Звонок мертвецу

— Ох ты, Господи.

— Я прошелся по комнате с зубной щеткой. Так вот, там у них стоит письменный стол. Все ящики стола абсолютно пусты, кроме одного — в нем лежит номерочек от гардероба. Вот гадаю, откуда бы ему там взяться… В общем, если желаешь посмеяться, кати к нам на Серкус. Весь Олимп гудит от активности, ах, да, вот еще что…

— Да?

— Я перерыл всю квартиру Дитера. Еще один лимон. Он уехал 4 января. Не заплатил молочнику.

— А как насчет его почты?

— Никогда ее не получал, только счета. Заглянул я и в маленькое гнездышко камрада Мундта: две комнаты над сталелитейным представительством. Все вычищено до блеска, даже мебель вывезена. Мне очень жаль.

— Ясно.

— Джордж, я скажу тебе одну странную вещь. Помнишь, я обещал попробовать наложить лапу на личные вещи Феннана? Ну там, бумажник, записная книжка и так далее? Из полиции.

— Помню.

— Так я это сделал. В его записной книжке есть полное имя Дитера, адрес сталелитейного представительства и соответственно телефон, в другом, правда, разделе — где адреса. Чертовски смело с его стороны.

— Хуже. Это самое настоящее сумасшествие…

— А дальше, в дневниковом разделе книжки, на 4 января имеется запись: Смайли, Центральное Агентство. Позвонить в 8.30. Она согласуется с записью на 3-е число, которая выглядит так: заказать звонок на среду, утро. Вот тебе и твой загадочный звонок.

— Это еще ни о чем не говорит. — Пауза.

— Джордж, я послал Феликса Тавернье в Форин Оффис понюхать, покрутиться. Оказалось, с одной стороны, хуже, чем мы предполагали, с другой — лучше.

— То есть?

— То есть Феликсу удалось наложить лапу на реестры входящих-исходящих внутри министерства за последние два года. Он смог выяснить, какие дела и досье запрашивались отделом Феннана и какие за ними числились. Дела выдаются по письменным запросам.

— Я тебя слушаю.

— Феликс выяснил, что три или четыре дела Феннан запрашивал на пятницу и возвращал в понедельник утром. Все это документально зафиксировано и запротоколировано. Логика подсказывает, что он брал работу с собой на дом на уик-энд.

— О, Господи!

— Но тут есть одна странность, Джордж. В последние полгода, если верить их кондуиту — а ему нет оснований не доверять, — с тех пор как он был переведен в другой отдел, на более ответственную должность, он брал с собой на дом все больше негрифованные, несекретные досье, которые не могут представлять известный интерес.

— Но ведь именно в последние месяцы он в основном начал работать с секретной информацией, — сказал Смайли. — Он мог брать домой все, что хотел. Другое дело, что вообще выносить такие дела за стены министерства — это государственное преступление.

— Да, я знаю, но секретные-то он как раз и не выносил. Вообще создается впечатление, что он это делал сознательно. Он выносил и брал на дом только совершенно незначащие материалы, лишь косвенно касающиеся тех дел, с которыми он занимался в течение всего рабочего дня. Его коллеги теперь только руками разводят и не могут взять в толк: он иногда брал на дом досье, содержание которых вообще выходило за сферу его служебных интересов.

— И все негрифованные?

— Да, не имеющие ценности для разведки.

— А как насчет того периода, когда он работал в прежней должности? Что он брал тогда?

— Вот здесь по большей части именно то, что ты и ожидал, — досье, над которыми работал днем, политика там, ну и все такое.

— Секретные материалы?

— Одни были секретными, другие — нет. В зависимости от поступлений.

— Но не было ли среди них каких сюрпризов? Ну, например, сведений, выходящих за рамки его служебного поля?

— Нет. Ничего. У него была куча возможностей, но он ими не воспользовался. Несерьезный, как мне кажется, клиент.

— Да уж, он должен был быть несерьезным, если записал имя своего контролера в записную книжку.

— А как тебе понравится вот такой его фортель? Он договорился в Форин Оффис взять отгул на 4 января — на следующий после самоубийства день. По отзывам, он представлял собой действительно нечто — трудоголик, они его так называли, обжора на работу.

