Невероятное нашествие медведей на Сицилию

Сейчас за стенами крепости, как у Христа за пазухой, укрывался Эрцгерцог. Эка невидаль, медведи! Пусть только сунутся, вот будет потеха. Град пуль и снарядов посыплется на их шкуры. Часовые с ружьями на плечах расхаживали взад-вперёд по крепостным стенам.

— Гляди в оба! Гляди в оба! — выкрикивали они друг другу каждые полчаса. Всё было спокойно.

Тем временем медведи шли по долине. Они распевали свои нехитрые песни и думали, что все битвы уже позади. Медведям казалось, будто ворота большого города сами распахнутся перед ними, и горожане выйдут им навстречу с лепёшками и медовыми плошками. Как не угостить таких славных зверушек! И почему бы людям сразу с ними не подружиться?

Однажды под вечер на горизонте показались башни и серебряные купола большого города. Они были ярко освещены. Видны были белые дворцы и восхитительные сады. Но перед городом неприступной скалой вставали устрашающие крепостные стены. С угловой башни медведей заметил часовой.

— Стой, кто идёт! — громко окрикнул он.

Однако медведи продолжали свой марш. Тогда часовой выстрелил. Пуля попала в лапу трёхлетнему медвежонку. Он повалился на пыльную дорогу. Всё войско остановилось, слегка оробев от неожиданности. Вожаки собрались на совет.

Смелей, медведи. Осталось преодолеть самое последнее препятствие, и всё будет кончено. После взятия крепости их ждут еда, питьё и развлечения. Быть может, в городе отыщется и сынишка Царя Леонция, медвежонок, похищенный в горах двумя охотниками. Завтра днём начнётся бой. А к вечеру будет одержана победа.

Крепостные стены высоки и крепки, как двадцать обычных стен. Сотни вооружённых до зубов воинов зорко охраняют крепость на гребне бастионов. Пушки выставили из бойниц чёрные жерла. Вечно скупой Эрцгерцог раздал солдатам для поднятия духа бочки с вином и прочим хмельным зельем. Ничего подобного отродясь не бывало. Даже в дни всеобщих праздников.

В шесть часов утра трубачи с одной и другой стороны подали сигнал. Медведи грянули свои боевые гимны и бросились на штурм. С берданками и саблями на каменные бастионы и железные ворота, спросите вы? Сверху доносился треск выстрелов, орудия изрыгали пламя и дым, слышались вопли, точно наступал конец света. С самой верхушки крепости на медведей летели огромные каменные глыбы.

— Вперёд, вперёд, мои храбрецы! — подбадривал своё войско Царь Леонций.

Но призывами делу не поможешь. Медведи были внизу, а защитники крепости наверху. Один за другим лучшие воины падали вокруг Царя замертво. Прославленных горных медведей полегло видимо-невидимо. Царь Леонций не знал, что и делать. Медведи цеплялись когтями за щели в крепостной кладке, пытаясь вскарабкаться по кромке стены. Они влезали кто на десять, кто на пятнадцать метров — пока их не сражали смертоносные пули.

Штурм грозил закончиться полным провалом.

Почему же тогда на картинке медведи забрались на самый верх крепостных стен, а иные даже залезли на крышу крепостной башни, ещё выше, чем солдаты Эрцгерцога? Ведь на картинке нарисовано всё, как было. Почему медведи как будто побеждают? Это что, шутка?

Вовсе нет. Всё очень просто. Прошло целых семь дней. После первого штурма медведи были отброшены назад с большими потерями. Они начали готовиться ко второму приступу. Один старый медведь по кличке Умелец был горазд придумывать всякие разные механизмы. Пришёл он к Царю и говорит:

— Плохи наши дела, Государь. В первый раз нам крепко досталось. Достанется и во второй...

— Знаю, Умелец, знаю... — отвечал Леонций. — Плохи дела, хуже некуда.

— Три шкуры с нас спустили, — продолжал Умелец со всей прямотой, — и ещё семь спустят, если только...

— Если только что?

— Если только не выискать с полсотни медведей, которые не боятся высоты. Изволь сам увидеть, Государь, я тут кое-что смастерил...

И повёл он Царя Леонция за семь вёрст на свои придумки смотреть.

