Дубль

Врач — от слова врать. Аркадий Яковлевич заявил, что Королев обладает редкой психической болезнью. Врач прищурился от удовольствия, словно награждал пациента, и произнес почти шепотом: «Называется — писчий спазм! Это значит, вам надо… Тебе необходимо отказаться от своей профессии. Вы уже больше не сможете писать… Ну‑ка, ну‑ка, расскажи, так ведь получается? Зажмешь в пальцы ручку, натужно напишете полслова — и заклинивает. Хоть другой рукой подталкивайте — ничего. Дохлый номер. А лечить?.. Можно и вылечить. Спокойствием лечится. Нервишки шалят?.. Шалят!»

Так спрашивал и сам себе отвечал чернобровый и черноокий Аркадий Яковлевич Альтшулер.

Нет, не враль он, а почти друг. То на «ты», то на «вы» называет. А раз радовался он заболеванию, то радовался уникальности болезни. Ничего дурного, пустяк: писчий спазм — не злокачественная опухоль.

— Лучше всего помогают морские прогулки, купания, можно и амуры завести, — дурашливо хохотнул Аркадий Яковлевич. — Влюбляться только несерьезно, походя. И вот еще: листы южного дерева олеандра очень помогают сердечно — сосудистой деятельности… Листы, а не цветы… А так у тебя ник — каких органических изменений.

Альтшулер играл провинциального домашнего врача. Он всегда от скуки кого‑нибудь играл.

Володя Королев знал, откуда у него взялась нервная болезнь. От еще дневного вранья в газете. Аллергия на бумагу, диатез от домашней прокисшей жизни. Он и без самовлюбленного, милого Аркадия Яковлевича знал, что ему надо сменить обстоятельства, плюнуть на газету, иначе… Иначе в одно прекрасное время с сумасшедшим визгом он вопьется в глотку своего редактора, перекусит ему горло. А редактор?.. Он не виноват по сути. Тоже подневольный человек, которому надо зарабатывать тугрики для пропитания, для поддержки штанов.

Счастливо получилось, пофартило. В отделении Союза журналистов Володя Королев купил семидневную путевку по Греции. Именно туда, где растут, где благоухают кусты с франко — латинским звучным названием олеандр.

О Греции он знал только то, что там есть некий Пело- понес, гора Парнас, помнил то ли частушку, то ли стихи «Идет обоз с Парнаса, везет навоз Пегаса».

Королев ухайдакал на путевку все свои деньги, и те- перь‑то надо было это оправдать: лишиться писчего спазма, купить что‑нибудь, поглядеть этот самый Пелопонес.

Свою путевку Королев стал реализовывать еще дома. Как бы между прочим сообщил Генке с первого этажа: «А я в Грецию еду!» Мелкая слабость, дешевое хвастовство. Но так.

— Там, говорят, все есть?! — отбил пас Генка.

Потом надоело. Реакция знакомых была одна и та же:

«В Греции все есть». Живем штампами. У всех однотипное поведение, слова, музыка, лидеры, кумиры. Умер Высоцкий — кумир Владимир Семенович. Погиб Виктор Цой — на всех заборах «Цой, мы с тобой!» Скажет иной

возмутитель спокойствия по секрету, что надо зубные щетки в лацканы пиджаков втыкать, что это писк моды, — проснемся, а на улицах все — щетконосы.

Летел Королев в солнечную Грецию вот как. Опять старался как можно полнее реализовать затраты. Предлагала стюардесса кислый рислинг — пил, протягивала сок — не отказывался от стаканчика. Вполглаза наблюдал за одногруппниками. Все они оказались скучно — деловые, с трудовым заводом. Они обсуждали рабочие свои дела, от которых у Володи приключилась болезнь. Чаще всего в разговорах звучало слово «проблема». Это‑то ядовитое слово — последняя капля в истории болезни Владимира Королева. Как ни крути, а проблема, проблема, проблема везде: в воздухе, под землей, в водной глубине. От проблем не только пальцы могут одеревенеть, но и башка разлетится на мелкие кусочки. Вот для чего Бог и создал туристические поездки.

«Греки все гордые, прямые, у них, должно быть, надменные лица? — подумал Владимир Королев. — Даже в самом слове «эллины» есть тугой звук тетивы».

И наблюдал. Странно, но к некрасивым людям Володя проникался симпатией. Некрасавцы и некрасавицы делают сами себя. Они, как правило, независимые люди. Среди них мало журналистов. Вот переводчица Галя — смуглая, горбоносая, глаза навыкате. Что‑то есть в этом возбуждающее. «А может, я извращенец? — равнодушно подумал Королев. — Или болезнь совсем доконала?»