— А как все это воспринял Мэстон? — спросил Смайли после секундной паузы.

— В данный момент проглядывает все досье и буквально через каждые две минуты врываемся ко мне с совершенно бредовыми, идиотскими вопросами. Мне что-то кажется, что ему стало не совсем уютно и слегка одиноко, после того как он получил жесткие факты.

— О-о, не сомневайся, он еще их опровергнет.

— Ну да, он уже начал говорить, что все дело против Феннана построено на показаниях психически неуравновешенной женщины.

— Спасибо, что позвонил, Питер.

— До встречи, дружище. Приляг и отдохни.

Смайли положил трубку и спросил себя, где бы сейчас мог быть Мендель. На столике в холле лежала вечерняя газета, он мельком проглядел первую полосу и увидел заголовок: «Линчевание: мировая еврейская общественность протестует» — и под ним статью о самосуде, учиненном над евреем-лавочником в Дюссельдорфе. Он заглянул в гостиную — Менделя там не было. Потом он увидел его через окно в саду. Мендель в своей экзотической шляпе ожесточенно колотил киркой по злосчастному пню в палисаднике. Смайли поглядел на него некоторое время и пошел наверх отдыхать. Когда он добрался до верхней ступеньки, снова зазвонил телефон.

— Джордж, извини, что опять тебя беспокою. Я по поводу Мундта.

— Да?

— Улетел вчера вечером в Берлин рейсом Бритиш Юропин Эруэйз. Путешествовал под чужим именем, но его легко опознала стюардесса. Кажется, все кончено. Не повезло нам, приятель.

Смайли на мгновение положил трубку и набрал номер Уоллистон 2944. Он слышал, как на другом конце набирают номер, потом это закончилось, и он услышал голос Эльзы Феннан:

— Алло… Алло… Алло…

Он медленно опустил трубку на рычаг. Она была жива.

Почему же все-таки сейчас? Почему вдруг Мундт уехал домой сейчас — спустя пять недель после того, как убил Феннана, спустя три недели после убийства Скарра; почему он убрал Скарра и оставил в живых Эльзу, а ведь тот представлял значительно меньшую опасность, чем эта неврастеничная, ожесточившаяся на весь свет женщина, которая в любой момент, наплевав на собственную безопасность, может рассказать все? Она могла ведь сделать все что угодно после той ужасной ночи, в таких случаях поведение человека, тем более женщины, непредсказуемо. Как мог Дитер поверить Эльзе, связанной с ним такой тонкой нитью? Ей ведь не надо было теперь заботиться о сохранении доброго имени мужа, естественно ожидать, что она в любой момент, под влиянием Бог знает какого настроения, чувства мести или, наоборот, раскаяния, может выложить всю правду? Конечно, должно пройти некоторое время от момента убийства Феннана до того, когда можно будет незаметно убрать его жену. Здесь есть прямая логика, но вот какое событие, какая информация, какая опасность вынудили Мундта возвратиться домой только вчерашним вечером? Безжалостный, тщательно разработанный план сохранения в тайне предательства Феннана был вдруг отброшен, не выполненным до конца. Что же такое могло произойти именно вчера, узнав о чем, испугался Мундт? Или момент его отъезда — это простое случайное совпадение? В это Смайли отказывался поверить. Если, убив двоих и совершив попытку убийства третьего, Мундт остался в Англии, то он сделал это наверняка против своей воли и лишь поджидая благоприятный случай, чтобы улизнуть. Он не остался бы здесь ни на минуту дольше того, чем требовали бы от него обстоятельства, чем ему самому было нужно. Так чем же он занимался после убийства Скарра? Прятался в какой-то уединенной комнатке, лишенный света и новостей? И вдруг почему-то улетел так внезапно?

И Феннан — что это за шпион? Выбирает, видите ли, для своих хозяев самую невинную, пустяшную информацию, тогда как у него на руках такие сокровища? Что, переменил свои взгляды, пересмотрел политические позиции, охладел к прежним идеалам? Почему же ничего не сказал жене, для которой эта его деятельность была постоянным, ежедневным кошмаром? Ведь она бы наверняка была обрадована его переходом из лагеря левых в лагерь рационалистов?

