Испытание смертью или Железный филателист

Прячась за стойкой, Отто и Тиана отчетливо слышали стрельбу, удары дерущихся, грохот падающей мебели, крики на разных языках. По интонации все это больше походило на импровизированную акцию устрашения, в которой нападающие пугали чуть больше, чем запланировали, а жертвы пугались чуть меньше, чем предполагала их безопасность.

На спину белого пиджака Отто сыпались осколки стекла и летели брызги алкоголя, кто-то из повстанцев с подростковым наслаждением палил по бутылкам на барном прилавке.

Градус конфликта постепенно понижался, а потом, судя по шуму, в зал влетела толпа полицейских. Глаза Тианы были совсем близко, кокетство в них сменилось неподдельным ужасом. И Отто подумал, что без позы завоевательницы она значительно привлекательнее.

— Все в порядке, сэр! — Радостный Кумбени с поцарапанной щекой, наконец, свесился за стойку. — Можно выходить! Все безопасно!

Отто посмотрел в недоверчивые глаза Тианы и сказал:

— Кажется, обошлось… — Встал, подал ей руку, отряхнулся. — Кумбени, еще одно виски с содовой! — И бросился проверять, все ли в порядке с портфелем.

— Мне тоже виски с содовой! — жалобно попросила Тиана, поправляя платье.

— Ваш столик! — Кумбени торопливо смел полотенцем осколки стекла со столешницы и схватил пепельницу, в которой еще дымился окурок, брошенный Отто до прыжка за барную стойку.

Официанты за соседними столиками делали то же самое такими же привычными жестами.

— Обратите внимание, сэр! Ни одного рикошета! Это наша местная особенность, ведь стены и потолок из пробки! Повстанцы это знают! — заговаривал зубы Кумбени. — Уже несу виски! Ваш сосед покинул туалет и ушел, как только вошли полицейские, но не просил ничего вам передать!

— Повел себя как истинный джентльмен, — попробовал пошутить Отто, но Тиана не смеялась, она была бледна как полотно.

Бармен выскочил из подсобки, привычным жестом выхватил уцелевшие бутылки и начал очень быстро разливать напитки по уцелевшим бокалам, так что Кумбени прибежал с подносом через полминуты. Было даже странно, что он умеет так быстро обслуживать.

— Почему охрана дрыхнет, как мухи, напившиеся соком маракуйи? — прикрикнула на него Тиана.

Отто отметил, что пальцы у нее все еще дрожат.

— О нет, мэм! Они связались с полицией по уоки-токи! — убеждал Кумбени. — Никто не думал, что повстанцы выломают дверь! Они всегда лезли через окна, но теперь хозяин приказал укрепить окна пуленепробиваемой смесью!

В «укрепленных» окнах не было половины стекол, и вентиляторы не справлялись с потоками душного воздуха.

— И сколько из них спасла эта смесь? — криво усмехнулся Отто. — Посоветуй хозяину купить пуленепробиваемую смесь для окон у другого колдуна! Если бы они прострелили мой альбом с марками, я объявил бы Малави войну!

Ему совершенно не нравилась перспектива погибнуть от шальной пули куражащихся повстанцев. С возрастом Отто все меньше и меньше жаждал подобного адреналина.

Пожилой белый пианист встал с пола, поправил пробор, тренькнул по клавишам; и певица, одергивая и оглаживая юбку мощными черными руками, низко запела:

— Summer time…

Отто был не только немцем, но и специалистом по чистой одежде, и белый летний пиджак в осколках стекла и разноцветных липких пятнах ликеров выводил его из себя. Он снял его, встряхнул, свернул и спрятал в портфель, обнажив мощный торс, обтянутый светлой тенниской. Вызвал такси и подвез Тиану до ее отеля. И все никак не мог распрощаться, стоя на крыльце отеля.

— Я не понял, почему этот официант — как его? Кумбени? — совсем не боится повстанцев? — спросил Отто.

— Возможно, они родственники… или их деревни дружат. У них практически первобытнообщинный строй. Повстанцы ненавидят белых потому, что здешний диктатор Хастингс Банда учился в США, — напомнила Тиана. — Они врываются куда ни попадя потому, что кровь кипит. Могут расстрелять первого попавшегося, особенно если пьяные или под наркотиками…

— Если б не эти черные психи, Блантайр был бы похож на маленький английский город, — заметил Отто.

