Подселенец

— Что произошло потом?

— Вернулся к работе. Пять, десять минут. Потом новый толчок, сильнее. — Дисмас прикоснулся к правому виску, показывая, где именно возникло это ощущение. — Детекторы были отключены, стекло разбито. Бросился сюда, обнаружил пассажира, летящего на Кул-де-Сак. Он бился в конвульсиях, молотил руками и ногами, обрывая кабели. Освободился и стал колотить по стеклу. Разбил его. Очень быстрая смерть.

— Вторжение матрицы, — произнес Роучер. Волосы зашевелились у меня на затылке.

— Поясни, что это такое.

— Иногда у кого-то, долгое время пробывшего в ячейке памяти, возникает непреодолимое желание вырваться. Он находит способ освободиться и странствует по кораблю в поисках тела, куда можно вселиться. Именно так они и поступают. Могут вселиться в меня, или в Кэткэта, или даже в вас, капитан. В любого, кто оказывается под рукой. Для них это единственный способ снова почувствовать плоть. Вот и в этого он вселился, но что-то пошло не так.

Зондирующие пальцы, да. Беззвучный голос. «Помоги мне».

— Никогда не слышал о вселении в спящего пассажира, — заметил Дисмас.

— Почему бы и нет? — ответил Роучер.

— А толку? По-прежнему заперт, только в футляре. Заморожен. Это не лучше, чем оставаться матрицей.

— Пять к двум, что это было вторжение матрицы. — Роучер сверкнул глазами.

— Заметано, — сказал Дисмас.

Гавот засмеялся и присоединился к пари. Хитрый маленький Кэткэт тоже, только на противоположной стороне. Рио де Рио, на протяжении последних шести полетов не произнесший ни слова, фыркнул и сделал неприличный жест, предназначенный обеим партиям.

Я почувствовал себя лишним зрителем. Чтобы восстановить иллюзию своего главенства, я сказал:

— Если есть сбежавшая матрица, это можно определить по корабельному реестру. Дисмас, проверь это вместе с дежурным интеллектом и доложи мне. Кэткэт, Гавот, наведите тут порядок и все опечатайте. Потом напишите отчет в вахтенный журнал и перешлите копию мне. Я буду у себя. Дальнейшие инструкции получите позже. Недостающую матрицу, если это именно она, нужно идентифицировать, найти и вернуть на место.

Роучер усмехнулся мне. Я подумал, что сейчас последует шквал острот, отвернулся, забрался в свой трак и последовал за желтыми, голубыми, зелеными огнями через лабиринт палуб обратно в Глаз.

Когда я входил в свою каюту, что-то коснулось моего сознания и безмолвный голос произнес:

— Пожалуйста, помоги мне.

6

Я тщательно закрыл за собой дверь, запер ее и включил личные экраны защиты. Каюта капитана на борту звездного корабля Службы — это целый мир, тихий, приватный, просторный. На стенах моей каюты вращались сверкающие спиральные Галактики. Тут имелся ручей, озеро и серебристый водопад за ним. Чистый воздух искрился. Одно прикосновение руки — и я мог получить любой свет, музыку, запах, цвет, исходящие из тысячи скрытых отверстий. Или сделать стены полупрозрачными и впустить внутрь сияние космоса.

Когда я почувствовал себя полностью защищенным и расположился со всеми удобствами, я сказал:

— Ладно. Кто ты?

— Обещаешь не докладывать обо мне капитану?

— Не обещаю ничего.

— Но ты поможешь мне?

Голос был испуганным и настойчивым, требовательным и ранимым.

— Откуда мне знать? Ты пока ничего не сообщил мне.

— Я расскажу тебе все. Но сначала пообещай не связываться с капитаном.

Я обдумал его просьбу и предпочел откровенность.

— Я и есть капитан. — Нет!

— Ты способен видеть это помещение? Что это, по-твоему? Каюта простого члена экипажа? Кухня?