Итак, Феннан никогда и не отдавал предпочтения именно секретным документам — он просто брал домой те дела и досье, которые ему нужны в данный момент. Но то, что здесь не обошлось без охлаждения к прежним идеалам, вполне подтверждается подозрениями Дитера. А кто же все-таки накатал анонимку?

Что же это такое? Какая-то полная бессмыслица, концы упорно не сходятся с концами. Возьмем Феннана — умница, горячий, темпераментный, привлекательный человек, — оказывается, был обманщиком, так умело, естественно и непринужденно лгал. Ведь он по-настоящему понравился Смайли. Почему же тогда этот талантливый лицемер и конспиратор совершил такую немыслимую оплошность, когда записал открытым текстом имя Дитера в своей записной книжке и выказал такое небрежение и отсутствие интереса к выбору разведывательных данных?

Смайли поднялся наверх, чтобы собрать те немногие пожитки, которые Мендель привез ему с Байуотер-стрит. Все закончилось.

14. Группа фигурок из дрезденского фарфора

У порога своей квартиры Смайли остановился, поставил портфель-саквояж и стал шарить в кармане, нащупывая ключ от американского замка. Когда он открыл дверь, то живо представил себе стоящего на этом самом месте Мундта, глядящего на него своими бледно-голубыми глазами оценивающе и уверенно. Вряд ли можно представить Мундта в роли ученика Дитера. Мундт продвигался только вперед, к цели, с несгибаемостью тренированного наемника, квалифицированный, целеустремленный узкий специалист. Ничего оригинального, своего в такой технике не было, во всем он был лишь тенью своего, хозяина. Как если бы блеск и изобретательность трюков и уловок Дитера спрессовали в краткое пособие, своего рода разговорник, который Мундт вызубрил с немецкой педантичностью и привнес в него только одно: холодную, рассчитанную жестокость.

Смайли специально не оставил адреса, по которому надо было пересылать его почту, и теперь на половике собралась целая куча корреспонденции. Он подобрал все и переложил на столик в холле, потом пошел по дому, открывая двери и удивленно, потерянно оглядываясь вокруг. Дом казался ему совсем чужим: холодный и отдающий затхлостью и сыростью. По мере того как Смайли неторопливо переходил из одной комнаты в другую, до него впервые стало доходить — до какой же степени пустой стала его жизнь.

Он поискал спички, чтобы зажечь газовый камин, но нигде их не нашел. Смайли уселся в кресло, и взгляд его стал перебегать с одной книжной полки на другую, по всяким безделушкам, которые он привозил из своих поездок. Когда Энн ушла от него, он начал строго и методично исключать из своего окружения и обихода все предметы, напоминавшие ему об этой женщине. Он избавился даже от ее книг. Но мало-помалу пыл его стал угасать, и он позволил некоторым символам, связывавшим его жизнь с Энн, все-таки занять положенное место в его доме. Прежде всего это были подарки на свадьбу от некоторых близких друзей, которые значили для него слишком много, чтобы так вот просто уйти из его жизни в какую-нибудь антикварную лавку. Был здесь и набросок Ватто от Питера Гиллэма, была группа фигурок из дрезденского фарфора — подарок Стида-Эспри.

Он поднялся и подошел к угловому шкафу, где стояла эта группа. Смайли мог часами любоваться красотой этих фигурок: крошечная придворная дама в стиле рококо, переодевшаяся пастушкой, протягивала руки к одному обожателю, а личико свое слегка повернула в сторону другого, бросая на него кокетливые взгляды. Он ощущал свою громоздкость и неуклюжесть перед этим хрупким совершенством, точно так же, как чувствовал себя, когда начал первый свой приступ на завоевание сердца Энн — на удивление всему обществу. Но эти фигурки вносили умиротворение в его исстрадавшуюся душу: бесполезно было ожидать верности от Энн, точно так же как обожатели не могли ожидать верности и от этой пастушки в стеклянном футляре. Стид-Эспри приобрел эту группу в Дрездене еще до войны, она стала жемчужиной его коллекции, но он подарил эту жемчужину им. Быть может, он догадывался, что в один прекрасный день Смайли найдет утешение в простой и немудреной житейской философии, заключенной в этом подарке.

