Дневники Берии — не фальшивка! Новые доказательства

Что ж, всё верно, так оно и было. И даже профессор Козлов не отрицает того, что ничего невозможного в описанной мной ситуации не усматривается, и он благосклонно соглашается:

Ну что же, вполне нормальная вещь: единомышленник доверил Кремлёву издать «Личный дневник» Берии без каких-либо условий. Он стар и, хотя еще способен на крепкое рукопожатие и ясность мыслей, все же уже не может сам подготовить к изданию этот документальный исторический источник. Поэтому-то «Павел Лаврентьевич» и передает своему собеседнику-единомышленнику «электронную копию дневников». Читатель, как и Кремлёв, неизбежно должен подумать, что передаются сканированные копии оригинала «Личного дневника» Берии, которые дадут возможность по почерку автора установить их аутентичность. Но оказывается, Кремлёв стал обладателем всего лишь сканов машинописной копии оригиналов страниц «Личного дневника», изготовленной неизвестно кем и когда».

Увы, оказывается, что профессор Козлов невнимательно читал моё предисловие к первому тому и поэтому высказал некое утверждение, действительности не соответствующее. Но об этом — чуть позже, пока же вернёмся к ходу мыслей моего оппонента:

«Будущий публикатор (то есть я. — С. К .) этого документального исторического источника, разумеется, знакомый с элементарными правилами археографии и документального источниковедения, демонстрирует свое недоверие к аутентичности электронной копии машинописной копии оригинала. И тогд а «Павел Лаврентьевич» показывает ему фотокопии оригинала. «Надеюсь, — говорит он при этом, — вы достаточно знакомы с почерком Лаврентия Павловича, чтобы убедиться, что почерк автора дневника похож на бериевский. Конечно, вы не графолог, но это вам хоть какая-то дополнительная гарантия» (т. 1, с. 7). Кремлёв сообщает, что, посмотрев фотокопии, он «увидел знакомую руку». Отлично, фотокопии оригинала должны стать проверочной базой точности передачи текста в электронной копии машинописной копии. Но, увы, «Павел Лаврентьевич» от лица своих друзей заявил Кремлёву, что «мы., не имеем возможности передать вам насовсем ни фотокопию, ни ксерокопию, ни скан фотокопии» (т. 1, с. 8). Вопрос: почему же? «Павел Лаврентьевич» объясняет: «Там есть пометки, архивные легенды и прочие приметы, которые могут стать существенными для чрезмерно любопытных субъектов. А нам это ни к чему» (т. 1, с. 8). Кремлёв демонстрирует настойчивость: «А оригиналы сейчас где-то имеются?» — спрашивает он собеседника. И получает сухой ответ: «Этого я вам тоже сказать не могу» (т. 1,с. 8)…»

В этом пассаже профессор Козлов вновь повторяет своё ошибочное утверждение, и пора объяснить читателю, в чём же конкретно заключается ошибка профессора Козлова.

Должен огорчить (а возможно, обрадовать лишним «доказательством») уважаемого профессора, но он, повторяю, не очень внимательно читал предисловия к томам дневника.

У меня нигде не идёт речь о «сканах машинописной копии оригиналов».

Я получил именно электронную версию дневников, то есть лишь текст, набранный действительно неизвестно кем и когда, уже на компьютере. Фотокопии оригинала, а не машинописной копии я лишь подержал в руках. Но это были именно фотокопии рукописного оригинала.

По сути, я получил всего лишь будущую принтерную распечатку текста дневников, что, пожалуй, вполне понятно.

Если мои, как выражается, профессор Козлов, «единомышленники» имели доступ к оригиналам с возможностью снять с них фотокопии, то они и сняли с дневников, естественно, фотокопии, а не занимались утомительной перепечаткой текста на пишущей машинке.

Так же естественно, что если они, по тем или иным причинам, не желали отдавать в другие руки фотокопии, то они должны были перенести текст на иной — современный — носитель информации, что они и сделали.

При этом их работа была, как я понимаю, не такой уж и объёмной. Ведь оригинальный текст переданных мне материалов Л. П. Берии (там были не только датированные дневниковые записи, но и недатированные записи разного характера «россыпью», отдельно изданные уже в 2012 году как дополнение к дневникам), составляет во всех трёх томах существенно меньшую часть, чем мои комментарии, развёрнутые примечания и т. д.