При воспоминании о болезни Володя сунул руку во внутренний карман куртки, вынул блокнот, попробовал написать слово «красивая». Не получилось, заело на третьей букве. Значит, он еще зажат и долго будет так зажат, ведь он даже боится лететь в эту Грецию. Так стесняются заходить в дома зажиточных, не дай Бог что‑нибудь разбить, оступиться. И непременно стеснительные оступаются, роняют, разбивают.

Теорию об этих стеснительных Володя вывел давно. Все беды, все невзгоды от стеснительных. Они чаще всего воруют — испытывают себя. Раскольников укокошил старуху — себя проверял. А насильники? Стопроцентно стеснительные люди. Только в раж вошли, чтобы доказать, чтобы доказать!

Наша страна — кузница рабских душ. Мы осторожничаем говорить друг другу правду. Даже полюбив женщину всеми фибрами души, несем околесицу. Хорошо, что есть еще неистребимый женский инстинкт, он берет инициативу в свои руки. И женщина — командир. Иначе — каюк. Пропала жизнь. От страха многие попадают в психушки. А сколько в аптеках продается сердечных капель, разных элениумов!.. Тонны, килотонны! Все устремлено к одному: убить свое «я», убить страх. Не думать о том, что ты подлеца в газетке расписал в розовых тонах. Совесть — блажь. Подлец — благодетель. Украл миллиард — пожертвовал копейку на храм. А вокруг все холеными ладошками аплодируют: «Иван Иванович, родной вы наш! Какой подвиг! От ворованной копейки отказался». Нет, уж лучше вот гак заболеть — споткнуться на полуслове.

А слово «проблема» все кругилось, вилось, как муха в воздухе. Оно, это слово, округляется во рту сорокалетнего сбитого мужика с хитрыми голубыми глазами. Глаза у него размыты. Для маскировки. Плут из своих глаз может вылепить что захочет. Пожалуйста, даже дружеское участие соорудил. Но в обычное время такие глаза смеются — ми- ми — крия.

Королев еще до теперешней моды на парапсихологию знал, что существуют поля и антиполя. Этот мужик с голубыми гляделками и кошачьим мягким бантом на розовой шее — антиполе. И Королев по подлой своей робости будет вести себя перед этим субъектом заискивающе. Опять срабатывал комплекс.

В афинском аэропорту наши туристы безбожно курили. Опять же из‑за робости перед загранкой. Кусочек «дикого» Запада виделся сквозь стеклянную стену вокзала: на верхотуре соседнего блочного здания вздыбилась, как ретивый конь, большая бутылка с надписью «Метакса».

В автобусе мало кто разговаривал, все крутили головами, озирались, как курские сычи. Что ж — представители древней профессии, все писучие. У одного Королева — спазм.

Эллины оказались вполне заурядными людьми, смуглыми, низкорослыми, с короткими подбородками. Афины — загазованный город, как наш Саратов. Никто не следит за своим жильем. Привыкли сибаритствовать под солнцем юга. И их гостиница «Архимед» — рядовая. Только в тесных коридорах пахнет корицей, кориандром и еще укропом.

Володе повезло, досталась сносная комната с большой запыленной терраской, выходящей на улицу Святого Константина, Сосед — улыбчивый, с круглыми румяными щеками хохол Степан Иванович Бублейник. Сосед сразу распахнул свои объемистые баулы, зашуршал бумагой, целлофаном, вытащил все что надо и показал Королеву термос в форме матрешки, будильник в форме самовара, несколько хрустальных рюмок. Все это он взял из дома на обмен. И все эти вещи чем‑то походили на хозяина. Они не имели острых углов, локтей. Сразу Володя понял, что Степан Иванович Бублейник — наивный, простодушный человек. С таким можно обитать и не очень‑то переживать за свою болезнь. Доктор Альтшулер строго советовал: «Поменьше думайте о своих болячках. Чем больше вы о них будете печься, тем непроходимее будет для вас листок бумаги».

В столовой расселись так. Какие‑то бабушки с тонкими, поджатыми губами — они за одним столом. Может быть, они из «Мурзилки»? Все другие — поодаль от бабушек. Напротив Королева — пухленький, с размытыми глазами Вале- ра — антиполе. Рядом с Валерой смуглый мужчина с прицельным взглядом. Это Саша. Лицо — казачье, как у Г. Мелехова в кино. Тут же широколицый бородач из Вологды. Конечно, безбожно окает. Таких под одну гребенку, верно, стругает автор плотницких рассказов Василий Белов.