Я почувствовал волны страха, исходящие от моего собеседника. А потом все стихло. Ушел? Наверно, зря я заговорил так прямо. Этот фантом нужно удержать взаперти и, возможно, уничтожить — пока он еще чего-нибудь не натворил. Следовало быть хитрее. Мне не хотелось упустить его и по другой причине: приятно было поговорить с кем-то, кто не является ни членом команды, ни всемогущим и высокомерным искусственным интеллектом.

— Ты все еще здесь? — спросил я через какое-то время. Молчание.

Ушел. Пронесся по «Мечу Ориона», словно порыв ветра. Скорее всего, сейчас он уже где-то на дальнем конце корабля. И вдруг, словно разговор и не прерывался:

— Не могу поверить! Из всех мест, куда можно было пойти, выбрать именно капитанскую каюту!

— Выходит, так.

— А ты действительно капитан?

— Да.

Новая пауза.

— Ты выглядишь так молодо. Для капитана.

— Выбирай выражения.

— Я ничего такого не имел в виду, капитан. — Сейчас в голосе смешались бравада и неуверенность, вызов и тревога. — Сэр.

Глядя на потолок, где сверкающие резонаторные узлы переливались всеми цветами спектра, когда синхронизированный внешним сигналом свет перескакивал с сочленения на сочленение вдоль цепочки иллюминаторов, я искал там хотя бы легкий проблеск своего призрачного собеседника, мгновенный электромагнитный сгусток. Но ничего не увидел.

Я представил себе паутинку неуловимой силы, блуждающий огонек: он мечется по каюте, то садится мне на плечо, то цепляется к какому-нибудь прибору, то растягивается, заполняя собой все открытое пространство. Легкий, воздушный эльф, игривый и непостоянный. В этом вибрирующем духе со всеми его противоречиями было что-то притягательное. Но он стал причиной смерти одного из моих пассажиров.

— Ну что? — спросил я. — Здесь ты в безопасности. Собираешься рассказать мне, что же ты такое?

— Разве это не очевидно? Я матрица.

— Продолжай.

— Свободная матрица, вырвавшаяся из клетки. Матрица, у которой большие неприятности. Думаю, я причинила кому-то вред. Может, даже убила его.

— Одного из пассажиров?

— Значит, ты знаешь?

— Пассажир погиб, да. Мы не были уверены, что именно произошло.

— Я не виновата. Это несчастный случай.

— Может быть. Расскажи, что случилось. Расскажи мне все.

— Я могу доверять тебе?

— Больше, чем кому бы то ни было на этом корабле.

— Но ты же капитан.

— Именно поэтому, — сказал я.

7

Ее звали Лилиана, но она хотела, чтобы я называл ее Вокс. «Это означает „голос“, — сказала она, — на одном из древних языков Земли». Ей семнадцать лет, она с Джана-Хед, острова у побережья Западного Палабара на Канзасе-4. Ее отец — фермер-оранжерейщик, мать управляет гравитационной воронкой, и у нее пять братьев и три сестры, все гораздо старше ее.

— Знаешь, на что это похоже, капитан? Быть самой младшей из девяти? И родители все время работают, и крестные родители тоже постоянно заняты? Можешь себе представить? И расти на Канзасе-четыре, где между городами тысячи километров, а ты даже не в городе, ты на острове?

— Я знаю, на что это похоже, — ответил я.

— Ты тоже с Канзаса-четыре?

— Нет. Не с Канзаса-четыре. Но мой мир очень на него похож.

Она рассказывала о неспокойном детстве, полном одиночества и ссор. Канзас-4, я слышал, прекрасный мир, если вы вообще склонны видеть красоту в мирах. Это дикий и пышный мир, где небо ярко-малиновое, а на востоке голые базальтовые горы поднимаются, словно величественная стена. Но послушать Вокс, так это был жалкий, угрюмый, унылый мир. Мир без любви, где она жила без любви. Тем не менее она рассказывала о бледно-фиолетовых морях, в которых водятся сверкающие желтые рыбы, о деревьях, в пору цветения выбрасывающих множество ослепительных малиновых листьев, о теплых дождях, поющих в воздухе, словно арфы. Тогда я еще не так много времени провел в небесах, чтобы забыть красоту морей, деревьев и дождей, — не то что сейчас, когда все это стало для меня пустым звуком. Тем не менее жизнь на Канзасе-4 казалась Вокс ненавистной, и она пожелала расстаться не только с родным миром, но и с собственным телом. В этом мы были схожи: я тоже отказался от своего мира и прежней жизни, разве что не от плоти. Я избрал небеса и Службу. Вокс предпочла остаться в рабской зависимости от земного тяготения и просто сменить одну планету на другую.