Ещё раз напоминаю: так и оставшийся мне неизвестным «Павел Лаврентьевич» (это, конечно же, был подчёркнутый «перевёртыш» имени и отчества Берии — Лаврентий Павлович) лишь показал мне фотокопии ряда листов оригинала, но отдавать их мне отказался.

Подобное нежелание меня, конечно же, настораживало и смущало, но отнюдь не потому, что, как пишет профессор Козлов, «фотокопии оригинала должны [были] стать проверочной базой точности передачи текста в электронной копии машинописной копии».

Во-первых, напоминаю, что не было «электронной копии машинописной копии», а была лишь электронная версия текста. Но надо ли сомневаться, что фотокопии и электронная версия совпали бы полностью с точностью до опечаток набора?

Нет, меня смущало прежде всего именно предвидение появления «уверенных гипотез» о поддельности дневников, если я не смогу представить хотя бы часть фотокопий. Однако «Павел Лаврентьевич» просто поставил меня перед фактом, а чем он руководствовался — я могу в основном лишь гадать, хотя достаточно подробно описал в предисловии к первому тому дневников некоторые мотивы «Павла Лаврентьевича» — как им высказанные, так и мной предполагаемые.

Забегая вперёд, могу известить читателя, что на тему о том, почему тексты Л. П. Берии мне были переданы так, как они мне были переданы, мы ещё поговорим позднее отдельно — при рассмотрении темы седьмой.

Сейчас же лишь скажу, что если бы мне и были переданы фотокопии оригинала, то «рецензентами» потом было бы, скорее всего, всё равно заявлено, что это-де фальшивки, ибо экспертиза проводится по оригиналам.

Профессор Козлов утверждает:

«Странно: все эти «пометки, архивные легенды и прочие приметы» ничего не стоит удалить из «скана» фотокопий «Личного дневника» Берии ради удостоверения его аутентичности по почерку».

Но, во-первых, не было «скана» фотокопий, а были сами фотокопии, отпечатанные явно не на «Кодаке», а на весьма старой, по крайней мере на мой непросвещённый взгляд, фотобумаге.

Во-вторых, стоило ли «огород городить», если аутентичной экспертизы не проведёшь?

А в-третьих, я «осуществил документальную публикацию» дневников, подтверждая — по крайней мере для себя — их аутентичность не «ссылкой, — как утверждает профессор Козлов, — на увиденный… по фотокопии дневника почерк Берии», а немалой, уверяю всех, работой по сверке хронологии и фактов, отмеченных в дневнике, с точно датированными и документально подтверждаемыми историческими событиями.

Мне пришлось поработать с десятками источников и тысячами документов, но не для того, чтобы, используя их, написать дневники Берии. Мне пришлось предпринять немало усилий для того, чтобы: а) по возможности установить аутентичность переданных мне текстов и б) разобраться в сути записей и т. д., а после этого, по мере своего разумения, прокомментировать их и снабдить примечаниями.

Да ведь правда истории нередко фиксируется не только в исторических бумагах. Она фиксируется в материальных, культурных и нравственных результатах той или иной эпохи.

Их я тоже брал при анализе в расчёт.

Впрочем, более подробно я остановлюсь на этом позднее, при рассмотрении темы восьмой «Историки-академисты против исторической правды», а сейчас вернусь к анализу профессора Козлова, который пишет:

«Итак, из рассказа Кремлёва мы можем выстроить следующую матрицу бытования «Личного дневника» Берии до его обнародования. В некоем архиве, явно не личном, а государственном или ведомственном, хранилась или даже до сих пор хранится оригинальная, т. е. написанная самим Берией, рукопись его дневника. Некая группа людей сумела однажды изготовить с его большей части фотокопии. Кремлёв рассуждает по этому поводу следующим образом: «Вполне могли быть люди, которые относились к Берии лояльно, имели доступ к изъятым у него бумагам и предприняли шаги по их копированию на случай уничтожения хрущевцами или другими подлецами» (т. 1, с. 8). По этим фотокопиям была сделана машинописная копия. Электронная копия этой машинописной копии загадочным «Павлом Лаврентьевичем» была передана Кремлёву. В этой пятиточечной матрице что ни точка, то вопрос…»

Это уж точно! Вопросов хватало и хватает, но вот незадача — некоторые вопросы профессора Козлова оказываются, увы, некорректными.