Дрезден… Из всех городов Германии он был самым любимым. Смайли любил его архитектуру, это причудливое смешение средневековых и классических зданий, чем-то напоминавшее ему Оксфорд, любил его купола, башни и шпили, медно-зеленые крыши, сверкавшие под жарким солнцем. Название его означало «город лесных жителей», и именно в нем, этом городе, Венцеслав Богемский одаривал своих поэтов-менестрелей привилегиями, осыпал подарками. Смайли припомнил тот последний визит в Дрезден, когда он навещал своего университетского приятеля, профессора филологии, с которым познакомился еще в Англии. Как раз тогда, в тот визит, он и увидел Дитера Фрея, через силу ковылявшего по периметру тюремного двора. Он и сейчас хорошо помнит его: высокий, яростный, с выбритой до почти полной неузнаваемости головой, кажущийся непомерно большим для этой тюрьмы.

Дрезден — это ведь родной город и для Эльзы. Он помнил, как проглядывал ее личное дело в министерстве: «Эльза Феннан, в девичестве Фрейман, родилась в 1917 году в Дрездене, Германия, от германских родителей, обучалась в Дрездене, находилась в тюремном заключении с 1938 по 1945 год…» Смайли попытался представить себе Эльзу на фоне ее дома, патрицианской еврейской семьи, живущей среди оскорблений и преследований. «Я мечтала о длинных золотых прядях волос, а они обрили мне голову». Ему до тошноты стало ясно, почему она красит волосы. Она могла стать такой же, как его пастушка, — круглогрудой и крутобедрой, краснощекой и кокетливой. Они иссушили и сломали ее тело, оно стало угловатым и худым, как скелет их маленькой пичуги.

Смайли живо представил себе Эльзу той страшной ночью, когда она нашла дома труп мужа и убийцу рядом, представил, как она, задыхаясь от слез, сбивчиво объяснила убийце, почему Феннан оказался в парке рядом со Смайли. Он представил себе и Мундта, холодного и логичного, убеждающего ее, склоняющего и уговорившего, убедившего в конце концов продолжить игру. Хочет она того или нет, доказывал Мундт, она обязана позвонить в театр, обязана напечатать предсмертное письмо, обязана играть свою роль убитой горем жены самоубийцы, оклеветанного и не вынесшего позора. Это было невероятно, бесчеловечно, и, добавил про себя Смайли, это был фантастический риск, на который почему-то пошел Мундт.

Надо сказать, Эльза показала себя в прошлом надежным партнером и связной, хладнокровной и, как это ни удивительно, более умелой в делах конспирации, чем Феннан, из нее получался прекрасный шпион. Да и, надо отдать ей должное, после подобной ночи ее поведение было безупречным.

Стоя так и разглядывая пастушку и ее двух обожателей, Смайли спокойно анализировал ситуацию, и все стало сходиться, концы в деле Феннана начинали занимать положенные им места. Он нашел совсем другое решение загадки, решение, которое согласовывалось со всеми обстоятельствами, укладывалось в одну логическую картину, учитывало все странности характера, непоследовательность поступков Феннана. Это решение вырастало из простой арифметической задачи, не имеющей отношения к действующим лицам, — Смайли передвигал их, как кусочки сборной картинки, передвигал туда-сюда таким образом, чтобы они вписывались в сложный каркас установленных фактов. И тогда в какой-то момент рисунок стал таким отчетливым, что это уже перестало быть игрой.

Сердце Смайли забилось учащенно, изумление его росло с каждым шагом последовательного анализа всей этой истории заново, когда сцены и происшествия в свете его догадки рисовались теперь иначе. Смайли стало ясно, почему Мундт покинул Англию именно в тот день, почему Феннан выбирал так мало ценного для Дитера, почему заказал тот звонок на коммутаторе станции на 8.30 и почему его жена избежала убийственной жестокости Мундта. Теперь он знал наконец, кто написал анонимный донос. Он понял, каким же был дураком, излишне поддавшись чувствам и эмоциям, упорно отвергая то, что подсказывал ему его ум, подсказывала сама логика.

