч Шеера, другой — новенький, скопированный. — Ну‑ка примерь, поглядим — подойдет ли на твои плечи? Какой выберешь?

— Наверное, лучше надеть старый, а новый взять про запас.

— Верно. Так и задумано. Одевайся!

Едва Калина — Хартлинг застегнул последнюю пуговицу на немецком мундире, как в кабинет вошел майор Тамбулиди.

— Товарищ генерал — майор…

— Как, производит впечатление? — остановил его Роговцев.

— Вылитый гауптман Шеер! — убежденно воскликнул майор.

— Хорошо. Пусть капитан как можно больше ходит в этом мундире. Надо привыкнуть к нему — физически и психологически. Создайте ему, майор, необходимые условия, без лишних глаз, а то ведь сами знаете…

— Будет выполнено, товарищ генерал — майор!

— А сейчас, — Роговцев взглянул на часы, — согласно распорядку вам пора смотреть кино.

— Есть смотреть кино. '

Кинозал управления был невелик — мест на сорок — пятьдесят. Но даже в таком «комнатном» кино сидеть только вдвоем было непривычно, и окружающая пустота сначала отвлекала. Но понемногу капитан Калина обвыкся и с максимальным вниманием стал следить за событиями на экране. Понимал: это не развлечение и не причуда, а специальный подбор знаний, зримый, наглядный, фиксированный материал, каким ему вскоре придется оперировать. Знание Германии помогало Калине видеть и то, что не попало на экран, схватывать детали и нюансы, незаметные для человека несведущего, снова, как когда‑то, во время стажировки чутко улавливать ритмы регламентированного нацизма, какого‑то ужасающе — театрального бытия целой нации, где с трибун с циклопической свастикой истерически орали в полный голос фюреры и лейтеры, а все остальные, словно по команде, выбрасывали вперед руки.

Кинохроника фашистского разбоя в сжатой в двухчасовой сеанс подборке поражала однообразностью решений и художественных средств. Всюду был накатанный стандарт. Массивный орел в железных латах, держащий в когтях свастику. Разбитый пограничный шлагбаум. Танки вермахта и бомбы люфтваффе. Гибнущие во взрывах города и села. В очередной захваченной столице фанфарный «Хорст Вессель лид» под непременный военный аккомпанемент — ударный грохот вермахтовских сапог. Хвастливое пение убийц.

С дороги прочь! Шагают легионы!..

С дороги прочь! Шагает штурмовик!..

И финал — ораторская истерия Адольфа на берлинском стадионе, где на черном фоне пылающим змеем извивается свастика из тысячи поднятых факелов.

Подкованные сапоги грохочут по мостовым Праги. Колоссаль!

Норвегия и Дания. «Шагают легионы». Гут! Гитлер пританцовывает в Компьенском лесу, подписывая акт капитуляции. Зер гут! Превосходно.

Немецкие танки утюжат Югославию и Грецию. Колоссаль!

В Германию из захваченных и ограбленных стран идут нескончаемые эшелоны с хлебом, мясом, маслом, сыром, курами, утками, коровами, свиньями. Грабители, убийцы, насильники, очумевшие от безнаказанного континентального разбоя, радостно вопят: «Зиг хайль!»

Миски с дармовой жратвой, ложки жадно выскребывают до дна…

22 июня 1941 года. В микрофон берлинского радио среди ночи зловеще сообщает Геббельс:

— Фюрер вручил судьбу Германии в руки немецкого солдата!

«Выравнивание» линии фронта под Москвой под «натиском генерала Зимы».

Фурхтбар! Шреклих! Энтзецлих!..

Страшно! Ужасно! Жутко!..

В тот день Константин Калина забыл свою палку в приемной генерала Роговцева. А вскоре выписался из госпиталя.

Глава четвертая.

ОСОБАЯ ПРИМЕТА МАТА ХАРИ

Из штаба 1–й танковой армии фон Клейста штурмбанфюрер Хейниш вернулся с кислым настроением. Августовское солнце жгло сухую, пыльную землю, а в глазах у него словно бы застыло по колючей ледышке. В теле — он явно ощущал — словно физически отстаивалась холодная ярость. Ведь прошлое совещание в верхушке СД превратило его в какой‑то захудалый морозильник, работающий вхолостую, без какой‑либо пользы для рейха. Если кто‑то в штабе, оценивая его деятельность, придет к такому же выводу, это будет небезопасно. Он ехал по гладкой, словно ладонь, степи с видом на ломаную, зубчатую стену вершин Кавказского горного хребта, закрывавшего горизонт. А на протяжении всего пути Хейниша одолевали беспокойные мысли.

Двуглавый богатырь Эльбрус, едва лишь штурмбанфюрер скашивал на него глаза, возвращал память к полосам «Дер Ангриф», где министр пропаганды Йозеф Геббельс уже объявил очередную и окончательную победу: «Покоренный Эльбрус увенчал падение Кавказа!» Но беда заключалась в том, что, провозглашая «окончательное» падение Кавказа, Геббельс, собственно говоря, писал о частном и, если смотреть объективно, чисто спортивном успехе. Реальное же положение дел было еще далеко от победной барабанной дроби и торжественного пения фанфар. Просто части 1–й горнострелковой дивизии «Эдельвейс» 18 августа, почти не испытывая сопротивления противника, вышли на перевал Хотю — Тау и Чипер — Азау.