Так, на его вопросы: «Где находится машинописная копия дневника, кто и когда изготовил ее? Почему Кремлёв не представил хотя бы в качестве иллюстрации часть электронной копии машинописной копии дневника?» — нет ответов просто потому, что, как уже было сказано, я даже в руках не держал машинописной копии дневника, я держал в руках лишь часть фотокопий оригинала.

Думаю, что машинописной копии никогда в природе и не существовало по причине, мною уже выше указанной (в машинописной копии просто не было нужды, коль была возможность просто переснять оригинал).

Но вот вопрос профессора Козлова «Где же всё-таки хранится оригинал «Личного дневника» Берии?» более чем уместен.

А действительно — где же всё-таки хранится и оригинал дневника Берии, и множество других, однозначно аутентичных, исторических документов, которые неизбежно должны были остаться после Берии?

Берии — крупного кавказского чекиста, партийного лидера Закавказья и Грузии, наркома внутренних дел СССР, заместителя Совнаркома и Совмина СССР, члена ГКО и заместителя Председателя ГКО, председателя Спецкомитета при СМ СССР…

Ведь общий корпус документов из полного архива Берии — это, пожалуй, десятки тысяч документов!

Так где же они, эти десятки тысяч документов?

Они-то ведь достоверно существовали, но вот существуют ли?

Ведь уважаемый (не более, впрочем, чем в пределах эпистолярной вежливости) профессор Козлов не может не знать, что вначале хрущёвцы, а затем «перестройщики» типа генерала от фальсификации Волкогонова физически уничтожили множество архивных документов, совершив этим тягчайшие преступления перед народом и историей.

Берия говорил, что без документов нет архивов, без архивов нет истории, а без истории нет будущего. И как раз для того, чтобы лишить Россию будущего, её, с определённого момента, стали лишать истории, а перед этим — основательно почистили архивы, в ряде случаев «пополнив» их подложными «документами».

Поэтому на вопрос профессора Козлова я отвечу так: «Не знаю, где хранится или хранился оригинал «Личного дневника» Берии, но думаю, что он находится или находился там же, где находятся всё ещё не рассекреченные следственные дела по заговору, например, Тухачевского и прочие документы, оправдывающие Сталина, где хранятся сфальсифицированные тома «следственного дела» Берии и многие другие документы эпохи Сталина и Берии, показывающие её подлинный облик во всём её непридуманном трагизме и несомненном величии».

Ведь эта эпоха была полита прежде всего кровью сознательной жертвенности героев и потом созидания, а нам от неё оставляют сегодня лишь грязь.

И ещё — пепел от подлинных документов той эпохи, уничтоженных её фальсификаторами.

Поэтому мне, в отличие от профессора Козлова, не показалось странным то, что «Павел Лаврентьевич» категорически отмёл любую возможность проведения «государственной» «экспертизы» этого важнейшего документа на том основании, что нет сейчас в России государства…

И разве это не так? Что, оно — настоящее государство, в его полноценном и общественно состоятельном содержании, у нас есть?

Значение государства сейчас максимально принижают сами его официальные «столпы», так чего уж там?!

Впрочем, и об этом я скажу более подробно позже, а пока — опять статья профессора Козлова. Он усомнился в аутентичности текста дневников Л. П. Берии и рассуждает во вполне вроде бы академической манере:

«В русском языке слово «легенда» имеет многозначный смысл. В первую очередь оно означает предание, недостоверное повествование. Но уже на рубеже XIX–XX вв. в документальном источниковедении и археографии в России этим словом начали обозначать некие пояснения, обязательные при публикации документального исторического источника, — указания на его место хранения, оригинальность или копийность, историю его бытования и обнаружения и т. д. — все то, что удостоверяет аутентичность, т. е. в первую очередь подлинность, публикуемого документального исторического источника, даже если в конце концов он оказывается недостоверным».

Вот так академический подход!

Оказывается, учёный-историк вначале объявляет обязательным критерием достоверности исторического источника указания на его место хранения, оригинальность или копийность, на историю его бытования и обнаружения и т. д. — всё то, что удостоверяет аутентичность, а затем сообщает, что, несмотря на наличие всех этих археографических условий, источник в конце концов может оказаться недостоверным.

Занятный подход!