Он подошел к телефону и набрал номер Менделя. Поговорив с ним, тут же позвонил Питеру Гиллэму. Потом Смайли надел шляпу, вышел из дома и здесь же, на Слоун-сквер, в маленькой почтовой лавке около «Питера Джонса» купил почтовую открытку с видом Вестминстерского аббатства, дошел до подземки и проехал на север до Хайгейта. На почтамте он купил марку и, написав адрес жестким континентальным почерком, отправил открытку Эльзе Феннан. Текст послания был простым и резким: «Как жаль, что тебя здесь нет». Опустив открытку, Смайли заметил время и вернулся на Слоун-сквер. Ничего больше сейчас сделать было невозможно.

Той ночью Смайли спал крепко и, выспавшийся, поднялся рано поутру. Купив французских булочек и кофе в зернах, он сварил себе большое количество кофе и, сидя на кухне, завтракал и читал «Таймс». Забавно, но Смайли чувствовал себя абсолютно спокойным, и, когда зазвонил телефон, он аккуратно сложил газету, прежде чем отправиться наверх и ответить на долгожданный звонок.

— Джордж, это Питер, — голос был почти торжествующий. — Джордж, она клюнула на приманку, клянусь, она клюнула.

— Как это произошло?

— Почта пришла в 8.35. В 9.30 она уже шагала к калитке. Прошла прямо к железнодорожной станции и села на поезд 9.52 до Виктории. Я посадил на поезд Менделя, а сам погнал на машине, но опоздал к прибытию поезда на конечную станцию.

— Как ты теперь будешь поддерживать с Менделем связь?

— Я дал ему телефон Гросвенор-отеля, откуда тебе и звоню. Он сюда позвонит сразу же, как только сможет, и я к нему подъеду, где бы он ни находился.

— Питер, все надо сделать очень мягко, хорошо?

— Кошачьими лапками, старина. Она, кажется, совсем голову потеряла. Несется, как борзая.

Смайли дал отбой. Он взял в руки «Таймс» и принялся изучать театральную колонку. Не мог он ошибиться… не мог.

После этого телефонного разговора утро тянулось невыносимо медленно. Иногда он подходил к окну и, засунув руки в карманы, смотрел на длинноногих кенсингтонских девушек, шествовавших на пару с молодыми людьми в бледно-голубых пуловерах за покупками, наблюдал за счастливой трудолюбивой бригадой, мывшей машины, припаркованные перед их домами. Закончив работу, мойщики собирались в группы и серьезно обсуждали всякие автомобильные дела, потом они отправлялись, продолжая спорить по каким-то чрезвычайно важным для них вопросам, выпить первую пинту из уик-энда в ближайший паб.

Наконец через длиннейший промежуток времени, показавшийся ему вечностью, раздался звонок в дверь и вошли счастливые, голодные, как волки, Мендель и Гиллэм.

— Крючок, леска и грузило, — сказал Гиллэм. — Но пусть тебе все Мендель расскажет — ему пришлось сегодня основательно потрудиться. Мне оставалось лишь подсечь.

Мендель не заставил себя упрашивать, рассказав обо всех перипетиях обстоятельно и аккуратно, уперевшись взглядом в пол в нескольких футах перед собой и немного склонив набок голову на худой шее.

— Она села на поезд 9.52 и доехала до вокзала Виктория. В вагоне я держался в стороне и подхватил ее, когда она проходила турникеты. Потом она взяла такси до Хэммерсмита.

— Взяла такси? — перебил Смайли. — Она, видно, совсем обезумела.

— Что ты, сделала стойку, как коброчка. Однако для женщины она ходит довольно быстро, а по платформе вообще почти бежала. Вышла на Бродвее и пошла пешком до Шеридан-театра. Попробовала двери в кассу, но они были закрыты. С мгновение постояла в нерешительности, потом повернула обратно и прошла сотню ярдов до кафе. Заказала себе кофе, причем, заметьте, заплатила сразу. Минут через сорок вернулась к театру. Касса была открыта, я нырнул в очередь за ней. Она купила два билета в задние ряды партера, ряд Т, места 27 и 28. Когда вышла из театра, то положила один билет в конверт и заклеила его. Потом она отправила конверт. Я не видел адреса, но марка была шестипенсовая.