Дальше — довольно смазливая, худенькая, скромненькая, в полосатом платьице Таня. Королев изумился, взглянув на нее: «Худоба‑то и притягивает». Рядом с худенькой — девушка с заячьей губой. Ольга. Она ощипывает свою кофточку, как кулинары торт. Возле Ольги — круглолицая, брови — большие жирные запятые: Раиса. Голос громкий, нахальноватый. Что‑то она пыталась внушить Заячьей Губе.

Первые разговоры за столом сразу же прояснили кто есть кто. Прислушавшись, можно было выделить. Вологжанин Женя: «Всю власть захватили, во всех инстанциях». Это — о евреях.

Ольга Заячья Губа: «Я в принципе — дворянка. Моя настоящая фамилия Черепапиенская». Ясно.

Валера, оператор телестудии, антиполе: «Мне сорок лет, а сколько ты мне дашь? Двадцать пять».

Казак Саша: «Мы у себя в Перми концерн открываем, за валюту будем торговать».

Степан Иванович Бублейник плеснул в Володин стакан немного вина. Греки от писчих спазмов лечатся сухим винишком. И профилактика тут. Тот же греческий репортер выпил стаканчик — и пиши, что Господь на душу положит, лупи правду — матку. Или ври во всю Ивановскую, только совесть здесь не приплетай. Она в сторонке, она для дома, для семьи.

Наконец‑то Королев увидел и статного грека. Высокий, худой, в сером костюме. Голову держит гордо, с достоинством. И никаких лишних движений. Но вот его помощница, заведующего этой столовой, неказиста, зато с русским характером. Регочит, как доярка на вологодской ферме. Не хватило творцу материала, чтобы прикрыть ей зубы. Разбитная подавальщица принесла спагетти, блюдо завоевателей, блюдо разрушителей Эллады. Вкусно: острый соус, оливковое масло. Вино полезное. Кот в галстуке — добрый. Казак мил и оригинален. Потомок Василия Белова ругает мировой сионизм из‑за моды, не больше. У Заячьей Губы прекрасная фигура. Крошка Таня — во — о-ще! Крутобровая — конь — баба! Без таких жизнь — тягомотина. Но милее всех сосед Бублейник. Он хлебным мякишем вымакивает соус в тарелке. Святая простота.

Безобразная красавица Галя объявила (как сейчас модно) альтернативно: «Вечером или по магазинам пройдемся, или поднимемся на гору Ареопаг, полюбуемся вечерним храмом».

— Ну — ну — у-у! — возмутилась дворянка Черепапиен- ская. — Акрополь от нас не убежит. Это проверено веками.

— Тогда, тогда сейчас, — умненько обвела туристов волооким взглядом Галя. — Тогда все за мной!

Куда‑то пропал Бублейник, и Королеву пришлось бежать следом за молоденькими женщинами: худенькой Таней, Олей Черепапиенской, Раей. Рая обладала не только пружинистыми бровями, но и такими же стальными ногами. Прыг да прыг — не расслабишься.

Весь товар на улицах. Конечно, обильнее, чем в России. Поразило: духи французские продаются на розлив. Приходишь со своим флакончиком.

Володю удивило саноборудование. Фарфоровая ванна — пять на десять метров. Ванна — бассейн ли? С дистанционным управлением. По кнопочкам, как по музыкальной клавиатуре, проходишься. Пожалуйста — направляй струю или венчик воды куда хочешь. Ароматизируй хоть воду, хоть воздух. Техника — на грани. Жируют!

В одном из закоулков Володя с милыми женщинами среди клинописных надписей встретил (Бог мой!) русское слово «шубы». Слово это показалось вульгарным.

Но не женщинам. Надо было по узкой лестнице пробраться наверх, потом пройти темным коридором. И в самом конце его толкнуть обыкновенную, плохо крашенную голубую дверь. И надо было ахнуть еще раз, ахнуть в душе, незаметно. Ахнул даже Володя, которому шуба была до лампочки.

А женщины зацокали каблуками. И возле них затанцевала хозяйка шуб, крашеная блондинка. Она понимала по- русски.

Казалось, женщины оглохли: двести пятьдесят долларов, триста, лиса, лама, песец. И с придыхом: «Опос — сум!»

— Это американский зверек, — тут же выпалила Рая. Она покачала плечами, закутанными в рыжий мех. Она прижимала свои выпуклые щеки к этому меху. Она смотрела кокетливо, искоса, как с обложки журнала.