— Вы вели себя как герой! Не ожидала такого от продавца химчисток! — Тиана подняла на него обожающие глаза.

Отто сдержанно ответил:

— Я немец и помню, что такое люди с автоматами. К тому же долго жил в Алжире в очень горячий сезон!

— Алжир — это северная страна?

— Тиана, для нас, немцев, северная страна — Исландия, а Алжир — страна на севере Африки!

— В Алжире красиво? — спросила она в интонации «увези меня туда».

— Очень красиво. Нигде в мире нет таких старых кварталов, как в Касьбе. Кажется, что там родились все арабские сказки. Именно в Алжире я потерял самое дорогое…

— Что? — насторожилась Тиана.

— Жена умерла при преждевременных родах. Мы не рассчитали сроки и поехали по моим делам в глубинку, почти в пустыню. Оказались в дороге без нормальной медицинской помощи… А надо было отправить ее рожать в Германию.

— Сочувствую, — прошептала Тиана.

— Но я не мог отправить ее одну в Германию, — добавил Отто.

Повисла пауза, наполненная баюкающим жужжанием насекомых. Отто вспомнил о хозяйке малавийских просторов, переносчице мучительной сонной болезни, — мухе цеце. Ведь он не намазался специальной мазью.

Вся надежда была на полосатую тенниску: муха цеце нападает на любой движущийся теплый предмет, даже на автомобиль, но не трогает зебру. Создатель специально раскрасил зебру так, чтобы муха цеце считала ее мельканием черных и белых полос.

— Я вас понимаю…

— Мой отец воевал с коммунистами и был убит. Мама погибла во время бомбежки. Это выталкивает меня из Германии, — пояснил Отто. — Наверное, поэтому я выбрал работу, которая заставляет мотаться по свету.

— Как говорят в ЮАР, мудрость приходит вместе со шрамами.

— А где ваш муж?

Снова повисла пауза. Тиана открыла сумочку и начала в ней сосредоточенно копаться, словно ответ был именно в сумочке. А потом закрыла ее, с остервенением щелкнув замком.

— Полагаю, в аду, — сказала она без всякого сожаления и сделала рукой неопределенный жест. — Он исчез…

— Вы расстались?

— Нет. Он просто вышел из дома и не вернулся.

— Повстанцы? — нахмурился Отто.

— Нет. — Она покачала головой. — До этого была попытка убить его в автокатастрофе, но не получилось.

— Откуда вы знаете? — удивился Отто.

— Я была за рулем… — совсем без эмоций ответила она.

— За что?

— За то, что в отличие от вас он кое-что понимал в атомной бомбе. С тех пор я предпочитаю мужчин, которые в ней не понимают! И больше не будем об этом. — Она переменила интонацию на дежурную: — Долго пробудете в Блантайре?

— Пока ничего не складывается. Несмотря на мое упрямство, рассказы о растворителях пятен, безопасных для здоровья, оставляют их равнодушными! В Европе появилось поколение веществ негорючих, как перхлорэтилен, и чистящих так же мягко, как бензин… — почти рекламным тоном начал он, но осекся. — Но за неделю пребывания здесь у меня всего один бонус.

— Какой?

— Запах ваших волос… когда мы лежали за барной стойкой. Я тогда подумал: неужели моя жизнь оборвется в объятиях такой красивой женщины? Мы, немцы, очень романтичны.

— Отто, ну в каких объятиях? Вы швырнули меня за стойку, как мешок с одеждой в вашей химчистке! — Она наконец улыбнулась.

— Было мало времени на хорошие манеры. А вы надолго в Блантайре?

— Завтра уезжаю в Йоханнесбург.

— Я сразу понял, вы скучающая миллионерша-путешественница.

— Неужели похожа? — Она снова улыбнулась.

— Хотите, расскажу вашу биографию? Вы учились в американском университете, ходили на демонстрации, посещали феминистские кружки, сочувствовали хиппи, ненавидели кружевные блузки, выбрасывали косметику и рассуждали о сексуальной революции под бокал мартини, — перечислил он. — Короче, поколение «Секс, наркотики, рок-н-ролл». А потом в вас влюбился такой же бунтующий миллионер. Угадал?