Но дальше — больше! Профессор Козлов заявляет:

«Многословное «археографическое» легендирование «Личного дневника» Берии, предпринятое Кремлёвым, на самом деле представляет собой не легенду в ее археографическом смысле, а легенду в ее основном толковании как недостоверное повествование, хуже того — сознательную и преднамеренную ложь. Иначе говоря, гипотеза о том, что «Личный дневник» Берии представляет собой документальную фальсификацию, получает веское подтверждение…»

Итак, на основании отсутствия в моей публикации тех археографических данных, которые — по утверждению самого рецензента — не гарантируют достоверности, рецензент делает вывод о том, что дневники недостоверны, а Кремлёв — лжец.

Ну-ну…

Заметим, к слову, — в глазах профессора Козлова Кремлёв не мистификатор, как Проспер Мериме с его «Тузлой» или Дж. Макферсон с его «Поэмами Оссиана» (если брать примеры из литературы), не оригинальный историограф Сандр де Куртиль с его поддельными «Мемуарами д’Артаньяна», а именно лжец.

Определение сильное, и не думаю, что мной заслуженное. Ведь внимательный и объективный читатель моих предисловий, послесловий и комментариев к дневникам Л. П. Берии может легко убедиться в том, что я лишь предполагал аутентичность их текста, а не заявлял о том категорически! Профессор же Козлов утверждает, что «…Кремлёв вместе с «Павлом Лаврентьевичем» предлагает читателям поверить в подлинность «Личного дневника» Берии…».

А вот уж тут, как говорится, npocmumel Ни я, ни «Павел Лаврентьевич» ничего подобного никому не предлагали, и это явствует из статьи самого уважаемого профессора Козлова, где сказано следующее:

«…«Павел Лаврентьевич» советует Кремлёву: «Берите то, что я вам даю, если желаете, и сопоставляйте хронологию, психологию, фактологию и все что вам угодно в рукописи с известными историческими фактами. И сами решайте — аутентична она или нет» (т. 1, с. 10)».

Как видим, меня никто ни в чём не уверял. Мне, напротив, рекомендовали заняться собственным тщательным анализом текста на предмет собственного вывода о его достоверности. Чем я как раз и занимался очень немалое время, сопоставляя хронологию и фактологию дневников с известными историческими фактами и постепенно приходя к убеждению в том, что имею дело, скорее всего, с аутентичным текстом. При этом я приглашал всех желающих присоединиться к анализу дневников.

Профессор Козлов этим и занялся, но вот насколько убедительно и корректно он это проделал? Он пишет:

«Ну что ж, послушаем совета «Павла Лаврентьевича» и пройдемся по страницам «Личного дневника» Берии с карандашом в руках, сравнивая его записи с действительно подлинными документальными источниками».

И далее:

«Важнейшим из них, можно сказать ключевым, являются опубликованные «Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным» в 1924–1953 гг. (далее — Журналы Сталина) — документальный источник подлинный и достоверный. Журналы Сталина дали фальсификатору точную хронологию приемов Сталиным Берии за 1938–1953 гг., а именно записи об этом составляют основу «Личного дневника».

Профессор Козлов ломится здесь в открытую дверь, поскольку я неоднократно ссылался именно на «Журналы Сталина» и как раз с сопоставления записей ЛИ Берии с информацией из «Журналов» начал анализ дневников. Но вот утверждение рецензента о том, что именно записи о пребывании Л. П. Берии в кабинете Сталина якобы «составляют основу «Личного дневника», попросту не соответствует действительности. Для того чтобы убедиться в том, что хронология и тематика записей в дневнике гораздо шире обсуждений в кабинете Сталина, достаточно просто прочесть дневник.

Честно говоря, я поленился подсчитать точное количество подённых записей в дневнике Л. П. Берии. Работа по их анализу и ещё больше — по их комментированию (для чего пришлось привлечь десятки, если не сотни, источников и тысячи документов) — и без того измотала меня. Зато профессор Козлов подсчитал кое-что иное и сообщает:

«…Берия не менее 1485 раз посетил кабинет Сталина — почти каждый день, а иногда в течение суток и несколько раз. Это красноречиво свидетельствует о том, что Берия был действительно одним из ближайших соратников Сталина, вместе с которым они делали вполне реальные дела. «Личный дневник» Берии зафиксировал лишь часть таких посещений, хронология которых безупречна и совпадает с записями в Журналах Сталина».