Смайли сидел очень неподвижно и тихо.

— Интересно, — произнес он наконец, — интересно, придет он или нет.

— Я появился на сцене около Шеридан-театра, — вступил Гиллэм. — Мендель усадил ее в кафе, позвонил мне и опять вернулся в кафе.

— Мне тоже захотелось кофе, — продолжил Мендель. — Мистер Гиллэм потом ко мне присоединился. Когда я пошел в кассу стоять в очереди, он остался в кафе и вышел оттуда попозже. Это была вполне приличная работа, не волнуйтесь. Она сейчас, как сумасшедшая коброчка, я в этом уверен. Но подозревать что-то у нее нет ни малейшего повода.

— Что же она сделала потом? — спросил Смайли.

— Возвратилась прямо на вокзал Виктория. Мы ее предоставили себе самой.

С минуту они помолчали. Затем Мендель спросил:

— Что мы делаем дальше?

Смайли моргнул, глянул серьезно в серое лицо Менделя и сказал:

— Как это что? Заказываем билеты на вторник в Шеридан-театр.

Они ушли и оставили Смайли наедине с его размышлениями. Ба, да ведь он совсем забыл разобрать накопившуюся за время его отсутствия кипу корреспонденции. Рекламные проспекты, каталоги от Блэквелз, счета, квитанции, гороховые купоны, футбольные анкеты и несколько личных писем — все это так и лежит на столике в холле. Он перенес всю кипу в гостиную, поудобнее устроился в кресле и начал поочередно вскрывать конверты — в первую очередь частную корреспонденцию Одно из первых писем, к его удивлению, было от Мэстона, и он прочел его с чувством, близким к растерянности.

«Дорогой Джордж,

Я был чрезвычайно огорчен, когда услышал от Гиллэма о случившемся с Вами досадном происшествии, и искренне надеюсь, что к этому времени Вы благополучно оправились от своей травмы.

Вы, должно быть, помните, как под влиянием обстоятельств момента Вы написали мне прошение об отставке, как раз перед постигшим Вас ударом, и я хотел бы сообщить Вам, что ни в коем случае не принимаю его серьезно. Иногда, в те времена, когда события довлеют над нашими поступками, страдает наше чувство перспективы. Но старые, закаленные во многих битвах ветераны — такие, как мы с Вами, Джордж, — мы не теряем нюха, и нас не собьешь со следа. Надеюсь увидеть Вас вместе с нами, как только позволит Ваше здоровье, а тем временем разрешите продолжать считать Вас старым и верным членом нашего коллектива».

Смайли отложил письмо в сторону и принялся за следующее. Только какое-то мгновение он, не узнавая почерка, тупо смотрел на швейцарскую марку и на писчую бумагу дорогого отеля. Неожиданно он ощутил слабость, зрение его слегка затуманилось, и в его пальцах едва хватило сил, чтобы надорвать конверт. Что ей нужно? Если денег, то она может располагать всеми его сбережениями. Деньги были его собственные, Смайли мог ими распоряжаться так, как ему заблагорассудится: если ему доставляет удовольствие тратить их на Энн, он вполне может себе это позволить. Больше у него не осталось ничего такого, что он мог бы дать ей, — она забрала все еще много лет назад. Забрала его смелость, его любовь, его сочувствие, уложила их беспечно в свою шкатулку для драгоценностей, чтобы рассеянно перебирать иногда во время жаркой кубинской сиесты, когда время под тяжелым палящим карибским солнцем тянется так долго, забрала, может быть, и для того, чтобы трясти всем этим перед глазами очередного любовника или сравнивать их с подобными же побрякушками, которые ей оставляли другие и до, и после него.

«Мой милый Джордж,

Я хочу сделать тебе предложение, неприемлемое ни для одного джентльмена. Я хочу вернуться к тебе.

До конца этого месяца я буду жить в Баур-о-Ляк в Цюрихе. Пожалуйста, подай мне весточку.