А крохотуля Таня легко накинула на себя песцовую шубку. И стала боярыней. Володе захотелось увидеть ее голой на этом искрящемся меху.

В складе — магазине Володя поверил, что настоящая фамилия Оли все‑таки Черепапиенская. Она — столбовая дворянка. Она запахнула шубу, и заячья губа спряталась в рыжем золоте — зато появился благородный высокий лоб и презрительные зеленые глаза. Столбовая Черепапиенская!

Недолго длился этот пир. Ни у кого на шубы не было денег. Не хватало.

Простушка Таня — та сразу заплакала. Королев почувствовал, что он все же скупой человек, мог бы свои доллары отдать.

Рая? Рая — та плакала своеобразно. Она материлась, как сапожник. Глаза Раисы полыхали. От них мог произойти пожар на складе.

Дворянка гладила себя по бокам, не хотела расставаться с лисой и еле — еле отодрала шубу от себя, прямо лейкопластырь.

И уже не заходили они ни в какие магазины. Возглавляла возвращающуюся в гостиницу колонну, испепеляя прохожих греков глазами, Рая. Вот вам — шуба. Вот вам — троянская шуба! Эта троянская шуба сделала Володиных спутниц молчаливыми. От такого финта одно лекарство — напиться или уснуть.

* * *

Какое это было море? Ионическое? Эгейское? Чертов Митрофанушка с университетским дипломом! Где находится мыс Сунион, куда их примчали на роскошном автобусе? Только вот здесь, у волн, у голубой воды тянулась к нему, протягивала маленький фотоаппарат его собственная жена Лара. Откуда она? С неба спрыгнула? Но только эта женщина была помоложе, что ли, полегче. Лариса — черновой вариант, а эта уже отшлифованная. Женщина с фотоаппаратом была розовой. Наверное, от закатного солнца отсвет. Розовая мягкость, воздух.

Он как взглянул ей в глаза — сразу чиркнул по песку ногой, чуть не упал и все же руку к фотоаппарату протянул.

— Снимите меня, пожалуйста! — пробился розовый голос.

И он от смущения стал изрекать непонятные глупости, которые Наташа (она из их журналистского стада) понимала и поощрительно улыбалась.

А Володя фотографировал ее так и сяк. Ловко получалось. Он падал на колени, в песок, поворачивал ее голову к зеленому, заросшему колючим кустарником мыску. И лишь однажды сплоховал. Хотел было приподнять Наташу вместе с пляжным узорчатым то ли шезлонгом, то ли троном, но споткнулся. Она оперлась о его плечи, выскользнула, засмеялась, но необидно. Кто‑то рядом еще подхохотнул.

Что же он не заметил ее раньше, за тем же обеденным столом? И странно, как мы крепко привыкаем, гак крепко к своему, обжитому и не хотим ничего иного. Вот привыкли есть много хлеба, привыкли вечерами вяло смотреть сериалы. Привык Владимир Королев и к своей жене. И здесь из сонма разных женщин выбрал подобие жены, только более изящное. Может, прав ушлый грек Платон: половинки разбросаны по свету. И он нашел более — менее сносную половинку и приклеил этот черепок к своей судьбе.

И Наташа каждым изгибом достает. Фу, что за слово! Тогда, при выборе жены (выбирал ли?) просчитался? Эта половинка приклеилась вся, без трещин. Эта красота создана для него. Скорее всего, такая уверенность — следствие праздности, выздоровления на фоне знаменитых руин, золотистого вина, магазинного изобилия.

«Нет, нет, нет! Это не так!» — сам себе возражал Владимир Королев. А Наташа, журналистка из Орла, дубль жены, подцепила его за локоть и повела к автобусу, на х от самый известный всем туристам мыс Сунион. Теперь Володя весь превратился в изгиб собственной руки: именно там покоились розовые женские ногти.

— Я так устроена — не нахожу общего языка с женщинами, мне всегда легче общаться с такими вот, как вы, — щебетала Наташа.

— А какой я?

— Вы больной человек. У вас и глаза, и душа не на своем месте. Глаза неспокойные. Вас где‑то раздавили.

Она еще и умница, и прозорливая.

— Что это за кустики такие? Розовые цветы? Ми — илые, нежные!

— Я знаю, я точно знаю. Это — олеандр, приморское растение. Помогает от сердца.

«Она сказала «от сердца», как моя бабушка когда‑то говаривала «от головы» или «от костей», — подумал Королев и улыбнулся этой простоте. Еще одна коллега по духу его соседа Бублейника.