«Логика» здесь, как видим, «на высоте». Если бы хронология опубликованных мной дневников Берии оказалась небезупречной, то профессор Козлов объявил бы их поддельными на этом основании. Однако, как он сам же свидетельствует, хронология безупречна и совпадает с записями в Журналах Сталина. И на этом основании делается вывод, опять-таки, о… поддельности дневников.

С подобной «логикой» мы ещё столкнёмся. Сейчас же не могу не отметить тот факт, что зато для профессора Козлова не подлежащим сомнению является расстрел поляков в Катыни «палачами Берии» в 1940 году. «Разоблачая» меня как «фальсификатора», он восклицает:

«Символично, однако, отсутствие в «Личном дневнике» Берии записи о заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г., на котором было принято решение о внесудебной расправе с пленными польскими офицерами. В Журналах Сталина это заседание с присутствием на нем Берии зафиксировано. Понятно отсутствие записи об этом важнейшем событии в «Личном дневнике» Берии: его публикатор все документы об этом походя называет «фальшивками». А затем д аже заставляет Берию в его дневнике возмущаться гитлеровской политической и идеологической «провокацией». «Похоже, — записывает якобы Берия в своем «Личном дневнике» о находке в Катыни трупов расстрелянных поляков, — это те поляки, которые разбежались от нас при оставлении Смоленска. Им надо было идти в тыл самостоятельно, а они остались у немцев. Что ж, свое они получили. Эта публика всегда заявляла, что лучше быть мертвым, чем красным» (т. 2, с. 111). Для Кремлёва именно эта запись Берии является «важным подтверждением того, что и так, впрочем, сегодня ясно любому объективному аналитику: польских военнопленных расстреляли не сотрудники НКВД в 1940 г. по решению Политбюро, а немцы в 1941 г., чтобы обеспечить себе в удобный момент сильный пропагандистский рычаг для осложнения советско-польских отношений и дискредитации Советского Союза во внешнем мире»

(т. 2, с. 111).

Старая песня, комментировать которую нет смысла после многочисленных документальных публикаций по атому вопросу».

Не пойму, почему отсутствие в личном дневнике Берии записи о заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года моим рецензентом расценивается как символичное? Тем более что в его фразе на сей счёт содержится одно достоверное утверждение и одно недостоверное. Заседание Политбюро ЦК ВКП(б) 5 марта 1940 года действительно имело место быть. Но с чего это вдруг уважаемый профессор так уверенно заявляет, что на этом заседании было принято решение о внесудебной расправе с пленными польскими офицерами? Это что — точно доказано?

Да, заседание Политбюро 5 марта с присутствием на нем Берии в «Журналах Сталина» зафиксировано. Но ведь содержание и повестка дня этого заседания в «Журналах…» не раскрываются! А сама «катынская» фальсификация давно фактически раскрыта. Вот только официозные историки «в упор» не хотят этого признавать, несмотря на все бесспорные доказательства.

Мой рецензент-оппонент обвиняет меня в том, что я оценил «катынский» аспект вопроса походя… Однако в мою задачу как комментатора дневников Берии анализ катынских событий не входил и входить не мог, поскольку в связи с дневниками эта тема неактуальна, а походя говорить о таких вещах действительно нельзя. И я всего лишь отметил в примечании к записи от 23 апреля 1943 года факт явной фальсификации «катынского» дела антисоветчиками.

Но, во-первых, сама «катынская» тема давно исследована многими не походя.

Во-вторых, эту тему в связи с темой Берии я отнюдь не игнорировал и написал об этом аспекте нашей не столько прошлой, сколько нынешней жизни, в своей главной книге о Берии «Лучший менеджер XX века».

В-третьих, анализу вопроса о Катыни посвящён ряд блестящих работ Юрия Мухина, где внятно показано, что «катынское преступление НКВД» — это двойная (вначале — геббельсовская, а затем — горбачёвско-ельцинская) фальшивка. К этому же выводу подводит и монография В. Н. Шведа «Тайна Катыни».

Ю. И. Мухиным, В. Н. Шведом и рядом других исследователей отмечено, в частности, что якобы подлинные «протоколы заседания ПБ от 5 марта» и прочие «документы» изготовлены на подлинных, но выведенных к марту 1940 года из оборота бланках и т. д.