В укромном местечке премудрый Умелец с помощью инструментов, собранных где придётся во время похода, наладил прямо-таки завод, ни дать ни взять. И соорудил он на том заводе диковинные машины. Была среди них преогромная пушка. В ней мог поместиться целый телёнок. Была там и гигантская катапульта. Были и длиннющие лестницы, и всякая прочая чертовщина.

— С такими-то штукенциями, — сказал Умелец, объяснив, для чего они нужны, — ей-ей зададим мы им жару.

И задали. Когда медведи снова пошли на штурм, Эрцгерцог даже не удосужился выйти из своих покоев — до того он был уверен, что медведи будут разбиты наголову. Он снял военную форму и облачился в белые наряды с серебристо-алыми кружевами, потому что вечером собирался в театр. А солдатам приказал выдать ещё спиртного для бодрости.

Только вина и огненной воды до утра не хватило. Вы и сами видите, чем дело кончилось.

Медведи прикатили огромную пушку и главную башню взяли на мушку. Верхом на ядре из пушки лететь всякий раз отправлялся новый медведь. (Мюнхгаузен тоже — помнишь, дружок? — совершил однажды подобный прыжок). Было и другое хитрое устройство, катапульта с одним необычным свойством: вместо камней и снарядов горящих медведей пускали в полёт парящий. Чтобы во вражеский стан приземлиться, они в небо взмывали, точно птицы, исполненные решимости и отваги, послушные взмаху пёстрого флага.

Другие медведи, точно крабы, на приставные лестницы карабкались храбро. Но глядите: в правом углу картины попадали с лестницы все до едина. От стены на расстоянии в несколько шагов обломки лестницы, тела смельчаков. Лишь один из них чудом остался жив: он еле стоит, голову обхватив, но пройдёт минута, и снова бесстрашно он бросится на штурм, в бой рукопашный. Что же, друзья, замка осада, пожалуй, проходит вполне как надо. Эрцгерцог с генералами планы обсуждают, а медведи даром времени не теряют: двадцать семь из катапульты спланировали на крышу, двадцать три из пушки полетели кто выше, и ровно столько же на стены крутые вскарабкались, лестницы подняв приставные. А что же солдаты? Кто в стельку напился и с зубчатых стен, точно тюк, повалился. Другие, забыв приказанья начальства, оставили пост боевой в одночасье и сгинули где-то в канавах и рвах. Медведи ликуют на полных правах! Вот так из-за чрезмерного самомнения Эрцгерцог снова потерпел поражение.

Глава шестая

Тем временем в столичном театре Эксельсиор на праздничное представление в честь Эрцгерцога собрался высший свет во всём своём блеске и великолепии. Семь дней назад медведей отбросили от стен крепости: чем не повод для веселья? Как не отметить такое событие! Парадный зал сверкал изысканными нарядами дам и пышными костюмами кавалеров. Среди гостей были индийский принц с принцессой, офицеры всех родов войск в парадных мундирах, князи, виконты, маркизы и баронеты. И даже сам Лангравий, хотя мы толком не знаем, кто он такой. Ещё в театре было два важных сановника персидского двора. Был там и профессор Де Амброзиус, инкогнито (вот только как оставаться инкогнито с таким лицом, которое видно за версту?). Он сидел в отдельной ложе, в гордом одиночестве. На голове у него был неизменный метровый колпак.

Программа была составлена исключительно для ублажения Эрцгерцога. Вот что в ней было:

Экзотический танец шести балерин, впридачу мавр, но только один. Несколько глотателей огня и шпаг, которые рот разевают так, что не успеешь и глазом моргнуть — многих предметов уже не вернуть. Еще тигры и львы — совершенно ручные, клоуны - глупые или смешные, акробаты, фокусники, чревовещатели, другие номера, отобранные тщательно. К примеру, диковинка: говорящие блохи в цилиндрах и перчатках! Совсем неплохо! Дрессированные лошади, тюлени учёные, слоны — их восемь — белые и чёрные. А также двадцать французских танцовщиц и... гвоздь программы, небыль из небылиц — все разинут рты, головы задрав — под куполом на проволоке медвежонок Голиаф. И нигде, никогда, хоть за тридевять земель, ты другого такого не сыщешь, поверь.