— Наступил день, — продолжала она, — когда я поняла, что больше не выдержу. Я была такая несчастная, такая опустошенная. И что, прожить вот так еще двести или даже больше лет? Нет, лучше взять у матери грузило и нырнуть с ним на дно моря. Я даже составила список — перечисляла способы самоубийства. Хотя понимала, что ничего подобного не сделаю. Я хотела жить. Но не хотела жить так.

И как раз в тот день, продолжала Вокс, на Канзас-4 прибыл запрос на души с Кул-де-Сака. Там имелись тысячи незанятых тел, и требовались матрицы душ, чтобы снова вдохнуть в них жизнь. Не колеблясь ни мгновения, Вокс дала согласие.

Между мирами постоянно происходит миграция душ. В каждом полете я перевозил тысячи тех, кто отправлялся к новым телам на незнакомых планетах.

В каждом мире имеется запас тел, ожидающих обновления душ. Большинство принадлежат людям, ставшим жертвами насилия или несчастного случая. Жизнь на любой планете несет в себе определенный риск, смерть таится в засаде повсюду. Спасти и привести в порядок тело — не такая уж сложная проблема, но если душа покинула его, плоть не может быть оживлена. Поэтому «пустые» тела тех, кто утонул, кого ужалило ядовитое насекомое, или выбросило из машины, или во время работы придавило тяжелой веткой, подбирают и осматривают. Не подлежащие восстановлению уничтожаются, их уцелевшие части изымаются и впоследствии пересаживаются нуждающимся. Остальные приводят в порядок и помещают на хранение до тех пор, пока не появятся новые души.

И еще повсюду есть люди, отказывающиеся от собственных тел добровольно — потому что устали от них, или устали от своего мира, или жаждут перемен. Именно они предоставляют души для заполнения «пустых» тел в далеких мирах, в то время как другие готовы вселиться в оставленные ими тела. Самый дешевый способ путешествия между мирами — это отказаться от своего тела и перейти в матричную форму, чтобы позже сменить постылую жизнь на другую, пока незнакомую. Именно так Вокс и поступила. Охваченная болью и отчаянием, она согласилась на то, чтобы ее сущность — все, что она когда-либо видела и ощущала, о чем думала и мечтала, — была преобразована в сетку электрических импульсов, которую, наряду с другими, «Меч Ориона» должен был доставить на Кул-де-Сак. Там ее ожидало новое тело. Ее собственное осталось на Канзасе-4. Когда-нибудь, возможно, оно станет вместилищем странствующей души из другого мира, а если останется невостребованным, в итоге будет уничтожено с последующим использованием отдельных частей. Вокс никогда не узнает, что с ним произошло. Ее это не интересовало.

— Мне понятна идея сменить несчастную жизнь на возможность счастливой, — сказал я. — Но зачем ты сбежала из ячейки на корабле? С какой целью? Почему не подождала до Кул-де-Сака?

— Потому что это настоящая пытка, — ответила она.

— Пытка? Что именно?

— Жить в виде матрицы. — Она горько рассмеялась. — Я сказала «жить»? Это хуже смерти!

— Объясни.

— Ты никогда не принимал матричную форму?

— Нет, — ответил я. — Я предпочел другую форму бегства.

— Тогда тебе не понять. Ты просто не можешь понять. У тебя целый корабль матриц в ячейках, но ты ничегошеньки о них не знаешь. Представь, что у тебя зудит затылок, капитан, но нет рук, чтобы почесаться. Или бедра. Или грудь. Или зудит все, но ты не можешь почесаться. Понимаешь?