— Кое-что угадали, — кивнула она.

— Я всегда побаивался таких женщин. Немецкому бюргеру понятнее женщина трех «К» — «киндер, кюхен, кирхе». И в клубе вас побаивался, пока они не ворвались. А когда ворвались, увидел, насколько вы беззащитны. — Отто сделал паузу и поменял тему: — Вы, наверное, уже осмотрели здесь все достопримечательности? Что посоветуете?

— Обязательно посмотрите озеро; говорят, в нем водится пятьсот видов рыб! Конечно, водопад Мерчисон, национальный парк. Мужчины едут сюда для охоты на крокодилов. Местные организуют ее за небольшую плату, у них даже есть поговорка: «Мы вынуждены выбирать между крокодилами и людьми».

— Не люблю охоту. Нечестно соперничать с животным, когда у тебя оружие, а у него только желание жить. А на озеро съездил бы с удовольствием. Составите компанию?

— Нет, — жестко отказалась Тиана. — Я приехала к местному колдуну, а не осматривать красоты.

— К колдуну? — От неожиданности Отто чуть не выронил портфель с любимыми марками.

— Он по национальности чева. Надевает пестрые тряпки, впадает в транс, кричит заклинания и поит меня варевом из трав. Самое удивительное, что после этих спектаклей надолго проходят приступы головных болей. — Она доверительно посмотрела ему в глаза и добавила: — В той автокатастрофе я отделалась черепно-мозговой травмой.

— Колдуны, крокодилы… Слишком много экзотики! Хотите, найду вам хорошего немецкого врача?

— Европейские врачи мне не помогают. Уже попробовала. — Тиана пожала плечами.

— Тогда позволю себе спросить, что вы так нервно обсуждали с англичанином?

— Мы, буры, ненавидим англичан. Это не люди! — Глаза ее снова засверкали. — В Европе никому не интересно знать, что они тут творили! Они расстреливали без суда, держали пленных в скотских условиях, морили голодом, закалывали штыками обессиленных, не оказывали медицинской помощи, умерших вытаскивали из тесных камер только тогда, когда тела начинали разлагаться!

— Но ведь это уже история, — осторожно заметил Отто.

— Это история для вас, европейцев. А для меня это жизнь моего деда и его братьев! Потому я и пошла изучать историю! Об этом напоминает все, что англичане сделали в ЮАР. Все, что они изуродовали под свои порядки, даже сделали наше движение левосторонним! — пояснила она взволнованно и сменила тон на более официальный: — Отто, раз вы мой спаситель, приглашаю вас в Йоханнесбург на ужин. Ведь вы приедете туда продавать машины-химчистки?

— Да, и очень скоро!

— Вот моя визитная карточка. Обещаю немецкую свинину с тушеной капустой! И конечно, пиво! — усмехнулась она.

— Так заманивают тупых продавцов растворителей пятен? — заметил Отто.

— Ах да, забыла… Еще обещаю к ужину пластинку Эллы Фицджеральд!

Глава четвертая

ЙОХАННЕСБУРГ, ЮАР. УГО

Приезд в Йоханнесбург Отто не стал откладывать. Население Малави не жаждало ходить в одежде, почищенной химчистками нового поколения. Вещи с неотстирывающимися пятнами отдавали деревенским прачкам. И те — не интересуясь «поколением веществ негорючих, как перхлорэтилен, и чистящих так же мягко, как бензин» — спасали их местной травой или горячей молитвой. Ровно в половине случаев трава и молитва не давали результата, и дорогая европейская одежда отправлялась в мусорный бак, откуда ее радостно забирали черные бедняки и перешивали на свой лад.

С точки зрения продажи химчисток, ЮАР выглядела перспективнее. И население там было во много раз больше, чем в Малави, и оно, несмотря на людоедский режим апартеида, кишмя кишело западными дельцами в дорогих костюмах.

Город Йоханнесбург выглядел таким же безумным, как и вся его история, начавшаяся с австралийского авантюриста Харрисона, накопавшего золота на территории поместья Ланглахте аж в 1886 году. После чего коллеги Харрисона бросились сюда со всего мира, и город возник как жилые кварталы, построенные для золотоискателей.