Ещё утром публика слышала, будто медведи вновь пошли на приступ. Поэтому все были слегка взволнованны. Однако появление в театре Эрцгерцога и Эрцгерцогини при полном параде развеяло опасения. Коль скоро Их Высочества соблаговолили принять участие в представлении, можно было не волноваться: дела, слава богу, идут хорошо. Играл оркестр, балерины порхали, как бабочки, а чревовещатель издавал своим чревом — к удивлению невежд, уверенных, что всё это фокус — такие звуки, какие не издают даже гробницы.

Время от времени Эрцгерцог делал знак своему адъютанту. Тот подбегал стрелой за очередным приказанием.

— Какие новости? — спрашивал Эрцгерцог.

— Всё хорошо, Ваше Светлейшество, — отвечал адъютант, не смея сказать правду о том, что всё было совсем даже не хорошо.

Музыканты продолжали играть, балерины кружились в танце, фокусник извлекал из пустых цилиндров живых кроликов, а чревовещатель вещал животом на всевозможные лады и даже пропел песенку, сорвав аплодисменты. Довольный Эрцгерцог улыбался, ему было весело. Разве всё не складывалось как нельзя лучше?

На самом деле всё летело в тартарары. Медведи уже взяли крепость и прорвались на столичные улицы.

Разгром завершился самым невероятным образом прямо в театре Эксельсиор. Под восторженные аплодисменты публики медвежонок Голиаф уже начал свой головокружительный номер. Он шёл по проволоке на высоте двадцати метров от сцены и при этом крутил китайский зонтик. Тут послышались непривычные голоса. Занавес распахнулся, и сам Царь Леонций во главе небольшого отряда вооружённых медведей появился в партере.

— Ой, да это медведи! — ахнула в ложе третьего яруса невеста Лангравия и со стоном упала без чувств.

— Руки вверх! — рявкнули звери почтенной публике.

Онемев от ужаса, все подняли руки. Кроме балерин, которые до того перепугались, что окаменели, словно статуэтки с поднятыми ножками. Так их потом и запечатлели на фасаде театра, дабы увековечить это историческое событие. Вы и сегодня можете ими полюбоваться.

Но что происходит с Леонцием? Почему, вместо того, чтобы броситься на своего заклятого врага Эрцгерцога, он уставился на медвежонка-канатоходца? Почему он тянет к сцене лапы и шатается, как пьяный?

Вот вам, ребята, загадка: кто скажет, что приключилось с Царем медведей? Почему, позабыв обо всем на свете, он шелохнуться не смеет даже? И среди всех выступающих артистов смотрит только на мишку-эквилибриста? Вспомните нашей истории начало: уверен, что мишку уже вы встречали. Вы ведь смышленые. Догадались: то не кто иной, как пропавший...

— Тони! — выкрикнул не своим голосом Леонций, узнав похищенного сынишку.

Медвежонок тоже распознал голос отца, хотя прошёл не один год. От неожиданности он оступился и чуть было не сорвался вниз. Но Тони был прекрасным артистом. Он тут же восстановил равновесие и продолжил опасную прогулку по проволоке, не забывая вертеть китайский зонтик.

— Папа, папа, — лепетал в ярких лучах прожектора славный медвежонок, которому дали это несуразное имя — Голиаф, чтобы собирать побольше зрителей.

Вдруг послышалось: — Бах! — и все подскочили на месте. Эрцгерцог сразу всё понял и решил отомстить. Он выстрелил в Тони из своего безотказного пистолета с агатовой рукояткой, украшенной драгоценными камнями! А ведь он мог сразиться с Леонцием, своим главным противником. Но нет, Эрцгерцог гораздо хуже, чем о нём думают. Он задумал убить сына Леонция.

Вот беда, так беда! Не станем описывать последовавшую суматоху, чтобы не терять времени. Поднялся страшный крик, посыпались проклятия, послышался плач. Медведи, находившиеся в партере, немедленно открыли огонь, изрешетив пулями Эрцгерцога. Тот рухнул, сражённый наповал. По залу распространился едкий запах пороха. Старым солдатом он даже приятен, а вот придворные дамы и фрейлины от него чихают.

А что же Тони? Увы, он ранен и летит вниз головой на сцену, где стоят окаменевшие балерины. Он упал и лежит без чувств. Отец спешит ему на помощь.