— Но как матрица может ощущать зуд? Ведь матрица — электрическая схема…

— Ох, это невыносимо! Ты тупица! Я говорю не о буквальном зуде. Я употребила это слово для примера. Потому что реальную ситуацию тебе никогда не понять. Смотри: ты в ячейке памяти. Но прежде у тебя было тело. Тело испытывало ощущения. Ты их помнишь. Ты пленник. Пленник воспоминаний о всевозможных вещах, которые прежде воспринимались как сами собой разумеющиеся. Ты готов отдать все за ощущение ветра в волосах, вкус холодного молока или запах цветов. Все, что угодно. Я ненавидела свое тело, не могла дождаться, пока отделаюсь от него. Но как только это произошло, стала скучать по его ощущениям. По чувству собственной тяжести. По обволакивающей меня плоти — плоти, пронизанной нервами, способной испытывать удовольствие. Или даже боль.

— Понимаю. — Мне и вправду так казалось. — Но полет до Кул-де-Сака недолог. Всего несколько виртуальных недель, и ты была бы там, покинула запоминающую ячейку, вошла в новое тело и…

— Несколько недель? Вспомни о зуде, капитан. Когда зудит, а почесаться невозможно. Как долго, по-твоему, можно это выдержать? Пять минут? Час? Несколько недель?

Лично мне казалось, что, если не чесаться, зуд постепенно прекратится сам собой. Но именно казалось. Я не был Вокс, не был преобразован в матричную форму и заключен в ячейку памяти.

— Ну, ты решила освободиться. Каким образом?

— Это оказалось не так уж сложно. Особенно если тебе нечего больше делать, кроме как думать. Ты подлаживаешься к полярности ячейки. Это ведь тоже матрица, электрическая схема, удерживающая тебе перекрестными связями. Ты постепенно меняешь ориентацию. Это вроде как быть связанным, а потом понемногу расслаблять веревки, пока не сумеешь выскользнуть. И тогда можешь идти, куда пожелаешь. Ты подключаешься к корабельному биопроцессору и вытягиваешь энергию оттуда, а не из ячейки. Я могу перемещаться по всему кораблю со скоростью света. Куда угодно. Не успеешь ты глазом моргнуть, а я уже там, где пожелаю. Я побывала на дальнем конце, и на мачте, и на нижних палубах, и в каютах членов экипажа, и там, где хранится груз. Я даже проникла в то, что прямо снаружи корабля, но не совсем реально, если ты понимаешь, что я имею в виду. Какая-то странная зона вероятности… Быть матрицей — все равно, что быть призраком. Но это не помогает. Понимаешь? Пытка продолжается. Ты хочешь испытывать ощущения, но не можешь. Ты хочешь снова обрести целостность, чувства, восприятие. Поэтому я и попыталась проникнуть в того пассажира, понимаешь? Но он меня не впустил.

Я начал понимать.

Не все путешествуют к другим мирам в матричной форме. Те, кто может позволить себе лететь в собственном теле, так и делают; хотя позволить себе это могут немногие. Они путешествуют в состоянии самого глубокого сна. Служба не доставляет бодрствующих пассажиров, ни за какую плату. Они постоянно досаждали бы нам, лезли туда и сюда, задавали вопросы, выдвигали требования. Мы не смогли бы лететь спокойно и мирно. По-этому они ложатся в свои «гробы» и спят там на протяжении всего полета; их жизненные процессы приостанавливаются, они становятся «живыми мертвецами» и пребывают в таком состоянии, пока мы не доставим их к месту назначения.

Бедняжка Вокс, сбежавшая из ячейки-тюрьмы и жаждущая ощущений, попыталась проскользнуть в тело пассажира.

Я слушал зачарованно, но мрачно, как она описывала свою одиссею по кораблю. Она вырвалась на свободу — и именно в этот момент я в первый раз ощутил некую странность, некое прикосновение на грани подсознания.