Наконец, в-четвёртых, и это, пожалуй, самое существенное, вскоре после путинско-медведевских «катынских покаяний» покойному Виктору Ивановичу Илюхину, депутату Государственной думы от КПРФ, были переданы все материалы по технологии «перестроечного» изготовления «катынских» фальшивок. Фракция КПРФ проводила на основании этих материалов «круглый стол» и др.

Вот бы где поучаствовать в установлении истины известному разоблачителю фальсификаций и подделок, известному российскому историку, члену-корреспонденту Российской академии наук Владимиру Петровичу Козлову. Нет же, он по адресу убедительных документальных разоблачений «катынских» провокаций восклицает: «Старая песня, комментировать которую нет смысла после многочисленных документальных публикаций по этому вопросу».

Хотелось бы знать, что понимает профессор Козлов под «многочисленными документальными публикациями по этому вопросу»? Не фальшивый ли «протокол заседания Политбюро от 5 марта 1940 года», отпечатанный на бланке, выведенном из документооборота с 1 января 1940 года?

Я ещё уделю теме Катыни внимание в своём месте, а пока что вернёмся к рецензии на мою публикацию дневников Л. П. Берии.

Профессор Козлов пишет:

«Журналы Сталина дали возможность фальсификатору отразить в «Личном дневнике» Берии не только действительную хронологию посещений Берией кабинета Сталина, но и такие детали, как суточное время почти каждого посещения. «Сегодня товарищ Сталин пригласил пораньше, я пришел, он один», — зафиксировано в «Личном дневнике» 31 марта 1939 г. (т. 1, с. 110). И действительно, в Журналах Сталина за этот день прием начался в 16 часов 40 минут с Берии, который пробыл в кабинете Сталина до 20 часов 15 минут (с. 255). Запись в «Личном дневнике» от 26 июля 1940 г. сообщает о посещении Сталина: «Только что от него, сидели два часа один на один, потом пришел Шахурин…»(т. 1,с. 186). Она соответствует Журналам Сталина, зафиксировавшим пребывание в кабинете Берии с 17 часов 5 минут до 20 часов 25 минут, причем до прихода Шахурина в 19 часов 10 минут Берия действительно беседовал наедине со Сталиным 2 часа 5 минут (с. 308)».

Всё верно. Дневниковая запись и реальная история совпадают, что подтверждает и сам профессор Козлов. Казалось бы, это лишний довод в пользу подлинности дневников. Нет же, моего рецензента не устраивает якобы излишняя детализация в дневнике — как в части хронологии, так и персонального состава тех, кто бывал у Сталина (о последнем моменте — чуть позже).

При этом сам же профессор Козлов сообщает, что Л. П. Берия бывал у Сталина почти ежедневно и нередко по несколько раз на дню. Так могло ли это обстоятельство не найти естественного отражения в дневнике?

Надо сказать, что мой рецензент очень неточен, когда заявляет о жёсткой связи записей в дневнике с «Журналами Сталина», — эта связь чётко прослеживается лишь в военное время, что вполне объяснимо. Ведь это был совершенно особый период в жизни и Сталина, и Берии, и России. Сталин работал тогда помногу каждый день и без выходных. Берия же работал вообще почти круглосуточно (его соратник по оборонному производству и затем по Атомному проекту Борис Глебович Музруков, да и не он один, позднее вспоминал, что во время войны Берия мгновенно отвечал на звонок практически в любое время суток).

С учётом военной круговерти развёрнутые пометки в дневнике о времени и обстоятельствах пребывания у Сталина имели для Берии несомненную и очевидную практическую ценность — не понимать этого способны лишь неисправимые академисты, никогда в жизни не отвечавшие за мало-мальски живое дело.

Собственно, у Берии, как у любого выдающегося организатора, имелась, конечно, и прочно выработанная привычка к точности и конкретности. Поэтому неудивительно, что он фиксировал ряд подробностей в дневнике и до, и после войны, но, повторяю, особенно часто он вносил такие подробности только в период войны.

Такую же информационную — кроме прочего — функцию явно выполняли и записи о том, кто и когда бывал у Сталина. Хотя порой они носят явно эмоциональный оттенок, о чём — чуть позднее.