Прижимая к груди любимое чадо, Царь Леонций слёзы над ним проливает и, горем убитый, так причитает: «Мальчик мой, зачем судьбе было надо, чтобы я столько тебя искал, а, встретив, снова тебя потерял?» И Тони, открыв глаза, наконец прошептал: «Всё кончено, прощай, отец». Словно ребёнок, Царь зарыдал и опять в отчаяньи сына позвал: «Не надо, Тони! Тебя спасут. Теперь мы вместе. Я с тобой, я тут. Мы тебя вылечим. Не умирай! Жизнь будет снова похожа на рай».

Рай? Никто в него уже не верил. У всех на глазах были слёзы. Вельможи и сановники молча обнажили головы. Даже у профессора Де Амброзиуса — вы только посмотрите, — даже у него подрагивала борода. Неужели наш медвежонок умрёт? Неужели все старания его отца были напрасны? Неужели это несчастье омрачит великую победу? Неужели судьба окажется такой жестокой?

Три-четыре, всё сначала. В тишине большого зала над всеми нависли мрачные мысли.

Глава седьмая

И вот, когда медвежонок лежал, обагрённый кровью, а Царь Леонций обливался слезами отчаяния, когда при виде этой ужасной сцены публика застыла на своих местах, испытывая жалость и смятение, когда в главном театре столицы, стены которого знавали только пение, музыку и аплодисменты, воцарилось тягостное молчание — в приоткрытое окошко влетела голубка и весело закружилась над залом.

Это была голубка добра и мира. Она многое повидала на своём веку. Голубка думала, что явилась в нужный момент. Ей хотелось вместе со всеми отпраздновать обретение похищенного медвежонка. Но приглядевшись к лицам, она поняла, что случилась беда. Наконец она увидела Царя Леонция. Он прижимал к груди раненого сына.

Голубка смутилась. Видно, она прилетела не вовремя. Публика смотрела на неё с явным неодобрением. Как быть, улететь? Или забиться в тёмный угол? Вдруг голубку озарило, и она села прямо на верхушку колпака, венчавшего голову профессора Де Амброзиуса. Охваченный волнением, тот не отрывал глаз от печальной сцены.

Тогда все взоры обратились на старого звездочёта. Царь Леонций тоже смотрел на Де Амброзиуса. И Де Амброзиус перевёл взгляд на Царя Леонция. Одна и та же мысль завладела всеми, кто был в театре: только волшебник одним взмахом волшебной палочки мог спасти медвежонка. Так что же он медлил?

А медлил он оттого, что после истории с мольфеттанскими кабанами у него в запасе оставалось одно последнее заклинание. И если он использует это заклинание, то прощай славное поприще волшебника. Он снова превратится в несчастного старикашку, к тому же весьма отвратного на вид. Если же он захворает, придётся и ему принимать все эти противные лекарства, как простому больному. А так бы он излечился по мановению волшебной палочки. Можно ли было требовать от него подобной жертвы? У Царя Леонция имелись свои счёты с волшебником. Но он был очень скромным и не осмеливался просить чародея о таком подарке. Он лишь молча смотрел на Де Амброзиуса.

Тут в тишине огромного зала что-то тихонечко застучало, словно маленькое сердечко. Это голубка, севши беспечно к профессору на высокий колпак, клювом стала долбить его так, точно хотела сказать: «Мудрец, да есть ли сердце у тебя, наконец? Ты слишком занят самим собой, надо о других подумать порой!»

Вы, конечно, этому не поверите, скажете, что все это выдумки, что такое бывает только в сказках и так далее и тому подобное. Однако при виде умирающего медвежонка звездочёт почувствовал угрызения совести за все свои подленькие делишки, которые совершил в порыве ненависти к Царю Леонцию и его медведям (вспомните призраков и Котищу-Страшилищу!). Что-то кольнуло его изнутри. А может, он и впрямь загорелся желанием сделать доброе дело или просто отличиться, стать эдаким героем. Вынул он из своего халата волшебную палочку — ох и жалко же ему было! — и начал кудесить, в последний раз в жизни. Де Амброзиус мог добыть себе златые горы и роскошные замки, стать королём, императором, разгромить армии и потопить флотилии, жениться на индийских принцессах. Он мог бы заполучить всё, чего только душа пожелает, не пойди он на такую жертву. Но вместо этого он медленно изрёк заклинание, чеканя каждый слог:

Фарете финкете симорэ