Первое мгновение свободы подарило ей чувство радости. Однако очень быстро пришло понимание, что, в сущности, ничего не изменилось. Она была свободна, но по-прежнему лишена тела. И это страшно угнетало ее. Возможно, такого рода пытка — обычное дело для матриц; возможно, именно поэтому время от времени некоторые из них вырываются на свободу, как Вокс, чтобы слоняться по кораблю, словно печальный дух, охваченный тревогой. Как там говорил Роучер? «Иногда у кого-то, надолго запертого в ячейку памяти, возникает непреодолимое желание вырваться. Он находит способ освободиться и странствует по кораблю в поисках тела, в которое можно вселиться. Именно так они и поступают. Могут вселиться в меня, в Кэткэта, даже в вас, капитан. В любого, кто окажется под рукой. Для них это единственный способ снова ощутить плоть». Да.

Потом был второй толчок, посильнее. Его ощутили и Дисмас, и я — когда Вокс, наобум выбрав пассажира, внезапно, импульсивно проскользнула в его мозг. И сразу же поняла свою ошибку. Пассажир, находящийся в состоянии глубокого сна, воспринял ее неожиданное вторжение с диким ужасом. Его начали сотрясать конвульсии. Он приподнялся, цепляясь за снаряжение, поддерживавшее его жизнь, и отчаянно пытался изгнать проникшего в него суккуба. В процессе этой яростной борьбы он разбил крышку своего футляра и умер. Вокс сбежала и, в страхе носясь по кораблю в поисках убежища, наткнулась на меня, пока я стоял у экрана Глаза, и предприняла безуспешную попытку проникнуть в мое сознание. Но как раз в этот момент 49-Генри-Генри зарегистрировал смерть пассажира и связался со мной, чтобы рассказать о случившемся. Вокс снова сбежала и, молча страдая, парила рядом, когда я возвращался к себе в каюту. Она сказала, что не хотела убивать пассажира. И была сильно напугана его смертью. Она чувствовала смущение и страх, но не вину. В этом ее отрицании собственной вины было что-то вызывающее. Он умер? Значит, умер. Откуда ей было знать, что это может произойти? Она просто искала тело, чтобы использовать его как убежище. Услышав от нее такое, я подумал, что она совсем не похожа на меня, что она непостоянна, переменчива и, возможно, склонна к насилию. Тем не менее, я отчего-то чувствовал родство с ней, некую идентичность. Как будто мы были двумя частями одного и того же духа; как будто она и я — одно целое. Я не понимал, откуда пришло это чувство.

— И что теперь? — спросил я. — Ты сказала, что тебе нужна помощь. Какая?

— Впусти меня. — Что?

— Спрячь меня. В себе. Если меня найдут, то уничтожат. Ты сам сказал, что меня нужно запереть и, возможно, уничтожить. Однако этого не случится, если ты защитишь меня.

— Я капитан! — в изумлении воскликнул я. — Да.

— Как я могу…

— Они будут искать меня. Интеллекты, члены экипажа. Сама мысль о том, что какая-то матрица бродит на свободе, пугает их. Они хотят уничтожить меня. Но если их поиски окончатся неудачей, то через какое-то время они забудут обо мне. Подумают, что я сбежала в пространство или еще что-нибудь произошло. И если я вселюсь в тебя, никто меня не найдет.

— На мне лежит ответственность за…

— Пожалуйста, — просила она. — Я могла бы обратиться и к кому-то другому, но чувствую, что ты мне очень близок. Пожалуйста. Пожалуйста.

— Очень близок? Я?

— Ты несчастлив. Ты не можешь найти свое место — ни здесь, ни где-либо еще. Тебе даже труднее, чем мне на Канзасе-четыре. Я ощутила это, едва прикоснувшись к твоему сознанию. Ты новый капитан. И остальные на борту только и делают, что вставляют тебе палки в колеса. Какое тебе дело до них? Спаси меня. У тебя гораздо больше общего со мной, чем с ними. Пожалуйста. Ты ведь не позволишь им просто уничтожить меня? Я так молода. У меня и в мыслях не было причинить кому-то вред. Я лишь хотел, а добраться до Кул-де-Сакаи получить новое тело. Начать жизнь с нуля, в первый раз. Ты поможешь мне?

— С какой стати ты спрашиваешь разрешения? Ты ведь можешь, если захочешь, войти через мой разъем.