Профессор Козлов пишет:

«Журналы Сталина послужили фальсификатору основой для отражения в «Личном дневнике» составов персональных участников совещаний у Сталина и изменений в них в течение одного заседания. «Личный дневник» буквально наполнен записями типа «потом Коба меня еще задержал одного», «Были только Молотов, Жданов, Георгий (Маленков. — S.K.)», «Был только Молотов», «Кроме меня был только Молотов», «Сегодня почти час был с Кобой наедине», «Сегодня товарищ Сталин говорил мне, когда остались одни…», «Вчера докладывал Кобе один, при мне вызвал Клима (Ворошилова. — В. К.) и Молотова», «Сидели Коба, Клим, Молотов и я… Потом подошли военные», «Коба заседаете маршалами и генералами, Меня пока не вызывает», «Коба постоянно совещается с военными», «Просидел час у Кобы с Шолоховым… Потом остались одни», «Коба провел совещание по нефти. Собрал всех, было почти 50 человек», «Позавчера Коба провел большое совещание с военными. Нас не пригласил, был только Вячеслав (Молотов. — В. К.), Сегодня был у Кобы вместе с Всеволодом (Меркуловым. — В. К.)», «Только что от Кобы. Были только Вячеслав, Георгий и я» (т. 1, с. 67, 71,78,79,84,96,167, 169,174,183,186–187,191,206,253,308). Примеры подобных записей можно было бы продолжать до бесконечности, и все они исключительно восходят к Журналам Сталина (ср. соответственно с. 242, 245, 246,295,298,306,308,309,313,321,334,335,355)».

Могу со всей ответственностью заявить, что опубликованный мною дневник Л. П. Берии ненаполнен записями «типа»… и что примеры подобных записей нельзя продолжать «до бесконечности».

Чтобы понять, имею ли я право на такое заявление, достаточно прочесть дневник с карандашом в руках. Мой рецензент просто спрессовал ряд отдельных предложений из разных записей в один блок и создал впечатление, что дневник чуть ли не из одних подобных коротких фиксаций и состоит. Но, во-первых, это не так (чуть ниже я это покажу), а во-вторых, мы ведь имеем дело с дневниковыми записями за полтора десятка лет!

Из такого массива записей при желании можно, пардон, надрать чего угодно! Или историк Козлов не знает, что цитирование должно быть корректным?

Что же до заявления профессора Козлова насчёт того, что все цитированные им записи в дневнике «исключительно восходят к Журналам Сталина», то тут уж получается вообще в огороде бузина, а в Киеве дядька. Как же могут расходиться записи в дневнике о пребывании в кабинете Сталина (даже если допустить, что дневник сфальсифицирован) с записями в опубликованных ныне журналах, где были зафиксированы эти посещения?

В любом случае — хоть умелой фальсификации, хоть подлинных записей — полное соответствие должно быть налицо. Но так ведь оно и есть. И на мой взгляд, полная корреляция хронологии и фактологии записей в дневнике и точно установленных исторических коллизий доказывают как раз обратное — подлинность дневников Л. П. Берии.

Профессор Козлов задаётся вопросом: «Для чего фальсификатору потребовалось систематически сообщать такие детали на протяжении всего «Личного дневника» Берии?» — и отвечает на него так:

«Все дело в том, что хроника посещений, время посещений, состав посетителей, менявшийся часто по ходу встреч у Сталина, — это единственные реальные и достоверные факты, беспристрастно зафиксированные в Журналах Сталина. Указания на них в «Личном дневнике» Берии должны были, по замыслу фальсификатора, придать публикуемому документальному источнику признаки не только подлинности, но и достоверности. Стремление фальсификатора именно этими деталями подчеркнуть подлинность и достоверность «Личного дневника» Берии невольно превратило Берию в человека, маниакально стремящегося фиксировать не только свое присутствие на совещаниях у Сталина, но и присутствие других своих товарищей, да еще и отмечать последовательность их приходов и уходов в пределах одного совещания. «Выдающийся менеджер», оказывается, не гнушался примитивным личным филерством».

Ну, во-первых, таких деталей на протяжении всего дневника просто нет. Это я, как публикатор дневников, тоже могу заявить со всей ответственностью, и доказывается это простым внимательным чтением дневника всё так же с карандашом в руке.

Надо сказать, что я благодарен профессору Козлову — он заставил меня ещё раз вернуться к тексту дневников уже в свете его обвинений и ещё раз подвергнуть проверке свой вывод об аутентичности текста. И результаты моего дополнительного анализа лишь укрепили эту мою уверенность.