Наташа сорвала цветок и воткнула его в кармашек блузки.

— Пахнет изумительно! — зажмурила вишневые глаза.

В автобусе она села рядом, достала из сумочки блокнот, длинный и узкий, похожий на домашний телефонный справочник, и прилежно застрочила обо всем, о чем говорила сизоволосая экскурсовод. Она писала, изредка откидывая назад голову, поворачивалась к Володе и виновато улыбалась. Прости, мол, меня — такая школярка, все на карандаш беру.

Вечером, после ужина, они искали вместе с Наташей незадуваемые ветром зажигалки для ее мужа. Муж — художник. Он разрисовывает зажигалки.

«В общем‑то муж, как ребенок», — такое говорила. Володя не чувствовал ревности. Этот муж был так же далек от Наташи, как древнегреческий Перикл, тиснутый на монете.

Более того, муж был симпатичен Володе, как все то, что выбирала она.

Володя не сек в зажигалках: разовые, вечные. Какие еще? Он поглупел от счастья. Он мог бы, конечно, сказать об этом Наташе, но зачем? А пока он насладится один:

легким кивком, плавным очертанием лица, мягкой ладошкой, наивной улыбкой.

— Посо? Посо? — радостно спрашивал он по — гречески. А ответ киоскеров не понимал. «Посо» — сколько стоит? И еще он одно слово знал: «Эвхаристо!» («Спасибо!»)

«Эвхаристо!» — за то, что Бог послал ее. Зевс? Магомед? Иисус? Наверное — первый. Он один — грешник.

«Эвхаристо!» Вот сейчас бы попробовать написать это. слово русскими буквами. Получится. Ясно, что получится! Но Володя не хотел этого делать, растягивал удовольствие. Да и суеверничал. А вдруг мимо?!

Но ведь отошел от первой своей болячки, все исполнил, как наказывал ему Альтшулер: море, влюбленность и даже олеандр.

Наташа читала мысли:

— Мне сказали наши девушки, что олеандр нельзя близко к носу держать — ядовитое растение, будет болеть голова.

— Я слышал наоборот, оно — лекарственное.

— Нет — нет, — с жаром запротестовала она. — Вот я нанюхалась и теперь хожу, как чумная, ничего не соображаю. А мне еще на свидание надо.

Она ждала, что Королев задаст вопрос. Но Володя промолчал.

— Да он… ничего… Я с ним не сплю. — И заспешила: — Он — грек, в американском универе стажировался. С ним английский учу. Ты знаешь, какие он пирожные печет? Обалдеть!

Володю не волновали пирожные. Он почуял, что‑то противно горячее заворочалось внутри. И стал натыкаться на прохожих.

— Он мне целую стопку учебников отдал. У него машина японская.

«Жалкие слова. Зачем она говорит? Хоть бы помолчала».

Он заглянул в ее глаза и не увидел вишневого цвета, карие — краска для половиц.

За Наташей к гостинице подкатила «Тойота». И Наташа легко упорхнула. Легко она делала все: брала за локоток, говорила: «Я люблю тебя». Все понарошку.

Со зла Володя со Степаном Ивановичем Бублейником суматошно сбегали в магазин электроники, купили Королеву магнитофон. Просто для того, чтобы потратить деньги и не думать о подарке жене. Словно он мстил своей жене за другую, за измену, которую сотворила дублерша Наташа. Вот ведь как паршивенько переплелось.

В коридоре гостиницы он встретился с бородатым во- логжанином Евгением Синицыным, копией писателя Белова. Он оказался довольно милым человеком, уже никого не ругал. Он затащил Королева к себе в номер. Там, в номере, на тумбочке стояла огромная, с саму эту тумбочку, бутыль вина. То, что надо для смертельно раненых мужчин.

Женя Синицын сообщил Королеву последние новости.

— А ты знаешь, почему у нас не все ездят на экскурсии? Не все были на мысе Сунион? К примеру, вот эта… Рая? Да — да — эта конь — баба? Ну и тихоня Таня?

— Откуда знать?

— От верблюда. Шубки зарабатывают!

— Как? Позволь… Коим образом?

— Известно коим. Они же привыкли душу продавать, а тело, тело проще. — Именно так — с, — по — старорежимному ответил Женя Синицын. — Отдались понтийским грекам.

Королеву стало обидно, почему, черт знает. За державу! Понтийские греки — это эмигранты с берегов нашего Черного моря, Понта Эвксинского. О них в Греции анекдоты травят, как в России о чукчах.