Отто поселился в самом центре Йоханнесбурга. Он предпочитал буржуазные отели со старинными, чуточку вытоптанными коврами, манерной антикварной мебелью и медленными деревянными лифтами.

И не сосчитать, во скольких номерах он просыпался по зову будильника, с напряжением вспоминая, что же за страна сегодня за окном. Все эти временные жилища давно слились для него в один среднеарифметический просторный уютный номер, столь же равнодушный, сколь и гостеприимный.

Нынешний отель, к сожалению, был новым, а номер неброским и вполне функциональным. Пожалуй, в нем не было ничего примечательного, кроме висящей над двуспальной кроватью кроваво-красной картины, на которой был изображен букет цветов.

С точки зрения искусствоведческих знаний Отто, картина была стопроцентной мазней местного авангардиста, расковавшегося после учебы в Европе.

Впрочем, если бы не она, то современная бледная мебель, стены анемичного цвета и унылые жалюзи напоминали бы интерьер больничной палаты.

Отто приехал в логово беснующегося апартеида за заказами на химчистки. И его ни на секунду не волновала местная политика, самым громким событием которой была недавняя смерть в тюрьме основателя движения «Черного самосознания» Стивена Бико.

Отто меньше всего занимало происходящее в юаровских тюрьмах. Он почти ничего не знал о лидере борьбы с апартеидом, информация о котором передавалась местным населением из уст в уста.

А меж тем, почетный президент «Собрания темнокожих» Стивен Бико, исключенный из местного университета за пропаганду политических взглядов, и при жизни находился под жестоким надзором власти. Ему было запрещено покидать город, разговаривать более чем с одним человеком и публично выступать.

Его не разрешалось цитировать как в печати, так и в устной речи. Но именно цитаты Стивена Бико сыграли решающую роль в организации молодежных протестов против введения обязательного преподавания всех школьных предметов на языке африкаанс.

Африкаанс, являвшийся до начала XX века диалектом нидерландского, был языком белых завоевателей. А местное население разговаривало и хотело учиться на языках ндебеле, коса, зулу, сесота, тсвана, свази, венда и тсонга.

Молодежные протесты были жестоко подавлены полицией, а власти начали охоту на Бико. Его арестовали по подозрению в терроризме, по статье, дававшей тюремщикам любые полномочия. После допросов и пыток Бико был перевезен в тюрьму Претории и тут же скончался в тюремном лазарете.

Министр юстиции ЮАР объявил, что причиной смерти Стивена Бико стала политическая голодовка, но экспертиза показала, что это результат черепно-мозговых травм.

Народные волнения после убийства Бико были жестоко подавлены, а организации, выступающие против политики апартеида, запрещены. Именно тогда Совет безопасности ООН и ввел эмбарго на ввоз и продажу оружия ЮАР.

Как добропорядочный немец и христианин, Отто, безусловно, осуждал апартеид, но как делец радовался отсутствию конкурентов. Смерть Стивена Бико в тюрьме Претории была для него чем-то из телевизионных новостей, а не из реальной жизни.

Отто понимал, что в такой сумасшедший дом, как ЮАР 1979 года, едут только по-настоящему рисковые парни. Поле для бизнеса казалось огромным, ведь прежде на землю ЮАР не ступала нога торговцев химчистками.

Размышляя об этом, Отто решил рискнуть по-крупному — нанять самолет, чтоб развозить химчистки нового поколения по всей стране.

С одной стороны, черные повстанческие группы могли продырявить этот самолет не только по идеологическим соображениям, но и из чистой любви к пальбе по движущимся предметам.

Но с другой стороны, это все равно было меньшим риском, чем автомобильные путешествия по африканским дорогам, проложенным среди полей и прорубленным среди джунглей. Местные предупредили, что на подобных маршрутах к непредсказуемости повстанцев может прибавиться аппетит животного мира.

Идея самолета ласкала мальчишеское воображение Отто. Появление торговца новыми химчистками с неба само по себе выглядело как реклама технического прогресса и гармонично сочетало немецкую страсть к машинам и театральности.